Апрель. Цветень

Романтически-трагическая история(14+) о дружбе и любви, вере и суевериях.
* * * * *

   Наконец-то настоящее тепло!
   По ночам ещё бывают заморозки, но уже к обеду слепят солнечные зайчики от множества луж и журчащих ручьёв. Рыхлые льдины осевшего снега доживают последние дни под стогами подгнившего сена и остатками поленниц, у северных стен домов и сараев, в узорной тени кустов, пьянящих ароматом набухших почек. Крошечные солнышки цветов мать-и-мачехи рассыпались вдоль подсыхающих заборов, на солнечных взгорках остро пахнущие травинки зелёной щёточкой пробили парящую землю, а в оттаявшем березняке серые сугробы сменились белоснежными цветами ветреницы, зябко дрожащими поверх затейливо-резных листочков.

   От влажного ветра всё шуршит и колеблется: и затейливое кружево ещё голых ветвей, и не просыхающее бельё на верёвках, и лёгкие шторы, нечаянно выпорхнувшие в раскрытые навстречу весенней свежести окна. Несмолкаемый птичий гам врывается в них спозаранку, лишая покоя и тревожа неосознанными желаниями… А птицы, словно очумевшие, – не боясь ни кошек ни собак, ни людского гомона ни гула машин – с утра до вечера снуют в поисках стройматериалов и укромных мест для гнездовий.
   Особенно отчаянные воруют прутики у своих зазевавшихся соседей, таскают пух и перья из зловонных курятников, дёргают шерстинки из спин и хвостов задремавших на сухом припёке утомлённых любовью котов.

   Апрель пьянит, блестит и щебечет!
   Тела и души наполняются живительной радостью обновления, любовью к очнувшемуся от спячки миру, желанием нежности и внимания к себе…

*   *   *

   В маленьком посёлке Цветень – или большом селе, кому как угодно, – жили размеренно, знали друг друга, если не по имени, то хотя бы в лицо, и редкие яркие события пересказывали из поколения в поколение как повод для гордости или в назидание. Потому, ещё долго будут вспоминать историю двух подружек, что стали основательницами запретного апрельского обычая…
   Две девчонки, Лёля и Нюся, не только одноклассницы, но и соседки, обречены были на дружбу «не разлей вода». Так оно и было – от рождения до пятнадцатой весны…
Но, всё по порядку!

   Когда-то богатое, село Цветень раскинулось вдали от шумных дорог на южном краю широкой равнины, что лесистыми уступами спускалась к далёким песчаным отмелям холодного залива.
   Небольшая речка Горянка – изгибаясь туго натянутым луком – отделяла сухую равнину от непролазных болотистых лесов. В реке в изобилии водилась рыба, и не только серебристая плотва и пестрые окуньки, но и юркие щучки, нежная форель, а по весне спешила куда-то в верховья душистая корюшка, путаясь в прошлогодней траве залитых половодьем лугов.

   В те времена, село состояло из одной улицы, и пёстрой змейкой-медянкой извивалось между тучных огородов от пешеходного Горелого моста до политых потом каменистых полей. За ухоженными полями редколесье незаметно переходило в Мшиное болото, которое непроходимыми топями преграждало путь в сторону относительно далёкого моря.
   Деревянный Горелов мост когда-то назывался Горюным, по имени высоченного лысого холма – Горюн-камня, на противоположном берегу реки. Мост неоднократно, ещё в стародавние времена, жгли ревнивые мужья накануне Ивана-Купалы, дабы неверные жёны не искали себе приключений в зарослях на склонах холма, почитаемого священным «местом силы».
   Сгоревший мост вскоре восстанавливали, уж очень богаты на удивленье опрятные и сухие леса за Горюн-камнем – земляникой и грибами, орешником и малиной, всякой птицей и зверьём: белками, зайцами да лисами, водились и куницы и косули, а особенно смелые охотники могли повстречать лося, волка, а то и медведя… В иных лесах, сырых да тёмных, повстречать можно было разве только лешего с кикиморой!

   С приходом цивилизации, в виде «разбитой» шоссейки и бетонных столбов с постоянно обрывающимися проводами, патриархальное село Цветень съёжилось до посёлка «городского типа».
   Разномастные частные домики сбежались к асфальтированной площади, огороженной тремя казёнными светло-серыми пятиэтажками, чёрной водонапорной башней и – тёмно-серой от времени – деревянной церковью, покосившейся на бок, словно отшатнувшейся от «нового мира».
   Фантазёры утверждали: с плоских крыш пятиэтажек, что аккурат на уровне креста, в ясную погоду – над лесистым горизонтом – видна тоненькая ниточка Балтийского моря. А может быть, им это только казалось, но туманы и дожди приходили с той стороны, и мечтателям мерещился запах соли, водорослей и дальних странствий...

   Большинство мальчишек посёлка мечтали стать моряками, но подрастая, становились лесниками, скотниками и трактористами, а девчонки… Были и те, что вероятно становились русалками, потому что – выпорхнув за родительский порог – уже никогда не возвращались или возвращались с приплодом от «поматросивших и бросивших».
   Подкормившись и «поулюлюкав» недолго над нежеланным приплодом, молодки вновь пропадали как-то вдруг, чтобы не вернуться уже никогда или, всё же вернувшись, осчастливить брезгливым трудом коровник да свинарник, найдя успокоение с лесником, скотником или трактористом...
   Моряки и морячки в Цветень не заплывали. Да и чтобы им делать – среди скудных полей с капустой и турнепсом, рожью и льном – в посёлке, где современная цивилизация жила лишь в одном здании, совместившем школу и администрацию, а работу можно было найти только в лесничестве или на ферме. Ведение собственного хозяйства – с непременным уходом за скотом и огородом – не считалось за труд, а было насущной необходимостью.

*   *   *

   Лёля и Нюся, вернее – Ольга и Аннак, не Анна, а именно Аннак, хотя в классном журнале и стояло "Анна", жили километров за семь от школы и за два до крайнего дома посёлка. Об их семьях, когда "улицу" переселяли в пятиэтажки, похлопотать было некому; новосёлы свои дома разобрали и пустили кто в какое дело, два старых дома оказались «на отшибе». Никому не нужна была и старая дорога – зимой забытый просёлок был засыпан снегом «по ноздри», слякотными весной и осенью расползался под ногами суглинком, в темноте освещался только звёздами... Каково было школьницам?!
   Но девчонки «дотянули» до выпускного класса! И прежде всего потому, что держались пАрой, вернее – вынуждены были поддерживать друг друга. К тому же, каждая из них была отторгнута сверстниками и каждая по своей причине...

   Ольге, то есть Лёле, не повезло с родителями… Нет-нет! Любили они её беззаветно и давали всё, что могли! Но могли немногое…
   Мать Ольги онемела в младенческом возрасте. Заползла с голодухи, бесштанная и сопливая, корове под вымя, а та её и лягнула. Нашли ребёнка не скоро и в беспамятстве, стали уже и саван готовить, но девчушка очнулась! Увидав родные лица, разулыбалась и «загулила»… С тех пор так и «гулит»: язык есть – а слова не вымолвит, уши есть – а ничегошеньки не слышит. Коров боится, молока не пьёт и домашним не даёт. Работу нашла на ферме в свинарнике – растит визгливых поросят, вечно чумазая и вонючая, как и они.

   Ольгин отец глухим родился, потому и говорить научиться не смог. Судачили, что его мать «до сорока годов не могла забрюхатить» потому, что согрешила с мужем сестры своей; та повела соперницу на болото, дескать, за клюквой, да и не вернулась… Мшиное болото бездо-о-онное.
   И родился мальчонка, лишь, когда развела судьба греховодников – задрала медведица неудачливого охотника. А может быть, это первая жена его подкараулила да от великой любви и «примяла»…  Ох и убивалась вдовица безутешная! А через полгода родила сына, глухого и глазастого, словно испуганного ещё в материнской утробе.

   Удивительно, как природа гармонична и милостива. На весь посёлок – двое глухонемых, словно рождённых друг для друга! Предсказуемо рано они создали семью и впустили в мир чУдную девочку.
   Ладненькая, белокожая и румяная, с тёмной косой и бровями вразлёт, лучиками мохнатых ресниц над лукавыми глазами цвета молодой листвы – хороша была Олюшка, но… пока спокойна и задумчива! Привыкшая с родителями общаться не словами, а мимикой и жестами, не могла – да и не понимала необходимости – сдерживаться с посторонними. Стоило ей заговорить, как лицо невпопад кривилось, пальцы скрючивались, а руки сводило, словно в судороге… Если собеседник и не смеялся в открытую, то потешался у бедняжки за спиной, а девчонка страдала. Лишь соседка Нюся над подругой не веселилась, потому что сама не раз плакала от насмешек...

   Нюся своей матери не помнила, а отца у неё никогда и не было. Досталось ей от него лишь странное имя Аннак и отчество – Альтановна. Альтан по-турецки – рассвет, почему бабушка при упоминании отчества плевалась и звала внучку не по имени, что в метрике записано, и не по имени, что в школьном журнале, даже не Нюсей, как знакомые и одноклассники, а Анчуткой, девчонка понять не могла, а расспросить строгую бабушку – не смела, вообще в её присутствии сжималась, стараясь стать меньше и незаметнее, но куда там!

   Шустрая егоза, бойкая и громкая – с копной рыжих, словно закатное солнце, волос, с глазами, словно васильки, – видна и слышна была Нюся и за версту и в потёмках! За версту видны были и конопушки, что расползлись и разбежались не только по лицу, но и по шее и по рукам… А стоило раздеться, так свидетели покатывались со смеху: «Перепёлка пегая!» Особенно злые гоготали: «Пока бабушка-ведьма мухоморы собирала, мухи в отместку её внучку «засидели»… Ха-ха-ха!!!»
   Бабушка, конечно же, ведьмой не была, но гаданьем, ради прокорма своей Анчутки, односельчанок пользовала, и мухоморы собирала – как и травы и мхи –  для приготовления снадобий и приворотов… На что не пойдёт любящий родитель с малым дитём и крохотной пенсией!

