Поэт и шут. На смерть Евтушенко

Господи! Вступися за Советы,
Сохрани страну от высших рас,
Потому что все Твои заветы
Нарушает Гитлер чаще нас.

Оглуши фашистов нашей глушью,
А мелькнула чтобы новизна,
Порази врага таким оружьем,
Враг которого еще не знал!

Дай, Господь, такую нам победу,
Не давал какую никому!
Заступись за своего поэта,
Ниспошли веселие ему!

Он в своем глазу бревно заметил,
Опрокинулся весь мир вверх дном.
Лоб фашизма, вылитый из меди,
Этим самым проломи бревном.

Чтобы мы, пророки и поэты,
За Отечественную войну
Воздвигали памятник победы
Не нам, не нам, а имени Твоему.

Николай Глазков, 1941.


     Пушкин, как нас учили в своё время, переживал по поводу своего маленького придворного чина камерюнкера. А потом погиб на дуэли, и царь заплатил все его громадные долги, вдова и дети не пошли по миру, а, напротив, в довольстве и почёте жили. Этого нам не сообщали в советских школах-вузах, но и узнать проблемы не было, было бы желание.

    Вспомнила по случаю известия о смерти Евгения Евтушенко. Жил он долго-долго, вряд ли что-то путное написал за вторую половину своей жизни, хотя в молодости, по-моему, был талантлив, то предисловие к одной его поэме, где он обращается к большим русским поэтам от Пушкина до Маяковского, свидетельствует, что подражать им, во всяком случае, мог.

   Я люблю советские до-военно-послевоенные песни. Советская песенная культура долго держалась на русской мелодической основе и хороших, добротных, во всяком случае, стихах. При Евтушенко уже пошла на спад, но всё-таки "Хотят ли русские войны" или "Уронит ли ветер в ладони серёжку ольховую" - то ли композиторы постарались, то ли исполнители, но лично мне запали в память в те, советские ещё, времена.

    В первой песне много пафоса, за столом не споёшь. Вообще-то и про серёжку ольховую тоже не споёшь в застолье, на природе разве что. Я иногда пою, когда езжу на велосипеде собирать цветы на любимом днепровском лугу. Не именно про серёжку ольховую, а так, что на ум придёт из тех песен, что в памяти.

   Раньше ещё детям пела, как колыбельные, многие советские песни без труда можно приспособить, некоторые по сюжету даже подходят, например, "Снова замерло всё до рассвета" или "Старый клён стучит в окно".

   А некоторые и не подходят по сюжету, а всё равно нравятся, я, например, "черноглазую казачку" любила петь, может, потому, что там ритм такой качающийся, что на лошади ехать, что зыбку качать...

   Один живой ещё поэт написал про почившего Евтушенко, что он был шут гороховый.

   Для поэта это похвала, хоть от Евтушенко и останется, наверное, прежде всего "поэт в России больше, чем поэт", поскольку это как раз в его репертуаре, звучно и пусто, но поэты разные нужны, и важные, и шуты гороховые.

    Читала у А.М. Панченко про юродивых и скоморохов на Руси монографию, но не помню уже деталей. Михаил Бахтин много на эту тему писал, про смеховую и карнавальную культуру.

   И были в советское время поэты, которые в эту линию вписывались, пример - гениальный "Василий Тёркин" Твардовского. Или Николай Глазков, чьё не менее гениальное стихотворение в начале я поставила.  Да и Юрий Кузнецов тоже малость того, шут гороховый, в разы талантливей Евтушенко.

   Смысл в том, что шуту можно то, что другим нельзя: говорить то, о чём другие молчат, табу. И в этом смысле он не столько медиатор, сколько лекарь, просто потому, что многие злые помыслы, когда их за ушко да на солнышко - засыхают. Не говоря уже  о том, что шутки лечат, не пели бы обращённые в колхозников крестьяне частушки - может, и не пережили бы эти самые колхозы.

    Вспомнила, когда пела в последний раз за столом: на поминках в Ичет-Ди. Туда раз в год, на Троицкую поминальную субботу ездили бывшие "кулаки" и их потомки помянуть своих близких. Когда-то высадили с баржи на голом печорском берегу воронежских "кулаков", и не все там остались лежать, кто-то и выжил.

