Отголоски тишины

           1

           Занавески шевелил ветерок и в комнате, постепенно становилось прохладней. Настолько, что бутылка в руке слегка подрагивала. А может это нервы?
            Я отошел от окна в освещенный настольной лампой круг и голосом, требующим объяснений, сказал:
           - Кто это был?
           Нервы были действительно не к черту. Книга не шла и денег, которые заплатят за нее, едва ли хватит на уплату долгов. Каждую неделю звонил агент, торопил, умолял, грозил, напоминая, что сроки сдачи поджимают. И слышал в ответ – все отлично. Я бросал трубку и продолжал пить. Книга продвигалась и правда отлично – тридцать слов в неделю, тридцать слов откровенного мусора. Я стал раздражительным и грубым. Я стал совершенно другим человеком.
           - Что?
           Она скинула туфли, поправила волосы, сбившиеся на глаза, положила куртку на спинку кресла и только после этого обратила на меня внимание. Она улыбалась. Ее зеленые глаза были полны самых разнообразных эмоций, и, прекрасно зная какое опасное оружие этот взгляд, я твердо решил оставаться непреклонен.
           Улыбка сменилась гримасой отвращения.
           - Ты опять...
           - Да, а чего ты ожидала?
           - Тебе не противно, каждый день ломать комедию?
           - Не отвечай вопросом на вопрос. Кто был в машине?
           Она достала сигарету из лежащей на столе пачки, сделала две затяжки. Мне хотелось подойти ближе обнять, почувствовать вкус ее губ. Тех самых губ, которые всего четверть часа назад...
           - Ты, что теперь шпионишь за мной? – она раздавила остатки сигареты в стеклянной пепельнице. – Это был старый друг. Доволен?
           - И ты всех друзей целуешь в губы?
           - Опять перебрал?
           - Скажи правду, завела себе прыщавого трахаля?
           Она стала похожа на раненую тигрицу – красивую и столь же опасную.
           - Заткнись!
           Я все же подошел ближе и, стараясь не повышать голос продолжал:
           - Скажи правду. Я пойму.
           - Пошел ты со своим пониманием. Раньше нужно было понимать, во что ты превращаешь нашу жизнь.
           - Не вини меня в том, что тебе...
           - ...еще хоть слово.
           - И что? Позовешь своего дружка?
           - Протрезвей!
           Она схватила куртку, я схватил ее за локоть, притянул к себе.
           - Скажи, что это было, но больше не повториться. Скажи, я поверю.
           - Отпусти.
           - Я люблю тебя, черт возьми! Я готов поверить любому твоему обещанию.
           - Пусти.
           Я ее любил. Найти описание такой любви в наборе скупых фраз невозможно. Любить, страдать от обиды и желать, безумно желать быть всегда рядом. Так любят сумасшедшие, и ревнуют одержимые.
           Гнев в зеленых глазах. Глазах кошки, готовой выпустить свои коготки. Она вырвала локоть. Хотела что-то сказать, но молчала, надевая куртку. Молчал и я. Молчал добрых две минуты пытаясь найти нужные слова. Не нашел.
           - Неужели он так хорош в постели? Что он такого умеет, чего не умею я?
           - Не строить из себя идиота!
           Она присела, завязывая шнурки на кроссовках, волосы, непослушными локонами снова сбились на глаза.
           - Теперь я еще вдобавок и идиот, может он...
           - Ты можешь заткнуться?
           - Нет, черт возьми, не могу. Я только не понимаю, кого винить?
           - А то ты сам не знаешь?
           - Винишь меня? Конечно это проще всего. Я дерьмо.
           - Хватит строить из себя жертву. Ты как истеричная баба. Ты всегда будешь думать только о себе! И, похоже, никогда этого не поймешь.
           - Не пойму, чего? Что эгоист, что люблю только тебя или...
           - То, чего не стоило делать. А может и поймешь. Когда будет слишком поздно.
           Я засмеялся. Сделал несколько глотков из бутылки.
           - Я не сплю с первым встречным.
           - Ты прав. Ты спишь со своими книгами и бутылкой водки… Алкоголик паршивый!
           - Шлюха.
           Дальше произошло то, что и должно было произойти – она врезала мне по морде. Не манерной пощечиной как это обычно делают дамы из старых фильмов. Отлично приложилась кулаком. Я едва не потерял равновесие, рот наполнила кровь из рассеченной десны.
           - И что теперь? – когда она дошла до двери мой голос сорвался на хриплый визг – Уйдешь к этому ублюдку?
           Жест с поднятым вверх средним пальцем говорил сам за себя, но все, же добавила:
           - Говнюк!
           Дверь хлопнула. В отчаянии я запустил в деревянный косяк бутылкой.
           - Ну и катись!
           Звон разбитого стекла заглушил шепот. Ветер шевелил занавески. Приглушенный рев мотора. Тишина и одиночество. Я сполз по стене и, сдавив голову руками, беззвучно заплакал...