   Вот и жались друг к другу две девчонки с небанальной внешностью, осмеянные жестоким обществом и не защищённые ни учителями, ни родными, ни близкими, последних, впрочем, и не было…

*   *   *

   Жители посёлка уже давно не отличались особой набожностью, но православные праздники соблюдали, как повод посудачить, на людей посмотреть и себя показать, принарядившись постоять в церкви или возле неё, за неимением клуба.
   Великий сорокадневный пост, что семь недель от Масленицы до Пасхи, говели неохотно и лишь по необходимости – надои снижались, куры неслись неохотно, рыбный улов был невелик, а тощую скотину старались всеми правдами и неправдами дотянуть до весны, до свежей травки. Об особой «постной» посуде, предназначенной исключительно для постных дней, давно уже позабыли, да и большая часть обычаев, когда-то сплачивающих сельскую общину в единую семью, выветрилась из народной памяти, как докучливая ненадобность.

   Нёс ли кто-нибудь в сердце своём великую истину, провозглашаемую с церковного амвона дряхлым батюшкой, что «пост есть упражнение, способствующее подчинению души и тела – духу», что «главное не ограничение в пище (об этом помнил каждый), а ограничение в страстях»?.. Сказать трудно, люди привыкли жить двойной, а то и тройной жизнью, не задумываясь о том, что на самом деле чувствуют в сердце своём и что значит – поступать по совести!

   «Поповский» призыв: «Имел врага – примирися, имел привычку клясться – оставь её, имел привычку злословить – оставь и эту дурную привычку!» – пропускали мимо ушей наравне с набившими оскомину коммунистическими лозунгами, продолжали ссориться по пустякам, грешить по привычке, «мыть друг другу кости» от скуки, материться и сквернословить для связи слов в предложении. Словом, не боялись ни бога, ни чёрта, как и советской власти!
   И всё же вера, пусть у каждого – своя, жила своей скрытой жизнью, словно уголья под толстым слоем пепла…

   Когда-то во время любого поста отказывались от увеселений: были недопустимы песни, пляски, игры. Полу-голод и молитвы принуждали обратиться к душе, переосмыслить прожитое, подвести итог, сделать выводы… И Великий пост соблюдался с особым рвением.
   Понедельник первой недели называли «чистым» потому, что посуду в этот день не пачкали – ничего не варили, а сидели на «сухоядении». Даже материнское молоко считалось «скоромью», грехом ложившейся на мать, давшую младенцу грудь. Далеко не каждая молодуха брала на себя такой «страшный» грех, и дома наполнялись голодным младенческим криком, что порой заканчивался смертью, как правило, первенца...

   С нетерпением ждали Средокрестия, середины Крестопоклонной (четвёртой) недели Великого поста. Наконец-то можно было невинно развлечься и побаловать себя и детвору относительно вкусненьким: во всех домах пекли несладкое постное печенье в виде креста, по обычаю – как в «обрядовый» хлеб языческих времён – вкладывали внутрь пёрышко, зерно, волосы, монетку, лук, щепочку... Хозяйка потчевала печеньем домашних, угощала соседей, обменивалась с подругами. Кто-то радостно охал от предсказания путешествия, урожая или любви и прибыли, кто-то плакал от нагаданной кручины, а то и предвестия смерти...

   Расторопные дети разных возрастов, бегая по дворам, выпрашивали печенье с наговором:
«Половина говенья переломилася,
А другая под овраг покатилася.
Подайте крест, подайте другой,
Обмывайте водой».
   И их обливали из вёдер и ушатов, из крынок и кувшинов, соблюдая магический обряд предков вызова весенних дождей, что дружно растопят уже осевшие снега, окропят подсыхающие взгорки, напоят сады, огороды и пашни живительной влагой…

   И к Лазаревой субботе снега сходили, природа оживала, как покойный Лазарь, воскрешённый Иисусом Христом, зацветали первоцветы и кусты, прежде всех – верба...
   Следом за Лазаревой субботой идёт Вербное воскресенье – последнее воскресенье перед Пасхой – праздник «Входа Господня в Иерусалим». В этот день, ещё лишь проповедник, Иисус Христос на молодом осле въехал в ворота Иерусалима, и  народ встретил его с пальмовыми ветвями и цветами…
   За неимением пальм, у нас приносят в храмы и освящают ветви вербы – первой вестницы весны – после чего приписывают им магические свойства и хранят за образами год. Согласно ещё дохристианским верованиям, расцветающее дерево – символ здоровья и жизненной силы, потому и считается оберегом. Вербные почки глотали от болезней и бесплодия, ветками на здравие хлестали детей и захворавшую скотину, мели дома и дворы для избавления от тёмных сил…

   Следом за Вербным воскресеньем идёт Страстная седмица, последняя неделя Великого поста, принося множество хлопот. Каждый день недели по обычаю называют «Великим», «Страстным», а то и «Страшным», в память страданий Иисуса Христа.
   С понедельника начинают подготовку к Пасхе. Забывая все «казённые» дела, бабы проводят генеральную уборку в доме, а мужики – во дворе, приговаривая: «Страшной понедельник идёт – дорогу вербой метёт!», и мели дома, дворы, дороги вениками с освящённой вербой.
   Во вторник – хозяйки готовили «соченное молоко»: ещё до зари, непременно втайне от мужиков, перемешивали в ступе конопляное и льняное семя, толкли его, разводили водой и поили скотину, как лекарством, давали и «хворым» домочадцам.
   В среду – собирали уже осевший снег по оврагам, солили его прошлогодней «четверговой» солью и талой солёной водой обливали двор и скотину «от сглазу» на год вперёд.

   На среду пришлось Благовещение, что постоянно празднуется 7 апреля. Каждый лентяй-балбес убеждён, что Благовещение – день свободы от дел! В этот праздник «птица гнезда не свивает, девица косы не плетёт», как же иначе, ведь к деве Марие в этот день явился Архангел Гавриил с благой вестью, что станет она матерью
   Спасителя! Значит, коровы могут быть не доены, как и свиньи с овцами – не кормлены, птица пусть заходится голодным кудахтаньем и кряканьем...

   Молчаливое сосредоточенное раздумье, мирные беседы о предстоящих пахоте и севе занимали мужиков. Ну а бабы – позабыв, что в этот день «даже грешников в аду перестают мучить и дают им отдых и свободу» – работали не разгибая спины, и – позабыв о необходимости смирения – костили почём зря, а то и пинали, своих благоверных.

   К пасхальным хлопотам Благовещение прибавило ещё две! Первое – необходимость приготовить «благовещенскую» соль, как средство «от недугов и сглазу»; прокалённой в печи солью весь год пользовали и себя и скот, потому относились к этому обычаю крайне серьёзно. И второе – обычай  «отпускания птиц на волю», пойманных корыстными руками накануне.

   Мелких пичуг, ослеплённых хлопотами постройки гнезда, и мальчишки и мужики, желавшие «срубить по лёгкому» несколько монет, ловили сетями, силками, а порой и просто руками. Сажали несчастных в прутиковые клетки, а то и просто в верёвочные сетки, и продавали за небольшую плату то ли у стёртых ступеней церкви, то ли у высокого крыльца администрации, делившей одно здание с поселковой школой, всё так близко и тесно... Девчонки и бабы таким промыслом брезговали, напротив, заранее готовили мелочь и порой выкупали птиц, пойманных своими же родственниками!
   У Лёли и Нюси «добычливых» родственников не было, а стихотворение Александра Пушкина «Птичка» помнили хорошо:
«В чужбине свято наблюдаю родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю при Светлом празднике весны.
Я стал доступен утешенью; за что на Бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью я мог свободу даровать!»

   Ясное солнышко да холодный ветер! Подруги, уже замерзая, ладятся с одноклассником за пёстрого щегла, что распростёр беспомощные жёлто-чёрные крылышки под бременем верёвочной сетки – раскрыв клюв и тяжело дыша – косит бусинками глаз на продавца и покупателей...
   Денег на покупку не хватает, а сложиться или взять в долг –  нельзя, по благовещенской примете это – к убытку. Щегол уже поник чёрно-бело-красной головкой и готов испустить дух, а достойного покупателя всё не находится!
   Кончилось тем, что, как злобные фурии, налетели подруги на жадного мальчишку, разбранили и застыдили до такой степени, что он сам выпустил не сразу вспорхнувшую птицу, и все трое смотрели как она струдом, перелетая с одного куста на другой, всё же вернулась восвояси, чудом миновав «церковных» кошек.
   Довольные собой и тем счастливые, девчонки заторопились домой, благо в школе уроки отменили – ну какие занятия в щебете и посвисте несчастных птиц!

*   *   *

   Четверг Страстной недели в основном посвящался заготовке продуктов к пасхальному столу: пополняли припасы, забивали скотину, делились с неимущими родственникам и соседям. Но эти хлопоты были не главными…
   Неспроста четверг называли «Чистым», был он днём очищения и предохранения, успешно соединившим православие и язычество.

   Каждый глава семейства ещё до восхода солнца, стараясь быть незамеченным соседями, крался к ближайшему колодцу, бросал в воду серебряную монетку «на прибыль», а возвращаясь домой, трижды пересчитывал свои деньги.
   Чтобы год «не было урону в хозяйстве», скакал голиком вокруг дома и двора верхом на кочерге, ухвате или помеле, и чтоб наверняка защитить достаток в доме – уже одетым обходил тем же кругом с молитвой и иконою.

