Мы

   Мы идем по ущелью. Оно неглубоко - может, метров пять или десять. И - широкое  в самом начале. Десятки, нет - даже  сотни  километров.
   Раньше мы шли по ущелью все в ряд, держась за руки, распевая песни, глядя на небо, на солнце и собирая по дороге цветы. Мы могли позволить себе иногда останавливаться. Ах, как было хорошо!
   Никто не знал, откуда мы идем, с чего началась эта дорога, так же, как не знал никто, что находилось вверху - на плато. Мы любили друг друга - мы шли бок о бок.
   Но постепенно ущелье стало сужаться. Сначала еще можно было идти по двое, по трое. Уже тогда начались ссоры. Потом - только по двое, в тесноте каменных стен, так плотно, что не вздохнуть. Мы утешали себя тем, что семья - наша крепость, и шли иногда с ненавистным человеком долгие мили, не в силах отодвинуться от него ни на дюйм, и не в силах сменить спутника. А когда он падал и оставался позади - мы радовались...
   Потом стало так узко, что можно идти только по одному. И мы идем, уже боком протискиваясь в щель, челюсти которой неумолимо сжимаются и мешают дышать. Стало меньше солнца. Да, уже совсем почти темно. А земля под ногами так же неумолимо уходит вниз, в глубину.
   Но ведь должен же быть предел - когда-нибудь мы вынуждены будем остановиться! Мы не сможем сделать ни шагу! Но мы уже будем глубоко. И никто, никакой бог не услышит нас из этой могилы. Мы просто не сможем кричать сквозь сдавленные грудные клетки! Так куда же мы идем? Может быть, еще можно подняться наверх - там просторно, там можно идти снова взявшись за руки, смотреть на небо и собирать цветы! В чем цель этого унылого хода? Мы - замкнулись каждый в себе, мы идем и молчим. Мы не видим дальше своего носа и думаем лишь о том, чтобы не споткнуться о разные мелкие камешки; и убеждены, что это-то и есть самое главное на свете, что это - важно. А ведь мы давно перестали видеть камешки под ногами соседа - нам не повернуть  головы. Неужели же то,  на что наступает наша нога,  так существенно?
   Вперед, вперед!