           2

           Нью-Йорк. Осень. Нелегко найти свободную комнату в приличном отеле. И черт с ним, для моего замысла сойдет и дешевая комнатка в мотеле. Чтобы осуществить задуманное, я купил пистолет – хромированную девятимиллиметровую «Беретту». Восемь патронов в магазине и один в стволе.
           Я сидел на продавленной кровати и держа оружие в руке, пытался связать все лоскутки своей никчемной жизни, перед тем как распрощаться с нею навсегда.
           Прежде хотел нажать на спуск где-нибудь вдалеке от шума большого муравейника, но быстро передумал, осознав, что пока мое тело найдет полиция, звери оставят лишь обглоданные кости. Перспективу стать чьим-то обедом, сменила заманчивая идея напиться и выпустить себе мозги в комнате номер шестнадцать гадюшника с громким названием - «Георг VI».
           Конечно, администрация не будет в восторге.
           - Плевать на администрацию... Пусть думают, что не устроил их паршивый сервис.
           Воображение, маленькая раковая опухоль воспаленного сознания, уже рисовало картину безысходности... Кровь на ковролине. Тело в луже крови. Кровь и серые кусочки мозга на обоях. Полицейские, щуплый администратор, горничная-латинос и несколько зевак. А за окном утро и Нью-Йорк только – только просыпается. Зарисовка для дешевого детектива.
           Или комедии?
           Черной комедии Риччи/Тарантино. Когда-то я любил такие фильмы. Пока сломанная реальность не превратила мою собственную жизнь в черно-белый стоп-кадр, а я стал декорацией. Марионеткой, у которой отобрали право голоса, право бороться и право побеждать. Даже пистолет казался реквизитом. Интересно, он вообще стреляет?
           В глубине души умирать было дико страшно. Желание дышать всегда превосходит боль от каждого вздоха. Приставив ствол к виску, я закрыл глаза и начал считать до десяти.
           Один. Ветер шевелит занавески...
           Два. Администратор трясется от страха и бежит вызывать полицию.
           Три. Первый день в Париже. Мне двадцать шесть, я молод и амбициозен. С друзьями отметили мой приезд в ночном клубе. А потом втроем загремели в участок. Как часто воспоминание об этом вызывало смех? Сейчас по моим щекам текли крупные соленые слезы.
           Четыре. ОНА...
           Пять. Ее зеленые глаза...
           Шесть. Ее темные волосы.
           Семь. Ее губы. Первое свидание. Первая ночь. Ее тело, ее запах, нежная кожа.
           Восемь. Боль...
           Я зажмурился до боли в глазах. Да и о чем жалеть – через две секунды они мне уже не понадобятся. Слезы потекли уже ручьем. Я резко выдохнул.
           Девять. Что-то неуловимо ускользнувшее из памяти не дает покоя.
           Палец лег на курок и сердце сжалось в комок.
           Де...
           Звонил телефон. Призрак уже казалось недосягаемой реальности. Курок мягко вернулся в исходное положение, воздух пробился в легкие и, замершее на секунду сердце вновь задергалось в груди. Звонил телефон. Что я скажу? Извините, дайте прикончить себя, поговорим в другой жизни. Жду с нетерпением в Аду...
           Звонок настойчиво повторился.
           - Твою мать!
           После холода стали, телефонная трубка казалась теплой и приятной. Пистолет отвратительно блестел в свете настольной лампы, словно спрашивая, отчего задержка. Секунда отделяла меня от вечности, но секунду спустя мозг уже панически боялся бездны притаившейся на дне ствола. Похоже на быстро выработанный иммунитет к желанию умереть.
           Мысли путались. Гнев и раскаяние, любовь и боль, картина Апокалипсиса, на полотне отдельно взятой души.
           - Алло!?
           Собственный голос звучал неузнаваемо. Я проглотил комок слизи и непроизвольно кашлянул.
           На другом конце провода незнакомый мужчина кашлянул в ответ, извинился и смущенно добавил:
           - Мне пришлось слегка отлучиться… а у Вас тут такое. Скажите, что произошло? Почему Вы решили совершить самоубийство?
           Какого хрена? Я оглядел комнату. Скрытая камера? Ну конечно, снимают порно с постояльцами в главных ролях: крепкий семьянин за сорок и малолетняя проститутка – отличный бизнес. Не хотят испортить имидж пьяным самоубийцей?
           - Какого хрена? В комнате камера? Кто ты черт возьми?
           - Не уверен насчет камеры… - снова смущенный кашель, - вообще мой звонок Вам, является нарушением целого ряда правил…
           - Плевать, - я разрывался между пьяным любопытством и яростным желанием бросить трубку, найти звонившего и пристрелить… ну или набить рожу, - Кто? Черт. Ты? Подери. Такой?
           - Ваш Ангел-Хранитель… Мне очень неловко. Последний раз, перед тем как отлучиться, я видел Вас подавленным ссорой с любимой женщиной, но без мыслей о самоубийстве. Что случилось за это время? Ваша жена, где она сейчас?