   Каждая матрона, хозяйка дома и мать семейства, старалась первой набрать «заговорённой на прибыль» воды. Если не удавалось опередить более расторопных соседок, то дома в свежую воду клала серебряный предмет и читала молитву.
   Заговорённой водой «для здравия» обливалась сама и обливала домочадцев, а после омовения перевязывала всем запястья, щиколотки и поясницу собственноручно скрученной, непременно в обратную сторону, красной нитью.
   Старшая в семье, по возрасту, ещё до омовения «серебряной» водой, голиком объезжала дом верхом на клюке для избавления от клопов и тараканов!

   Весь дом прибирался и украшался по-праздничному. Заговорённой водой тщательно вымывались уголки и закутки с убеждением, что «коли вымоешь чисто – весь год в чистоте и телесной и духовной пребудешь». После уже до самой Пасхи даже не мели, «чтобы не засорить глаза лежащему во гробе Христу(!)».
   Непременно перемывали всю посуду, памятуя об осквернении прикосновением Иуды-предателя во время Тайной вечери(!). Для оберега от «ворожбы», хозяйки срезали прядку своих волос и жгли её вперемешку с вереском или можжевельником, окуривая дымом кухонную и столовую утварь.
   Стриглись в этот день не только хозяйки! Впервые подстригали годовалых детей (до года стричь считалось грехом), девушки стригли кончики своих волос, чтобы те росли быстрее и гуще. Мужики подстригали шерсть на лбу и хвосте скотины, веруя, что это защитит её от зверя и гада.

   И у детей с утра была забота! С первыми лучами солнца обегали они дом и двор с колокольчиками в руках, как можно громче крича: «Около двора железный тын!».
   Важно было не упасть, ни на кого не налететь, и чем больше детей в семье – тем надёжнее оберег. А встреченный взрослый признавался «нечистым духом», покушавшимся на благополучие дома и семьи. В его сторону – не стыдясь и с превеликой охотой – плевали, зло матерились, метко бросали комья земли и куски навоза.

   Испокон веков признавалось, что в Страшной четверг «тёмные силы» особо хлопотливы и проказливы, колдуны и ведьмы – всемогущи, а день – лучший в году для  желающих встретиться с «нечистью», чтобы получить ответ на сокровенный вопрос.
   Потому жили в памяти народа таинственные ритуалы, порицаемые священниками, тщательно скрываемые от родни и соседей, наводящие ужас на непосвящённых...

*   *   *

   После четверговой всенощной Ольгина мать, при свете звёзд спотыкаясь о колдобины и проваливаясь выше щиколотки в талые лужи, добралась до дома, ничего не замечая вокруг и бережно прикрывая ладонью от порывов ветра трепетный язычок пламени. Свеча в руке и просфора, завязанная в уголок праздничного платка, предназначались Лёле! Но дочери уже не было дома…
   Немая, встретив виноватый взгляд мужа, зло сжала губы и погрозила кулаком, дескать – «Не уследил!». Пламенем принесённой свечи, кряхтя и беззвучно шевеля губами, принялась «обновлять» выжженные кресты на деревянном потолке, дверях и ставнях, чтобы отогнать «нечистую силу»...

   Много ранее до восхода солнца, пока мать ещё была в церкви и молилась о спасении души своего неразумного дитя, Ольга, втихаря от отца, выскользнула из дома и, словно не касаясь земли, понеслась по раскисшей дороге к  Горелову мосту!
   Глаза её скоро привыкли к звёздной темноте, и «кошачьим» зрением девчонка разглядела и крутой спуск к реке, и кусты вербы, щедро осыпанные шариками цветущих почек, и доски моста, почти залитые поднявшейся талой водой...
   Посреди моста, прислонясь к перилам, темнела странная фигура, сгорбленная то ли от холода, то ли от страха быть узнанной, но услышав торопливые шаги вниз по склону, выпрямилась и приветливо замахала рукой!
   Лёля, задыхаясь от быстрого бега и неловко скользя на мокром склоне, спустилась к реке и зашлёпала по мокрым доскам. Нюся, это была она, затянула потуже концы платка под подбородком и сунула озябшие руки в карманы ватника.

– Ну что, идём?! – Ольге, разгорячённой бегом,  не хотелось останавливаться.
– Лёль, нет у ворона птенцов, ещё рано… – Нюся передёрнула плечами и отвернулась.
– Струсила? Ну я так и знала! Тогда чего припёрлась? – у Лёли появилось желание треснуть подругу по затылку...
   Девушки ещё прошлым летом, по мерзкому карканью нашли воронье гнездо за рекой почти над самым мостом. И уже тогда решили, что в соответствии с древним поверьем, возьмут в Страстной четверг воды из-под гнезда с воронёнком и станут всеведущими, как Нюськина бабка... Та рассказывала ещё совсем малым девчонкам, что «ворон в ночь на четверг Страстной недели купает в реке своих птенцов, кто омоет лицо каплями воды с воронят, тому откроются великие тайны и подвластна станет нечистая сила!»

– Окунусь, пока ворон детей не купал, и веснушки сойдут! – у Нюси, продрогшей на ветру вдоль реки, зуб на зуб не попадал...
– Веснушки! Твои конопушки и мороз не берёт, а уж талая вода и подавно! Только насморк подцепишь, да штаны мочить станешь… – Лёлька зло рассмеялась и дёрнула подругу за косу, – Да и замуж тебе рано!
   Это было ещё одно поверье: если выкупаться в реке в ночь на рассвете Страстного четверга, обтереться рушником и отдать его «оброшнику» под икону на крестный Пасхальный ход, то отбоя не будет от ухажёров, и в тот же год непременно выйдешь замуж.
– Отстань! – Нюся перекинула косу на грудь, – Я и полотенце не брала…
– Ага, будешь облизываться, как кошка! Опять струсила… – насмешница никак не могла остановиться.
– Ладно тебе, пошли за можжевельником, – развернувшись, Нюся решительно зашагала в сторону Горюн-камня, хлюпая резиновыми сапогами по доскам, пружинящим в тёмную воду.
   «Горюн камень – место соединения Земли и Неба, мирского и священного», – не раз говаривала внучке старая Марфа. И не только она считала: «место силы» для страждущих, что цветок – для пчелы!

   Всему посёлку был известен старинный обычай: ближе к маковке Горюн-камня, наломать в ночь со среды на четверг Страстной седмицы можжевельника или вереска, разбросать его по дому и двору, как заслон от «дьявольщины», запалить посерёд дома костёр из тех же веток и трижды перепрыгнуть через него для очищения от «порчи души и тела»…
   Много лет назад, Ольгина бабка развела такой костёр на сковороде посерёд горницы, перепрыгивая через него, подхватила огонь подолом, сама обгорела и чуть дом не сожгла. Месяца через три, тяжело проболев, умерла и оставила немого сына-подростка круглым сиротой.
   После того случая, по ночам за вереском уже никто не хаживал и в доме костра не разводил. Но Лёля была убеждена, что любое колдовство зависит от умения и цели… А цель она себе придумала разумным путём мало достижимую.

   Сразу за мостом заглохшая дорога, давно не езженая и мало хоженая, разветвлялась на две стороны, огибая огромный холм, поросший у основания редколесьем хилых берёз и кривых сосен, и вскоре терялась в кустарнике...
   Деревья, неохотно растущие у основания холма, выше сменялись кустами орешника, дикой смородины и малины. Ещё выше, кусты вытеснялись зарослями вечнозелёного можжевельника, переходящими в сплошной ковёр вереска.
   А на самой вершине холма не росло ничего, даже травы. Лысая гранитная макушка продувалась всеми ветрами, сдувавшими с неё и почву и нечаянно залетевшее семя.
   Лишь огромный валун белого кварца, похожий на яйцо, неведомо как закатился на плоскую маковку, и чудесным образом, как утверждали наблюдательные почитатели этого места, путешествовал по «лысине», не скатываясь вниз.
   Серый гранит макушки Гарюн-камня почти весь был опалён многовековыми кострищами. Вероятно, когда-то здесь приносили жертву дохристианским богам, и сейчас случайно и неслучайно забредший житель посёлка мог встретить здесь совсем свежее пепелище, порой даже с обугленными косточками… Впрочем, это могли быть и остатки, странных для этого места, пикников.

   Девчонки, не сговариваясь, сняли нагрудные кресты и спрятали их под приметные камни сразу за мостом. Дойдя до развилки дороги, встали спина к спине и срывающимся голосом прокричали в серый сумрак рассвета языческое заклинание: «Царь лесной и царица лесная, дайте мне на доброе здоровье, на плод и род!» О чём просили, в этот момент ни одна из них не думала. Щемящее чувство страха заставляло сжимать кулаки и поджимать пальцы ног, голос дрожал, но решимость доморощенных «колдуний» – не покинула! Обнявшись на прощанье, девчонки разошлись в разные стороны знакомыми с детства тропками, теряющимися где-то на полпути к вершине…

   От усталости не чувствуя ног, в поиске защиты от пронизывающего ледяного ветра Нюся прислонилась спиной к покатому боку «яйца» лицом к розовеющему краю неба. Радуясь отсутствию подруги, и даже не отдышавшись, прокричала в пустоту:
– Владыка лесной, есть у меня до тебя просьба! – и ветер отнёс слова куда-то в сторону далёкого моря, – Царь лесной, всем зверям батька, явись ко мне!
Яркий луч солнца! Узкой полосой ударил в глаза Анне, ослепил её и заставил бессильно присесть, а потом и лечь на холодный гранит… «Колдунья» обмякла и забыла, что пришла узнать тайну своего рождения, заглянуть в будущее, может быть волшебным образом увидеться с матерью...
   То ли сон, то ли обморок накрыл холодным покрывалом, и очнулась Нюся, только когда Ольга растормошила её, дёргая за уши и шлёпая по щекам!