   Свели лес, распахали, жили. Теперь снова всё заросло, и посёлка давно нет, осталось только кладбище да часовня. Вот прямо на кладбище, после поминальной службы в часовне, и пели за накрытыми столами. Отнюдь не Евтушенко, нет, но и не духовные стихи поминальные, а советские песни военной поры...

    Евтушенко и иже с ним, ещё в другом смысле были шутами гороховыми, вот как на этой смешной фотографии. Было что-то карнавальное во всей этой серьёзнейшей обстановке: важных дяденьках-тётёньках в президиуме, "Пушкин - наш рулевой".

   У Манского в недавнем фильме про Северную Корею есть похожий эпизод, там, правда, не поэт, а "ветеран" со сцены рассказывает детям байки про победоносного вождя, на полном серьёзе. Дети зевают, ветеран постепенно тоже впадает в каталепсию, вот-вот со сцены свалится.

   Полвека назад, в то время, когда "шестидесятники" читали свои стихи в Политехе, такого, конечно, не было, наоборот, как в смешном фильме той поры про бедного пионера Ивочкина ("Добро пожаловать или посторонним вход воспрещён"), обстановка была оптимистичная: "Мы бодры, веселы". Открытая форточка тоже бодрит, лучше, чем в полной духоте сидеть, но если ею и ограничиться - рано или поздно помрёшь от гипоксии без прогулок на свежем воздухе.

   То бишь проблема Евтушенко и К, всех этих поэтов-шестидесятников: Вознесенского, Рождественского, Окуджавы, - была в том, что до настоящих-то шутов они не доросли, так и застряли в своей полуправде.

   Но всё-таки. От Евтушенко у меня в памяти останется "серёжка ольховая", а от первой жены его, Ахмадулиной, "я брела в направленьи детсада, и дитя за собою влекла". И они чувствовали и страдали, мир их праху. 


Рецензии
Стихи первой половины жизни мне, нам очень нравились. Некоторые помню до сих пор.

Мила Садко   04.04.2017 18:16     Заявить о нарушении
Исход. Николай Шипилов

 

Ты ищешь до коликов: кто из нас враг…

Где меты? Где вехи?

Погибла Россия – запомни, дурак:

Погибла навеки…

 

Пока мы судились: кто прав - кто не прав…

Пока мы рядились –

Лишились Одессы, лишились Днепра –

И в прах обратились.

 

Мы выжили в черной тоске лагерей,

И видно оттуда:

Наш враг - не чеченец, наш враг - не еврей,

А русский иуда.

 

Кто  бросил Россию ко вражьим ногам,

Как бабкино платье?

То русский иуда, то русский наш Хам,

Достойный проклятья.

 

Хотели мы блуда и водки, и драк…

И вот мы – калеки.

Погибла Россия – запомни, дурак.

Погибла навеки.

 

И путь наш – на Север, к морозам и льдам,

В пределы земные.

Прощальный поклон передай городам –

Есть дали иные.

 

И след заметет, заметелит наш след

В страну Семиречья.

Там станет светлее, чем северный снег,

Душа человечья.

2006

По Беларуси ездит православная ярмарка "Кладезь", и на ней прошлой осенью мы были на концерте вдовы этого поэта, Николая Шипилова, Татьяны Дашкевич, на память остался диск, пролежал зиму. 

Стала слушать его сегодня за глажкой и прочими хозяйственными хлопотами и захотелось прочесть в сети про автора, а рядом и страница её мужа была. И меня как обухом этот стих ударил. 11 лет назад написанный, автора давно нет на свете, а в своё время он был среди защитников Белого дома.

И мне кажется, достаточно одного такого стиха, чтобы почувствовать фальш Евтушенко.

Наталья Чернавская   04.04.2017 21:58   Заявить о нарушении
Всё же перечёркивать не стоит. Бывает, за одно произведение люди уважают и помнят человека...

Мила Садко   05.04.2017 16:51   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.