           3

           - У нас будет ребенок.
           Медиатор извлек блеклый стон из струны. Ладонью я заглушил испорченное вступление из «Звуков тишины» [1]  и отложил «страт». Мое лицо выражало всю глупость промелькнувшим мыслей.
           Я сказал:
           - Черт!
           - Отлично сказано…
           - Да… то есть я не о том…  - она уже собиралась взорваться. – Это долбанное вступление - почти получилось.
           Я с улыбкой говорил о своих попытках играть на электрогитаре – занятие для парня с полным отсутствием музыкального слуха, более чем идиотское – но думал совсем о другом. Я думал, как сейчас прекрасно ее лицо, лицо женщины, осознавшей свое материнство. Два года назад, добрый доктор в белоснежном халате вынес приговор – бесплодие. Он ошибся? Или?
           - Ты не шутишь?
           - Звонили из клиники. Анализы положительные… Не веришь мне, позвони доктору.
           - Господи… о чем мы говорим? Это же чудо!
           - Кого бы ты хотел?
           Она обняла меня за талию и прижалась щекой к плечу. Запах ее волос. Я еще не успел свыкнуться с самой мыслью отцовства. Мечтал им стать, но вот сам факт как-то не доходил до сознания. Сознание заполняли низменные в своей простоте желания и ощущения – желание прикоснуться к ее бархатистой коже на спине, ощущение ее легкого дыхания на шее. Вопрос о малыше выбивался из общего потока восприятия:
           - А ты?
           Она засмеялась. Оттолкнула меня и мечтательно запрокинув голову упала в глубокое кресло.
           - Хитрец! Я первая, между прочим, задала тебе вопрос… Ты точно не еврей?
           - А ты антисемит? – я сел на подлокотник и принялся щекотать ее. – Фрау Гитлер?.. Хотя это уже перебор. Не хочу сына с маленькими усиками и желанием захватить весь мир.
           - Отстань…
           Я сел на пол рядом креслом и перестав дурачиться сказал:
           - Не могу до сих пор в это поверить. Но думаю всю сознательную жизнь я мечтал воспитать сына.
           - Мальчика получишь в следующий раз.
           - Почему?
           Ее маленькая ладошка хлопнула меня по макушке. Потом перехватила мою руку с незажжённой сигаретой. Где-то в глубине сознания заворочалась ревнивая мысль, что теперь все внимание мы будем уделять ребенку, а с моими привычками уже сейчас начнем бороться. Но эта мысль звучала так мелочно и пошло наряду с переполнявшим меня счастьем, что тут же затаилась.
           - Потому, что это не распродажа в супермаркете, два товара по одной цене. Мне рожать, а я хочу родить маленькую, красивую девочку. Мальчик подождет.
           - И когда мы сможем узнать?
           - Думаю, – она пожала плечами и наморщила носик, - совсем скоро. Ты так этого хочешь?
           - Чего?
           Ее рука слегка дрогнула в моей. Наши взгляды встретились.
           - Узнать, мальчик или девочка? – зеленые глаза скрывали за радостным что-то чужеродное – Может мы слишком торопимся?
           - Все будет хорошо…– я потянул ее руку, заставил подняться – Отметим? Сходим в ресторан, напьемся апельсинового сока, а потом… Тебе ведь еще можно?
Она улыбнулась, захихикала. Коснулась губами моей небритой щеки:
           - Даже нужно… но не сейчас. У меня важная встреча.
           - Встреча? Работа? Ты ведь беременная?!
           - Какой ты глупенький. Мне действительно нужно бежать. Отметим вечером. Хорошо?
           Желания противоречили друг другу. Хотелось схватить ее и не отпускать. Одновременно с тем я жаждал одиночества. Одиночества в пустой комнате, где каждый предмет – легкие занавески, письменный стол, темно-вишневый «стратокастер» - выглядел привычно и совсем иначе. И я знал почему?!
           Меня не было в той комнате. Физически я продолжал сидеть на полу, после того как входная дверь тихо захлопнулась за ее спиной, а мое сознание уже с головой окунулось в омут рожденных воображением образов. Два года спустя вернулось желание писать. Новая идея, крохотная и невзрачная, но несущая в себе семя чего-то большего, готового вот-вот лечь словами на бумагу.
           Я взял гитару, набросил ремень, крутанул регулятор громкости и прикоснулся к струнам. В сто первый раз попытался исполнить вступление знакомой композиции. Пальцы повторяли заученные движения, но мелодия зазвучала не так, как пятнадцать минут назад…