   Низкое солнце слепило! Со всех сторон неслись весёлые птичьи голоса – привет новому светлому дню! Лес благоухал проснувшимися почками и свежей сыростью!
   Весенняя радость наполнила мир!
   А хмурые и подавленные, промёрзшие до костей девчонки, словно две медведицы ломая кусты, спотыкаясь о валежник и топча сплошной ковёр голубых подснежников, спустились с холма прямо к мосту…
   Так же молча, ничего не рассказывая и ни о чём не расспрашивая друг друга, позабыв о нательных крестах и «волшебном» вереске, разошлись они по домам, и ни в этот день, ни в следующий – пятницу поминовения Распятия и Погребения Господа – на улице не показывались. Может быть молились… А может и кудесили...

*   *   *

   Наконец-то позади! Позади семь недель Великого поста, что «бесконечно» тянулись от масленичного Прощёного воскресенья. Приближается «праздник праздников и торжество торжеств» – Пасха! Праздник переходящий, устанавливается по особому правилу: в воскресный день, который от весеннего равноденствия – первой от полнолуния, и может приходиться на время с 4 апреля по 8 мая, а в этот год выпал на одиннадцатый апрельский день. Канун Пасхи, через неделю от Вербного воскресенья, – Великая или «Красильная» суббота.

   Красильная суббота, «распятый Христос – во гробе», и весь посёлок Цветень оживился, замельтешил и засуетился...
   С утра побежали бабы «безкурые» за свежими яйцами к соседкам-«птичницам», а те подняли цену и стараются подсунуть яйца давнишние, специально прибережённые к этому дню. Кто-то кого-то стыдит, кто-то увещевает, а кто-то грозится и попрекает… По дворам – собаки лают, куры возмущённо кудахчут, петухи орут, напрашиваясь в суп-лапшу! А мужики – разбежались или попрятались от предпраздничной кутерьмы...
   «Самостоятельные» хозяева легко нашли для себя полезное дело: одни отправились в лесничество за браконьерской «свежатинкой», другие – с удочками к Горелову мосту за рыбкой. И у каждого из них, как бы случайно, хотя иной дороги и не было, путь лежал мимо усадьбы старой Марфы...

   – Анчутка, брось лук! Тащи новую бутыль с самогоном… – Марфа торопится побыстрее обслужить очередного покупателя. Подсчитывает медяки и «бумажки», прикидывает – сможет ли сегодня набрать на «выпускные» туфли? «На одну уже набрала, а эта дурёха еле ползает, видишь ли, ей – стыдно!» – бабка сердится на нерасторопную внучку и сама с удивительным проворством ныряет в погреб за «холодненькой»!
   А Нюся, сунув в лукошко с шелухой свежий пяток яиц, шмыгнула за порог и перебежала дорогу к дому «Немого»...

   Ольга с матерью хлопочут у стола, обсыпанного мукой, – готовят кулич.
   Творожная пасха уже вынута из деревянной формочки, и на её белоснежных боках изюмом выложены кресты и инициалы «И», «Х». На «голандке» в металлическом тазике закипает вода с луковой шелухой и Нюсина шелуха не стала лишней – яйца будут краше! Анюта выпрямляет спину и отходит сердцем, вдыхая аромат ванили, сладкой патоки и пряной буженины, только что вынутой из духовки. Всполоснув руки под рукомойником и, надев цветастый ситцевый фартук, встаёт к столу.
   Девчонки склонились над остатками сдобного теста – лепят «козули», маленькие прянички с начинкой из варенья, и развлекают друг друга пасхальными страшилками.
   Смеются и болтают свободно, зная, что никто их не слышит...

– В пасхальную ночь все черти жутко злые, – рассказывает Анюта слышанное от бабушки, – После заутрени их лишают свободы и привязывают в тёмных углах…
– Кто привязывает, где? На чердаках или только на колокольне? – Лёле смешно слушать подругу, а та – и не замечает...
– Хочешь увидеть как черти мучаются, надо со свечой, с которой отстоишь пасхальную службу, пойти в самый тёмный угол…
– Цветень весь – тёмный угол… Неужто без свечи чертей не увидеть?
– Ну конечно же – нет! Можно только услышать…
– У-у-у… Мяу! – Ольга развеселилась, – А я знаю, что если пасхальное яйцо покатить по перекрёстку дорог, то черти выскочат на него и… хвать! – вдруг схватила подругу за руку, и та взвизгнула от неожиданности.
– А ну тебя! – Нюся продолжила по-прежнему серьёзно, – А ещё в пасхальную ночь можно беседовать с умершими. Надо после заутрени пойти на кладбище, помолиться, трижды поклониться и лечь на землю. Крикнуть громко: «Христос воскресе, покойнички!»…
– А в ответ тебе: «Воистину воскре-е-есе…», – хохотушка Лёля делает «страшное» лицо, – и спрашивай тогда их о чём хо-о-очешь…
 – Да ладно, тебе, – Нюсе не смешно, помолчав, сердито добавляет, – Умершие в Пасху попадают прямо в рай.
– Мы так и сделаем, – Лёля  обнимает расстроенную подругу за шею, мукою испачкав её плечо, и нежно целует в щёку. Мир восстановлен.

   День скатился к вечеру, и, поблагодарив за узелок с ещё тёплым куличом и крашеными яйцами, Аня неохотно вернулась домой, словно из тёплого гнезда – на голую ветку. Острое чувство завести к подруге с мамой-папой отравило радость прошедшего дня.
   Удивительно, но бабка за отсутствие бранить не стала, а довольная дневным барышом и принесённым гостинцем, – самой-то готовить было некогда – засобиралась в церковь, чтобы до всенощной успеть освятить принесённое внучкой.

   Церковная колокольня уже давно онемела, потому мерзкий звон пожарной рынды провозгласил полночь. Длинный тощий поп в алом одеянии, словно древко обёрнутое красным знаменем, повёл немногочисленную толпу верующих вокруг церкви. Пришедших просто поглазеть, включая смешливых подростков и сонных малышей, оказалось значительно больше, но и они, чтобы не замёрзнуть, пошли Крестным Ходом. Под нестройное пение молитв, словно трепетная вереница светлячков, огоньки свечей в руках православных и безбожников, облетели покосившуюся церковь и вернулись вслед
   за тёмными иконами в «надышенное» тепло...
   И здесь началось самое «увлекательное» – пасхальная утреня и литургия. Конечно же, в разношёрстной толпе были искренне молящиеся, что считали: весна и «воскрешение Господа» принесут в мир вообще, и в Цветень в частности, новое, светлое и радостное, но были и «иные»…

   Несомненно, каждый знал, что в пасхальную ночь можно опознать и колдуна и ведьму: они встанут к алтарю спиной или боком! И нашлись те, что вертели головами, резко поворачиваясь назад, чтобы подкараулить другого, и сами, того не замечая, становились к алтарю спиной и боком …
   Кто-то на приветствие священника «Христос воскресе!» ответил с монетой во рту невразумительное «Антмоз маго!», веруя, что от этого монета приобретёт чудодейственную силу и будет возвращаться к хозяину «из воды, из огня и из чужих денег, приводя их за собой». 

   Двое неразлучных лоботрясов Васька и Тимка, положив в сапоги под пятку по монетке, пришли на службу с картами в карманах. Когда отец-Фёдор в первый раз произнёс: «Христос воскресе!», полушёпотом ответили: «Карты здеся», священник второй раз пропел: «Христос воскресе!», картёжники громче ответили: «Хлюст здеся», а в третий раз уже прокричали: «Тузы здеся!». Ведь кто-то научил их, что такое святотатство будет приносить карточные выигрыши, пока игроки не раскаются, и не предупредил о неминуемом наказании за кощунство!

   Был ли исполнен и ещё один паскудный обычай, осталось неизвестно – если бы во время пасхальной службы вор украл что-нибудь у молящихся, и его не заметили и не обнаружили, то смог бы он красть весь год без страха быть пойманным.

   Но вот служба закончена! Последний раз отец-Фёдор провозгласил: «Христос воскресе!», толпа с энтузиазмом ответила: «Воистину воскресе!» и повернула к выходу. Мужики и парни стараются «подвалить» к молодым бабёнкам и девушкам с троекратным поцелуем, а те и сами не отстают в желании «похристосоваться».
   Весёлый говор, смех, а то и взвизги оживили церковное крыльцо, растеклись и разбежались в разные концы посёлка, переходя в позёвывание, беззлобную воркотню, а кое-где и в ревнивую брань. Нашлись и те, что отправились на Горюн-камень к белому кварцевому валуну в форме яйца, для «любования рассветом». Крашеные яйца и куличи раскрошили по лысине холма для угощения птиц и зверья, а может быть и как языческое жертвоприношение...
   Рассвет был воистину светел и благостен и те, что не поленились забраться на холм, уверовали в милость Бога и воскрешение Души после смерти, как возрождение Света после Мрака ночи…

   Не каждый смог бы повторить библейское «Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав»! Но в каждом доме было крашеное яйцо – символ воскрешения, жертвы Бога-отца и жертвенности Бога-сына. Этим символом питались, начиная с него трапезу, обменивались, играли (стукали яйцо о другое, разбившееся яйцо забирал выигравший), катали с бугорка или с дощечки, с той же целью. Символ быстро обесценился, став обыденной едой. Лишь девушки к крашеному яйцу относились с неизменным почтением: по обычаю всю Пасхальную неделю, чтобы стать румяными да красивыми, клали красное яйцо в воду для умывания, а умываясь, вставали на топор для здравия и крепости.

   Пасхальная или Светлая неделя начиналась с понедельника. С этого дня «сатана лежит в аду и не шелохнется, а до дня Вознесения ходит по земле Христос со святыми апостолами», и могут они явиться в любой дом в виде незнакомого человека или знакомого, а то и просто – родственника. Потому принято держать стол накрытым, а двери в посёлке и так почти ни у кого на запор не закрывались.
   В понедельник непременно ходили на кладбище «христосоваться с покойниками», крошили на могилы яйца, куличи, клали яблоки и конфеты, за которыми охотились вездесущие наглецы-мальчишки.

   Всю Светлую  неделю вместе с отцом-Фёдором по домам ходили нарядно одетые «оброшники» («богоносцы», носящие иконы). Такой «оброк» возлагался на самых уважаемых и «тверёзых» мужиков. «Семь светлых седьмиц под богом ходить – в Ерусалим-град не ходить». Батюшка служил молебен за здравие хозяев и домочадцев, сохранения усадьбы и скотины, а хозяева – угощали. Вот тут и открывалось, что мужики берутся ходить «под богом» ради угощения на дармовщинку. К вечеру уже еле несли иконы, теряя по дороге искусственные цветы, украшавшие оклады, и вышитые рушники, что вешались через плечо. Непьющий отец-Фёдор, бранился, хотя и считал это за грех, но других мужиков взять ему было негде.

   Светлый вторник совпал с Днём космонавтики, и в этот день с молебном никто и никуда не пошёл. Вместо заутрени, опоздавших на которую было принято обливать холодной водой, толпа собралась на церковной площади у сельсовета, чтобы побалагурить, послушать набившие оскомину лозунги, и разойтись есть-пить и потчевать друг друга по иному, но не менее благовидному, чем Пасха, поводу.
   Космонавтика – это святое! Сочетание земного и небесного, рационального и духовного, обыденного и таинственного, всего, что не доступно чувству и разуму простого обывателя.

   А среда, по старинному обычаю день хороводов, на этот раз совпала с Марьиным днём…
   Вот и добрались мы до событий, что изменили жизнь посёлка и послужили поводом для этого повествования…

*   *   *

   «…За окном – унылая осень, хотя на календаре – 14 апреля. Хочется положить голову на руки и уснуть… А Нюшка – «бу-бу, бу-бу, бу-бу-бу». Она – Нюшка, я – Нюшка, порося в закутке и та – Нюшка, что за пакостное имя! Уж лучше – Аннак»…
   Положив голову на кулаки поверх парты, Нюся закрыла глаза. Анна Александровна заметила сразу и, словно ненароком, смахнула учебник со стола.
   Хлопок заставил полусонный класс встрепенуться: заёрзали на стульях, зашептались, кто-то хихикнул… И вновь – скрип мела по доске и «бу-бу-бу, бу-бу, бу-бу»…
   «А за окном – то ли изморось то ли мелкий дождик. Голые ветки, застывших в ожидании тепла деревьев, серые старушки на крыльце церкви… Поп вышел их проводить после службы, кланяется вслед, а они крестятся и кланяются ему в пол-оборота.
   Цирк! А вон и бабушка…» Нюся оживилась и уже с интересом смотрит в окно.

   Баба Марфа, запрокинув голову, что-то говорит отцу-Фёдору, торопится и вдруг закрывает  ладонью лицо... Он обнял её за плечи и что-то шепчет на ухо. Из-за рясы, со стороны может показаться, что две подруги горюют о чём-то общем.
   Прихожанки с любопытством оборачиваются, кто-то даже остановился. Но Марфа отстранилась, уголком платка утёрла лицо, не перекрестясь и не попрощавшись, ступая, словно на ощупь, сошла вниз… Звонок!!!
   Не дав учителю закончить фразу, школяры сорвались со своих опостылевших мест и рванули на перемену! Нюся, накинув телогрейку на плечи, выскочила на улицу, обежала здание школы, но бабушки на площади уже не было. Лишь священник в одиночестве стоял на ступенях, но и он, зябко передёрнув плечами, повернул к дверям...

   Анна торопливо перешла площадь, поднялась по стёртым ступеням церквушки и вошла в пахнущий кошками и ладаном полумрак. Неловко скрючившись, достала из кармана ватника платок и покрыла им голову, сунула руки в рукава и присмотрелась…
   Серый уличный свет струдом пробивался сквозь тусклые стёкла немногочисленных окон, и пустая церковь освещалась скорее золотистыми огоньками свечей и лампад.
   Было удивительно тихо, покойно и уютно среди строгих ликов, пытливо смотрящих со стен… Чу! Фигура на лавке у стены шевельнулась и рукой поманила к себе...
   «Перекреститься или «ну его»?» – промелькнуло в девичьей головке, но рука не поднялась. Ребяческое «Здрасьть» прозвучало неуместно громко под гулким сводом.
   Священник в ответ на приветствие кивнул головой и вновь поманил, указывая на место подле себя. Анюта села рядом и притихла. Несколько минут они сидели, словно прислушиваясь к чему-то. Дождь усилился, и его капли монотонно забарабанили по стеклу, воск свечей тихо потрескивал и где-то за иконой крохотный сверчок завёл свою немудрёную песенку. Хотелось вот так сидеть долго-долго, может быть всю жизнь…

   Анюта вдруг и не к месту вспомнила, как прошлой осенью отец-Фёдор приходил к её бабушке. Нюся и Лёлька возвращались с полей, неся полные сумками «тыренной» брюквы (бабушка варила из неё самогонку, как надёжный приработок к крохотной пенсии), и застали смешную картину!
   Поп, дрожа хилой бородкой и седым хвостиком волос, посерёд двора, подняв руку к небу и словно призывая оттуда свидетеля, кричал:
– Ты Марфа – паскудница, боком тебе выйдет такой доход!
– Иди-иди своей дорогой, Федька-бес! – замахнулась на него старуха, но увидев внучку, плюнула в сердцах и шмыгнула в дом.
   Повернув восвояси, поп почти столкнулся с девчонками! Увидев их поклажу, не ответил на «Здрасьть!», смачно плюнул им под ноги и, подняв подол рясы почти до колен, заторопился, скользя по суглинку раскисшей дороги, в сторону посёлка.
   На расспросы удивлённых подруг бабушка отвечать не стала, лишь сказала, что это для прихожан Фёдор – священник, а для неё он – мальчишка-сорванец Федька-бесёнок, что хаживал вместе с нею по грибы-ягоды полвека назад!

   И вот теперь… Хотелось спросить этого Федьку-бесёнка, но Нюся не знала о чём… Наконец молчание стало тягостным и девушка решилась:
– Бабушка уже с утра плакала, молилась и шептала: «Отврати от блудного жития»…Странно…
   Девушка замолчала, вспомнив бабушкину «любимую» икону: изможденная, простоволосая и босоногая женщина с обнажённым плечом и тонким колечком красного нимба. У бабушки странностей было много, но плакала она редко, а перед этой иконой...
 
   Священник, словно очнулся от раздумья или дремоты, поёжился плечами и тихим голосом заговорил:
– Сегодня, 14 апреля, день Преподобной Марии Египетской. Двенадцати лет отроду ушла она от родителей в Александрию, что в Египте, лишилась целомудрия и предалась любодеянию. Не смотри ты так, делала она это не за деньги, хотя и жила бедно, зарабатывая на жизнь пряжей. Смыслом жизни считала она утоление плотской похоти, время было такое… – священник задумался, словно вспоминая в каком мире живут сегодняшние девчонки, помолчав продолжил, –  И жила она так семнадцать лет.
   А потом, то ли постарев то ли поумнев, – усмехнулся в усы, – раскаялась, ушла в пустыню и сорок семь лет прожила в одиночестве и молитве.

– Так святая она почему? – Неся, с неподдельным удивлением, повернула голову к священнику.
– Не Святой, а Преподобной, это ранг пониже, – батюшка лукаво улыбнулся, –
   Молилась она искренне и не только о своей душе, но о душах всех заблудших. Во время молитвы на локоть поднималась над землёй, как Иисус, по воде ходила …
– В пустыне вода? – Анюта ухмыльнулась.
   Священник двумя перстами хлопнул девчонку по лбу и тоже улыбнулся:
– Ну тогда тебе, Фоме-неверующей, про её льва рассказывать не стану! Скажу только, что Мария Египетская – милостивая заступница перед Господом и Богородицей за всех блудников и блудниц, сама была таковой...
– Так бабушка о ком молится и плачет? – Анна даже моргать перестала.
– Молитва родителей может отвратить от блудного жития... Смотри-ка! Дождик кончился. Мне пора, да и тебя – ждут.
   Отец Фёдор поднялся, перекрестил девочку, поправил съехавший с её головы платок и по-отечески поцеловал в лоб. Не прощаясь и не оборачиваясь, ушёл вглубь церкви. Нюся тоже поднялась, расправила застывшие плечи и, на этот раз перекрестившись на алтарь, вышла за церковные двери. Забыв о школе и подруге, которая сбежала с занятий ещё раньше, пошла в сторону дома.