           4

           Кожа на костяшках побелела – я до боли сжимал проклятую трубку телефона, пока мой собеседник стеснительно покашливал. Больной ублюдок.
           Хлебнул из початой бутылки и сказал:
           - Она умерла.
           - Мои соболезнования. Кажется, в мое отсутствие многое произошло.
           - Да… - я потянулся за сигаретами, - можно один вопрос?
           - Если он не будет противоречить…
           - Где ты шатался все это время? Ангел, мать тебя через одно место, мой хранитель.
           - Все время? Ох, простите, сколько прошло после кончины Вашей жены?
           - Одиннадцать. Одиннадцать, долбанных месяцев…
           По стеклу, размазывая розовый блеск неоновой рекламы, стекали крупные капли дождя. За холодной пеленой тишины слышались звуки города, который никогда не спит. Тишина растворялась в гуле спешащей толпы, скрывалась в темных проулках, а совсем рядом за тонкой стеной старенький «Орион» пугал тишину похабными стонами платного канала.
           - Я глубоко сожалею. Время смертных слишком скоротечно. Но Вы продолжали жить, а теперь вдруг решились совершить самоубийство?
           - Осточертело человеческое лицемерие. Знаешь сколько раз за год, пришлось услышать слова: «Я глубоко сожалею. Я соболезную. Мне очень жаль»? А при этом всем говорившим глубоко насрать. Сто раз высказанное сочувствие с каменным лицом, не становиться таковым! Это еще больней, черт возьми, чем слышать честное: «Мне насрать, по хрену, плевать!»
           - Такова человеческая природа, проявлять сочувствие, не всегда искренне, порой не испытывая должных чувств.
           Стоны за стенкой стихли, по коридору грузным эхом прокатились тяжелые шаги. Уверен рядом с мужчиной тихо шагала худенькая проститутка, работающая ради дозы кокса или «ширева» потяжелей. Рано постаревшее лицо, едва прикрытые косметикой мешки под глазами, бледное лишённое природного румянца лицо… Мое проклятие. Видеть то, чего нет на самом деле. Проклятие, которое помогло написать несколько книг.
           - Человеческая природа? А ты? Как и человек, слеплен из того же дерьма? По образу и подобию? На кой черт звонишь сейчас, когда ничего не изменить?
           - Честно, даже не знаю на какой из Ваших вопросов ответить. Более того я не должен и не могу на них отвечать. Понимаете, Ваше решение совершить самоубийство, очень серьезно отразиться на моей карьере. Потому прежде всего, - он замолчал, подбирая слова, - я должен узнать причины.
           - Господи… Ангел-Хранитель – карьерист и неудачник. Звучит как издевательство. Тебя можно уволить?
           - Думаю это невозможно. Технически…
           - Тогда хоть скажи, что мне теперь делать дальше?
           - Продолжать начатое… - он закашлял, в последний раз, - А я хочу распрощаться. И еще раз принести свои глубочайшие извинения.
           - Эй, постой… - но трубка ответила длинными гудками, - Я свихнулся, черт, съехал с катушек.
           Водки осталось на глоток. Я допил и закурив, облазил номер. Ощупал стены. Заглянул под кровать, в душ. Не поленился напоследок отвернуть решётку вентиляции. Телефонный кабель в розетке, никаких камер, микрофонов – не нашел ничего бросающегося в глаза. Накинул куртку и прихватив пистолет спустился вниз.
           За стойкой все тот же прыщавый администратор зевая глазел дешёвое шоу по кабельному. Заметив меня, он спросил:
           - Что-нибудь нужно, сэр?
           - В номер шестнадцать кто-нибудь звонил?
           - Во сколько, сэр? – он раскрыл толстую тетрадь.
           - Только что.
           - Нет.
           - А напрямую, в номер, можно дозвониться?
           - Конечно, если звонящий знает телефонный код. Мы не распространяем такую информацию, но полиция…
           Я не стал дослушивать его рассуждения, сухо поблагодарил и вышел на улицу.