   «Бабушка молится и плачет, что-то постыдное скрывает от меня, уходит от вопросов... А я когда-нибудь задавала нужные вопросы?» – Анна задумалась… Что она знала о своей семье?
   Раскосые «восточные» глаза, нос с горбинкой и крупный рот – всё это было так неожиданно и странно для здешних мест, впрочем, как и имя с отчеством. Девочка даже не могла понять – красива она или уродлива!
   Одноклассницы называют «бабищей», когда хотят задеть или одёрнуть, а Нюся и сама знает о своей ранней женственности: высокая грудь, крутые бёдра и ямочки на щеках. Мальчишки зовут «конопатой» и не замечают. Может и обратили бы внимание, еслиб одевалась иначе... Не ходила бы «зимой и летом одним цветом»!  Но у бабушки нет денег на наряды.
   Самодельная куртка из солдатского ватника, творчество и гордость бабушки, украшенная нарочито «весёленькими» аппликациями-заплатками. Бесформенные штаны и широкие мальчишеские рубашки, кроссовки и валенки, а между ними – резиновые сапоги неопределённого цвета, то ли бурого то ли бордового. На голове – пёстрый платок, куда без него на ветродуе! Лишь кофточки, вязанные бабушкой из домашней и покупной шерсти, по-девичьи нарядны. Были бы родители – были бы и деньги и…
Родители?!

   Анна постаралась припомнить мать, но лица не смогла разглядеть… Самое раннее детское воспоминание – жара, слепящее солнце, серебристый девичий смех. Сильные руки подбрасывают Аннак и ловят, а она старается запустить ручонки в чёрную курчавую бороду… Что потом?
   Потом – странно улыбающийся белобрысый мужчина, держится на расстоянии или старается ущипнуть и оттолкнуть… Нюся ревела, не от боли, а от обиды, и материнского смеха уже не было… И солнца не было, а лишь холод и мокрые колготки.
   Сама не могла понять, почему писает не дойдя до горшка… А потом – молодая бабушка и мама.
   «Да! Помню маму! Вернее, её спину… Она лежит, отвернувшись к стене, и не слышит моего рёва, или делает вид, что не слышит? Какая она? Помню только – спину. Помню смех, но не помню голос. Запах? Нет, её запаха не помню, запахов в памяти много, но её – нет…» – Нюся зажмурилась, стараясь припомнить ещё что-нибудь, и споткнулась!
   Потеряв равновесие, со всего маха грохнулась в грязь размякшей дороги, словно в детстве – на колени, ладони и лоб! Подниматься не стала, а стоя на четвереньках разрыдалась во весь голос, как тогда, перед материнской спиной… И ни кто не слышал её плача и не видел её горя. Посёлок остался далеко позади, а бабушка горевала о непутёвой дочери и молилась за милость к ней, стоя на коленях в пустом доме перед иконой босоногой девушки с оголённым плечом.

*  *  *

   Лёля, ничего не сказав подруге, «слиняла» с занятий сразу после первого урока. На перемене ещё покружила по школьным коридорам, но на втором уроке место за партой рядом с Нюсей уже было свободно.
   На удивление сельчан, привыкших видеть подруг только вместе, Ольга одна, казалось бесцельно, бродила по посёлку... Высокая, с длинными стройными ногами, узкими бёдрами и слабо сформированной грудью, выглядела неожиданно «по-городскому». Тёмные длинные волосы распущены по плечам кожаной куртки-косухи с искрящимися на солнце молниями. Короткая юбка, чуть прикрывающая «причинное место», более походила на нелепо-широкий ремень. Неуместно высокие каблуки сапог, проваливаясь то в песок то в грязь, ломали походку, уродуя и без того угловатую девичью фигуру.

   Встречные кивали головой на приветствие и, оборачиваясь, смотрели девчонке вслед: мужчины – с восхищением, женщины – с невольной завистью и глухим осуждением. А она, молча, вкладывала скомканные бумажки в руку или, нарочито заметно, – в карман нечаянно встреченным и специально разыскиваемым односельчанам мужского пола. Те удивлённо смотрели девушке вслед. Читали текст на скомканной бумажке, ухмыляясь, и обалделые чесали, кто затылок или за ухом, а кто и совсем другое место, о котором не принято говорить… Что было в тех записочках – неизвестно, но к вечеру потянулись разряженные мужики и парни к Горелову мосту!

   Лёля запыхавшись, прибежала в дом старой Марфы, не обратив внимания на опухшее зарёванное лицо подруги, потащила её в сени и стала жарко шептать на ухо.
– Лёлька, ты опять с глупостями… – Нюся постаралась отстраниться от Ольги, вцепившейся в её локоть.
– Не попробуешь – не узнаешь! Мы только посмотрим, я и тулуп прихватила, – на лавке у входной двери и впрямь лежал огромный тулуп «Немого». Отец Лёли надевал его поверх ватника во время зимней рыбалки.
– Мне сегодня не до «посмотрим»… И вообще, где ты бала?
Ольга заливисто рассмеялась:
– Не первого апреля «День дурака», а сегодня – четырнадцатого! По старому стилю. Марьин день – день обмана!
– Ну-ну, кнопки – под зад, меловой тряпкой – по спине… Опоздала.
– Во дурёха! Помнишь, в прошлом году твоя бабка рассказывала, что чем больше мужиков в Марьин день обманешь, тем меньше они обманут тебя…
– Да ни кто тебя и не обманывает… – Нюся раздражённо передёрнула плечами.
– Ну ты и тупа-а-я! Будешь ими вертеть, как хотеть… – Лёлька вновь схватила подругу за локоть.
– Не рановато ли? Экзамен скоро, лучше бы о нём хлопотала…
– Я и об этом похлопотала! – и девчонка рассмеялась так громко, что дверь в сени открылась, и показалась голова бабы-Марфы.

   Марфа сегодня опять поссорилась с внучкой. Анчутка пришла из школы вся в грязи и соплях, дескать – упала. На бабке, как обычно, стала срывать свою подростковую злость и зацепила за «больное»:
– Выброси ты «эту» икону или в церковь отнеси, чего вокруг неё хлопочешь?
– Не твоя забота… – бабка посмотрела на внучку из-под насупленных бровей.
– Я знаю, ты о мамке молишься, а она в Турции загорает и про нас не тужит!.. – злые слёзы брызнули у девчонки из глаз.
У Марфы дрогнули губы и она отвернулась.
– И вообще как её зовут, Наташа? Для Турции – самое подходящее имя…
Фразу Нюся закончить не успела, получив от бабушки звонкую оплеуху!
– Не тебе её судить, свою жизнь ещё не начала… – Марфа задохнулась и  побагровела лицом.
   Девчонка ошалела – бабушка впервые подняла на неё руку! Схватившись за щёку, бросилась в свою комнатку, зарылась головой в подушки и пролежала без слёз почти до вечера, пока не пришла Ольга.

– Здрасть, Марфа Петровна, вот зову Нюсю погулять, – Лёля разулыбалась в ответ на приветливую улыбку хозяйки.
– Ну так ступайте, чего кукситься за печкой! – бабушке хочется разрядить обстановку.
– Так она зовёт парней обманывать… – внучка не смотрит на бабку.
– В Марьин день не солгать, так, когда же и время для этого выберешь! – Марфа улыбнулась, – ступайте-ступайте хороводиться, девичий век недолог...
   Оля запрыгала на месте и захлопала в ладоши: «Ну давай быстрее!», и Анне ни чего не осталось, как взять куртку, сунуть ноги в сапоги и, обмотав платком шею, неохотно последовать за подругой.

   Неожиданно, Лёлька повернула не в посёлок, к людям, а к Горелову мосту...
– Куда ты меня опять тащишь? – Нюся осмотрела странный наряд подруги.
   Резиновые сапоги и модные колготки в сеточку, юбка, чуть прикрывающая зад, материна фуфайка и новый пёстрый платок – наряд был странен для прогулки у реки.
– Я назначила свидание куче мужиков, мы спрячемся в кустах и посмотрим – кто придёт!..
– Зачем тебе «куча»? – Нюся озадаченно остановилась, но подруга подхватила её под руку и потащила с пригорка вниз, к реке.
– Они-то дураки придут на свидание, а я их обманула…
– По-моему, это ты – дура! – Анна повертела пальцем у своего виска, – Вечно у тебя в голове какая-то «хрень»!
– Ну, «хрень» не «хрень», а любопытно. Знаешь, как они на меня смотрели!..
   Нюсе тоже стало любопытно посмотреть, что за общество кавалеров соберётся, и девчонки уже весело зашлёпали по мокрым доскам.

   Сухонькое местечко, заросшее белыми цветами ветреницы, нашли неподалёку от дороги почти сразу за мостом. Густые ветки молодой вербы, сплошь покрытые пушистыми цветочными почками, укрыли лазутчиц от нечаянного взгляда, а им мост и спуск к нему были хорошо видны. Постелив тулуп на прошлогоднюю листву и реденький ковёр цветов, уселись на мохнатый мех овчины, прижались друг к другу, с нетерпением высматривая «ухажёров». Ждать долго не пришлось!
   Сначала пришёл Юрка из параллельного класса, но только коснулся перил, как трое мужиков с удочками показались на пригорке. Может быть, они пришли за рыбой?
   Удочка была у каждого, но разряжены они были не по-рыбачьи. Спускаясь с пригорка, толкали друг-друга и балагурили. Увидев на мосту пацана, стали над ним потешаться; и тот рванул в сторону леса, но, словно одумавшись, резко повернул – чуть не поскользнувшись на досках, залитых полой водой, – и побежал мимо насмешников на взгорок, в сторону посёлка. Мужики засвистели ему вслед, словно испуганному зайцу.
   Весельчаки уселись на торчащие у дороги валуны, один из них достал из кармана куртки поллитровку и яблоко, второй – кулёк из газетной бумаги. Распечатав бутылку, весело смеясь и озираясь, пустили её по кругу, закусывая яблоком и пирожками…
   На пригорке замаячила сутулая фигура учителя математики, но он не стал спускаться к замахавшим ему мужикам, а, помявшись на одном месте, как-то вдруг исчез… Наверное, испугался балагура Кольку, что явился с неизменной гармошкой, растянул меха и запел свои похабные частушки...