           5

           Мокрый от дождя асфальт блестел, отражая разноцветный неон, желтый свет фонарей и черное ночное небо. Дождь притих, продолжая моросить. Куртка намокла, намокла и сигарета – дым стал приторным и не докурив я бросил окурок в урну, полную дождевой воды.
           В Нью-Йорке почти восемь миллионов жителей. Современный Вавилон. Белые, негры, латинос, арабы. Я не знаю какого хрена сотни, из них шатаются каждый день по ночным улицам. Но знаю наверняка другое – в городе восемь миллионов, которым «плевать». Им плевать на мою тощую фигуру в мятых джинсах и поношенной ветровке, слишком тонкой для промозглой осенней погоды. Даже рассказав свою историю, в ответ я услышу лаконичное – отвали – более грубое – да пошел ты – и, если особо повезет - получу по физиономии.
           И это прекрасно. Никакой фальши, никакого лицемерия.
           Я порылся в кармане, нырнул под пластиковый навес. Снял трубку таксофона и начал обратный отсчет бросив первые десять центов. Знакомый голос ответил почти сразу. Мы обменялись приветствиями, после чего я сказал:
           - Знаешь, я закончил книгу…
           - Не шутишь? Ту самую?
           - Нет – не шучу, и да – ту самую.
           У ног пристроился рыжий кот. Он делал вид, что не замечает моего присутствия. Но усатая мордочка выглядела недвусмысленно – кот хотел жрать и ждал от меня соответствующего сочувствия. Говорят, у кошек девять жизней – мне кажется полная чушь, - даже если так, то рыжий половину успел растерять, раз надеялся получить от меня сытный ужин.
           - Позволишь оценить?
           - Вчера я отправил все черновики и оригинал рукописи в контору на Манхэттене.
           - Прекрасно. Как думаешь? Выстрелит?
           Я смотрел на кота и подумал, что сам не ел довольно давно. Думал - нужно сменить гардероб или найти местечко потеплей, но о чем я точно не собирался размышлять – какой успех ожидает мой восьмой и последний роман.
           - Нет. Роман слабый… Сам увидишь.
           - Как скоро?
           - Мой агент тебе позвонит. Через неделю.
           Он повторил свое любимое «прекрасно», и закончив обещанием встретиться и обсудить детали контракта попрощался. В случае моей смерти, этот роман сделает агента богачом, а издатель получит неплохую бесплатную рекламу. И тоже станет богачом. От этих мыслей меня замутило. Нужно, что-нибудь съесть. Я посмотрел на кота, но того и след простыл. Умный парень - почувствовал, от кого не стоит ждать чего-то хорошего. А может ему было просто плевать?
           Что у меня осталось – воспоминания, горсть мелочи и пистолет?
           Воспоминания? Помню тот вечер. Я также брел по улице, бесцельно, не зная куда идти. Задавал вопросы. И не находил ответов, терзая свою память.
Помню, как звонок вырвал из хмельной полудремы. Как неохотно встал с дивана и снял трубку. Бесцветный хриплый голос долго представлялся инспектором дорожной полиции и в глубине души я знал к чему весь этот серый разговор.