   Девчонки в кустах, не замечая озноба, прислушивались и таращили глаза.
– Зачем тебе всё это? Разоделась… Всё равно никто не видит, – Нюся с завистью посмотрела на платок подруги.
   Шёлковый платок и впрямь был хорош: лиловые и розовые «огурцы» по зелёному фону, золотистые нити продёрнуты по кайме, а с краёв свисают малюсенькие монетки-монисты.
– Между прочим, это твой платок, – Ольга ехидно улыбнулась, – Мать достала из сундука и показала на ваш дом. В посёлке, вообще, полно красивых вещей твоей матери. Тебе не говорят, чтобы не расстраивать.
–…? – Нюся от удивления даже рот раскрыла.
– Да твоя бабка вещи меняла на детские, всё и раздала… Я бы не отдала ни за что!
Нюся, молча, отвернулась, а Лёля, искоса посмотрев на подругу, продолжала:
– У меня мечта, иметь таких шмоток много-много, чтобы все завидовали… Чтобы сдохли от зависти. Ну чего надулась? Не для мужиков, нафик они мне нужны! А чтобы быть красивой…
– Красивой! Как витрина?– Нюся криво усмехнулась.
– Глупая, красивой можно не горбатиться. Вон твоя мать, небось, нежится где-нибудь в гареме, а не свиной навоз лопатой гребёт.
– Может и гребёт, только не свиной, – Анне стало трудно дышать, захотелось ткнуть подругу «мордой в землю» и придавить сверху коленом…
   Ольга этого не заметила. Она, полулёжа на меховой подстилке, с интересом разглядывала, что происходит на той стороне реки.

   А там пришла пара мальчишек, один из них с сочком для бабочек, поздоровались солидно за руку с каждым из пировавших и стали гоняться за первыми «пеструшками», что порхали в вечернем солнце.
   Явились два оболтуса Васька и Тимка, к мужикам не подошли, лишь издали помахали рукой. Судя по походке, уже были навеселе. Спустились к мосту и, облокотившись о перила, встали на его середине.
   Последним пришёл Петька, водитель местного автобуса, что без всякого расписания возил в город односельчан не только за деньги, но и «по товарному обмену». Этот поздоровался с каждым, что устроили пикник у обочины, поговорил о чём-то, посмеялся. Мужики поднялись и под наигрыши гармошки подались восвояси, прихватив и мальчишек, а Петька зашлёпал к парням на мосту. Солнце уже юркнуло за голые макушки деревьев, люди посерёд реки стали казаться тенями и только огоньки сигарет подтверждали, что спорят о чём-то не призраки, а «горячие головы», скорее – разгорячённые алкоголем…

   Из-за кустов девчонкам слов было не разобрать, но спор был понятен: Петька пытается прогнать друзёй, а те «наезжают» на него! Вот сигареты полетели в воду, и началась потасовка… Перила у моста были лишь с одной стороны, и, ненароком или специально, приятели столкнули соперника в воду!..
   Река, у моста зажатая меж валунов, ниже по течению разливалась на просторном лугу и потому была не глубока. Но в тёплой одежде и сапогах, Петька сразу окунулся с головой! Вынырнул, постарался схватиться за мокрые доски настила, но руки соскользнули, и он опять погрузился с головой под воду… А парни стояли над ним и «ржали» во всю глотку!..

   Нюся не стерпела, вырвалась из рук удерживающей её подруги и побежала к мосту с криком: «Что же вы делаете!!!» Маловероятно, что она хотела броситься в воду к тонущему, но, видимо поскользнувшись, оказалась в реке рядом с ним! Пётр наконец-то нащупал ногами дно и, подхватив спасающую его девчонку, погрёб к берегу… А весельчаки продолжали «ржать»! И когда пара, помогая друг-другу, выбралась на берег, заулюлюкали ей вслед…
   Мокрые с головы до ног, и пахнущие то ли снегом, то ли свежими огурцами, а может быть – корюшкой, уже идущей на нерест, Пётр и Анна, поддерживая друг друга, каждый в одном сапоге – вторые утонули – не оглядываясь и прихрамывая, побрели на взгорок, а потом в сторону дома бабы-Марфы.
   Лёля осталась на той стороне реки одна, не смея ступить на мост, и соображая, как миновать раззадоренных «победой» хмельных поклонников...

*   *   *

   Ольга притащилась домой лишь под утро, вся в синяках и ссадинах, волоча по грязи отцовский тулуп с пятнами крови…
   Анна после купания заболела и в бреду всё шептала: «Хватай, хватайся за меня…», чем очень расстраивала бабушку. Марфа знала, что произошло, и была поражена отчаянной смелостью своей Анчутки и заботливостью Петра, которого недолюбливала за то, что за хмельным он к ней не хаживал.
   И вот, приковыляли «два сапога – пара»! Хотя с парня и лилась «вода ручьём», беспокоился он только о «спасительнице» – боялся, что влетит ей от строгой бабушки за «купанье» и потерю обувки. Ещё бы! Сапог уже не вернуть, и девчонке теперь выйти из дома невчем, но жива – и слава Богу...

   Нюша пролежала в горячке почти неделю… И мимо неё прошёл девичий праздник «Красная Горка», что празднуют в следующее воскресенье после Пасхи, называя Антипасхой, как продолжение пасхального торжества («анти» – в смысле «вместо»).
   Ещё это воскресенье называют «Фоминым», потому что оно посвящено явлению воскресшего Христа своим учениками, среди которых находился и апостол Фома. Он не верил в чудо Воскресения, пока сам «не вложил персты в рану на груди воскресшего Христа».
   Неделя за Фоминым воскресеньем называется «Фоминками» и посвящается весенним молодёжным гуляниям и свадьбам.

   Весь молодой Цветень, и ребята и девицы, – шумной ватагой пройдя мимо домов отверженных подруг – ещё до света поднялись на Горюн-камень.
   Обряд хоровода считался необходимым каждой девушке «на выданье» и каждому холостому парню: в «красный» день будущие женихи прилюдно называли невест и сватались – «казались» родителям.
   Считалось плохой приметой, если девушка или парень на Красную Горку просидит дома. Стращались, что такая девица либо совсем не выйдет замуж, либо выйдет за замухрышку, а парень если и найдёт себе невесту, то совсем дуру или уродину.

   Вот и собралась развесёлая молодёжь на лысой маковке Горюн-камня, вокруг белого валуна-яйца. Хороводом взялись за руки, и чей-то звенящий девичий голос с первым лучом солнца завёл старинный языческий наговор: «Здравствуй, красное Солнышко! Празднуй, ясное Солнышко! Из-за леса-леса тёмного выкатайся, на свет-мир возрадуйся! По траве-мураве, по подснежникам цветам по лазоревым очами-лучами пробегай, сердце девичье лаской согревай! Добрым молодцам в душу загляни, дух из души вынь, в ключ живой воды закинь! От этого ключа ключи – в руках у красной девицы Зорьки-Заряницы. Зоренька ясная гуляла – ключи потеряла! Я, душа-девица, ключом-дорожкой шла-пошла, и золотый ключ нашла. Кого хочу – того люблю, тому и душу замыкаю! Замыкаю я им, тем ключом золотым, доброго молодца на многие годы, на долгие вёсны, на веки-вечные заклятьем тайным нерушимым. Аминь!»
   За «хороводницей» все вместе повторяли слова наговора, вставляя – кто хотел обнародовать свои честные намерения – имена собственные и своих суженых. Потом кружили в общем развесёлом хороводе всё быстрее и быстрее, пока он не распадался.
   Влюблённые пары – соединялись, и с этого момента всеми признавались женихом и невестой...
   Здесь же, под утренним солнцем, вдыхая свежий ветер и слушая весенний птичий гам, угощались и пели у костра, играли в «ручеёк» меняясь парами, девушки водили хоровод «на показ своей красы». Возвращались по домам только к вечеру, а то и под утро, довольные собой и миром.

   А женатые мужики развлекались на Красную Горку иначе, потому Фомино воскресенье ещё называлось «Вьюнец» или «Вьюнины».
   «Женатики со стажем» сбивались в компании и ходили по домам молодожёнов, выкликая: «Молодая-молодая, подай «вьюнца», а не подашь «вьюнца» – будешь ветреница!» Приходилось незваных гостей подчивать, чтобы пожелали: «Дай те Бог, молодуха, чтоб у тебя было сынков – как в лесу пеньков, а дочек – как в лесу кочек!» Если кто гнал подвыпивших горлопанов от порога, тому кричали, свистя и улюлюкая: «Дай те Бог, молодуха, чтоб родилось у тебя, сколько в поле огородов – столько же – уродов!». Вокруг посёлка огородов было немало, потому и гневить  непрошеных гостей мало кто рисковал.
   Следом за Фоминым воскресеньем промелькнул и понедельник, за ним наступила «Радуница» или «родительский день». Почти весь посёлок к полудню собрался на кладбище поминать усопших – «христосоваться с покойничками». Усердно наводили порядок: прибирали «зимний» мусор, красили оградки, обновляли цветники, кто-то читал молитву при зажжённой свече... Здесь же закусывали, посыпая могилы остатками пасхального стола (лить на могилы спиртное – строго возбранялось), и умиротворённо рассказывали усопшим родственникам о радостях и горестях живущих. А к вечеру, уже дома, застолье и пьяное веселье! Недаром говорят, что «на Радуницу утром пашут, днём плачут, а вечером скачут»…

   И всё бы хорошо, если бы всеобщее веселье не омрачило сумасшествие Немого. Он бегал по посёлку в одной рубахе, босиком и без штанов, но с вилами в руках.
   Бросался на мужиков, мыча и потрясая своим оружием над головой, оголяя тощий зад и волосатость под животом, кривил лицо, мокрое от соплей и слёз… Зрелище было жуткое и люди от него шарахались: «Допился до чёртиков!»…

*   *   *

   Лёля, как и Нюся, уже неделю не ходила в школу, никому и дела не было – почему... Может быть, девчонка заболела, а может, и загуляла – не впервой! И родители Ольги уже несколько дней не выходили на работу. Без немого плотника обошлись легко – не сезон, но поросята в свинарнике стали тонуть в собственном навозе, и бабы отправились к свинарке-прогульщице со скандалом!..
   Дочери, переводчицы с «немого» на «разговорный», не было дома, а её мать сидела посерёд горницы на полу, рядом с мятым красным абажуром, и смотрела пустыми глазами на лужу мочи. Над нею с синим лицом, выпученными глазами и вывалившимся языком висел…
   Бабы всполошились и побежали к попу, а тот – в школу и администрацию посёлка…
   Ольгу нигде так и не нашли. Кто-то пустил слух, что уехала она в город, бросив и школу, не смотря на выпускной класс, и родителей, для которых была «свет в окошке». Правда, водило-Пётр утверждал, что на его автобусе девчонка не уезжала…

   Отец Фёдор помог организовать похороны, но на кладбище самоубийцу хоронить не позволил. Львиная доля хлопот и средств была церковная, потому никто спорить не стал, и закопали бедолагу за кладбищенской оградой, придавив изголовье могилы валуном…
   На поминки никто не пошёл, впрочем, как и на похороны. Даже единственные соседи, Марфа с внучкой, побрезговали нищетой и горем ополоумевшей «Немой».
   Ни кто не вспомнил про девять дней со смерти несчастного, ни кто не поинтересовался какого бедной вдове… Даже в свинарнике – нашли ей замену. Если бы не традиционная уборка общественных мест, «ко Дню рождения» уже почти забытого вождя, не скоро бы открылось жуткое продолжение трагедии...

   В «Ленинский субботник» неизменное задание для школяров – сгрести прошлогоднюю листву и, оставшийся после таянья снега, мусор вокруг здания школы и администрации, на площади до церковных ступеней и на кладбище. Но в субботу зарядили дожди и шли они девять дней – словно оплакивая несчастного самоубийцу – вплоть до кануна Зосимы-Пчельника, что 30 апреля.
  К майским праздникам прибраться надо было непременно, особенно вокруг памятника землякам, погибшим в войнах. Два старших класса, во главе с учителями и завучем, с мётлами и граблями неохотно отправились на раскисшее от дождей поселковое кладбище.
   Естественно, мальчишки не столько работали, сколько дурачились, задирали друг друга и хорохорились перед девчонками, бегали взапуски, стараясь пнуть под зад неуспевшего увернуться. Кто-то случайно оказался в углу кладбища, чуть не свалился в размытую яму и… закричал от ужаса! Сбежались одноклассники, учителя поспешил за ними, и все – сгрудились в оцепенении…

   Часть изгороди, что отделяла кладбищенскую территорию от холмика «Немого», была изрублена в щепки. На «освящённой» земле, но рядом с «презренном» могилой, была вырыта достаточно глубокая яма. На её дне – в луже дождевой и талой воды, поверх присыпанной землёй простыни и прикрытая мужниным грязным тулупом – лежала «Немая»... Мертвая… уже несколько дней!
   Несчастную мать Ольги зарыли в тот же вечер и постарались забыть, даже поп не помянул, не до того ему было!

   Отец-Фёдор был занят подготовкой молебна святым Зосиме и Савватию, что основали Соловецкий монастырь на побережье далёкого Белого моря, но заслужили всеобщую любовь и поклонение совсем другим. Со стародавних времён считаются эти святые покровителями пчёл и заступниками пчеловодов. По легенде, именно они принесли на Русь пчелу – «божью работницу» – из земель Египетских. Потому принято, именно 30 апреля, раскрывать ульи и с молитвой окроплять их святой водой от «сглазу лихого завистливого человека», щедро оплачивая «церковные услуги» монетой и угощением…
   Пчелы издавна на Руси считаются «Божьими угодницами» потому, что «во время казни Спасителя на Голгофе, выпивали его кровавый пот с чела и тем облегчали мучения, жалили руки бичевавших Иисуса и первыми разнесли по всему Миру весть о Воскресении». Пчела настолько свята, что «Илья-пророк не ударит в улей молнией, даже если за ним прячется нечистый дух».
   «Без пчелы и поп обедню не служит (без восковой свечи)», и «малое дитя не будет вскормлено». Мёд и воск – ходовой товар, не хуже самогона и браги, и у бабы-Марфы ульев было – пять! Апрельские дни бабки и внучки были посвящены хлопотам о кормилицах-пчёлках, что притупило и ужас последних событий, коснувшихся боком, и чувство вины за равнодушие к единственным соседям. «Ближний сосед дороже дальнего родственника», и теперь ни того ни другого у сиротинок, бабушки и внучки, не осталось...

   Нюся после болезни как-то вдруг повзрослела, стала отзываться только на имя Аннак, узнав от бабушки, что был такой восточный царь-прорицатель, пугал он подданных, что с его смертью прекратится род людской, и, благодаря молитвам пугливых, прожил триста лет.
   Зная, что виня себя во всех смертных грехах, бабушка ежедневно молится о ней, Аннак – перестала докучать тягостными расспросами, а Марфа – отнесла икону Преподобной Марии Египетской в церковь, для защиты уже всех девчонок, ушедших «за лучшей долей»… О бывшей подруге Аннак не заговаривала, жестоко полагая, что та «нашла то, что искала». Но, бывая с бабушкой в церкви и ставя свечу «за здравие», поминала в мыслях – кроме бабушки, неведомого отца и непутёвой матери – ещё и безвестно пропавшую Лёлю.

   «Лёлей» предпочитала быть девочка, не знавшая, что имя «Ольга» означает – «солнечная», «значимая», «хорошая», «великая»! Что сталось с нею? Осталось тайной, как и причина трагедии, погубившая тихую «убогую» семью. Может быть Лёля – утонула? Но труп не всплыл, лишь рыбаки выловили нарядный платок, который облепила стайка корюшки, хватая ротиками монетки-монисты. И пару разновеликих сапог тоже выловили – но уже много позже – ловцы раков, те приспособили их под свои домики...

*   *   *

   Посёлок Цветень первую весеннюю свадьбу справлял на Егория Вешнего, что празднуют 6 мая. По обычаю молодые пошли поклониться и возложить букетики первых нарциссов и тюльпанов к памятнику «Мать, потерявшая своих сыновей», что установлен землякам, не вернувшимся с войн. А таких, как и по всей стране, в Цветне – немало…
   Невесте почему-то захотелось пройти к могилам супругов, что так трагически недавно ушли друг за другом вслед... И молодожёны и гости были поражены: вокруг двух ещё не осевших земляных холмиков – один с валуном в изголовье, второй с крестом в изножье – стояла свежая деревянная оградка, объединяя их в общее захоронение. Огороженный участок вокруг могил утрамбован и засыпан золотистым песком, а на холмиках – букетики увядших цветов. Растроганная невеста прослезилась, и не она одна, опустила свой роскошный букет на песок и, повернув мокрое лицо к не менее удивлённому и взволнованному жениху, произнесла: «И я тебя буду любить так же…». С этого всё и пошло!
   Ни одна свадьба в округе теперь не обходилась без возложения цветов к могилам «Любящих», и традиция почитания прижилась. Со временем захоронение облагородили, и оно стало местной достопримечательностью, обросшей легендой о любви: о предназначении от рождения, верности в браке и смерти «в один день». Мало кто помнил именам немых супругов, вскоре забылось и то, что были они в посёлке изгоями.

   И ещё один, уже тайный, обычай утвердился в посёлке Цветень! Каждую весну 14 апреля, в Марьин день, кучка «ухажёров» собирается на Гореловом мосту, укрытом зарослями цветущей вербы. Может быть, парней никто и не зовёт, а собираются они просто покуролесить и побалагурить… А может быть, кто-нибудь и сидит за кустами среди подснежников, наблюдая... Ведь снуют же накануне девчонки с записочками-приглашениями, хотя не факт, что приходят к реке сами, да и родители в этот день особенно зорко следят за своими неразумными девицами возраста поиска любовных приключений.

   Как сложилась судьба Нюси? На удивление удачно. Окончив школу, девушка уехала в большой город, но не пропала, а получив образование, вернулась в Цветень на радость бабушке, и стала учителем истории, русского языка и литературы. Вышла замуж, угадайте за кого? Конечно же, за «спасённого» ею Петра, он выкрикнул её имя в хороводе на Горюн-камне, и имя это было – Аннак!
   Близкие, завуча Аннак Альтановну зовут Анютой, а теперь уже и бабушкой Анютой. Пять внучек! И все – усыпаны конопушками, словно перепелиные яички. Однако ни одной из них это не мешает быть счастливой!
   А где красавица Лёля или её косточки, одному Богу известно… Нюся может быть что-то и знала, но бабушка Анюта – нет, а больше некому и вспомнить о несчастной девочке, мечтавшей о глупом счастье…

*   *   *

   Если стариков разговорить и внимательно послушать их «бредни», да пошарить по окрестностям –  в каждом посёлке и в каждой деревушке найдутся столь же романтические и трагические истории, поросшие цветами или заглохшие крапивой и лопухом. И если болтовня с «докучливыми» старушками вам покажется не в тягость, то – вперёд! «Повесьте свои уши на гвоздь внимания» и «да обрящет идущий» тропинками местечковых легенд!


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.