           Знал, что после нашей очередной ссоры, она села за руль. В гневе, не обращая внимание на плохую погоду решилась ехать в Ричмонд. К матери. Я знал, что на дорогах плохая видимость. Из-за наледи многокилометровые пробки, и потому, чтобы не провести всю ночь в машине, она свернет с автострады. Я сам советовал поступать так прошлой зимой.
           - …не справилась с управлением…
           Она обожала свой ярко-красный «жук», выжимая из машинки все соки. Шесть лет я уговаривал сменить старую «букашку» на что-то более просторное и тем более безопасное. Она лишь смеялась в ответ, уверяя, что на другой машине не сможет так лихо разгонятся до сотни.
           - …пробила ограждение и загорелась…
           Даже разорвись в метре от уха шутиха, я все равно ничего бы не услышал. Словно под толщей воды, все звуки утонули в тишине.
           Помню, как отвечал на вопросы полицейского инспектора, как ехал на такси в морг. Помню мельчайшие детали той пятницы, кроме…
           Куртка совершенно промокла. Я прошел через грязный переулок и оказался на удивительно тихом бульваре. Яркость неона померкла, угасли шум и суета – серые стены многоэтажек, освещенные тусклыми квадратами окон и несколько одиноких фигур в полумраке. Мне по-прежнему хотелось есть, хмель почти выветрился, а тело изнывало от усталости. Я продолжал идти, пытаясь вспомнить ускользнувшую деталь.
           После формальностей с опознанием тела, я забрел в знакомый квартал. Наше первое свидание – ужин, глупые разговоры, поцелуй – мы провели в «Мираже». С «Миража» все началось…
           Небольшой ресторанчик - три больших окна на фасаде светились домашним уютом, я почти прошел мимо, но этот свет привлек внимание. Он напоминал о давно забытом. Точно такой же и болезненно другой. Я долго стоял у светофора и не решался подойти ближе. За стеклом обшитые деревом стены, столики покрытые белоснежной скатертью. Теплый свет светильников манил. Я пересек пустынную дорогу и замер перед окном.
           Внутри двое посетителей – темноволосая девушка спиной к окну, старик в пол оборота у самого входа. Что я здесь делаю? Пальцы коснулись рукоятки пистолета. Старик расправлялся с десертом. Девушка покручивала на блюдце остывающую чашку с кофе. Вместе в зале ресторана – они одиноки. Я одинок.
           Я достал «беретту», снял с предохранителя. Старик видимо уже смирился с одиночеством и закончив с десертом подозвал официанта. Девушка напряженно ожидала. Она обернулась, увидела меня. В ее зеленых глазах сверкнул и быстро потух радостный огонек. Улыбнулась. Потом заметила пистолет. Мне не слышно слов, но девушка что-то говорит, старик тоже смотрит на меня – ему плевать, официант испуган и сжимается в комок ища спасение за столиком. Я поднимаю пистолет и вижу их напряжение. Теперь мы, - девушка, старик, официант, я с пистолетом в руке – не одиноки. Мы стали частью одной истории…
           Наконец мне понятно, что так не давало покоя. Маленькая деталь – я не мог вспомнить, чем закончился тот день, когда она умерла. Но теперь – это не важно.
           - Здравствуй тьма, мой старый друг.
           Я приставил ствол к виску.
          
           [1]  Имеется в виду популярная композиция «The Sound of Silence» фолк-рок дуэта Simon & Garfunkel, 1965 года (прим. автора)