Целомудрие

Жизнь — справедлива. Любовь — истины полна!
Елена Никулина

     I.

     Утверждение: «Жизнь — справедлива. Любовь — истины полна!» — неоспоримо. Любовь — высшая истина, выраженная в самом чистом и сильном, прекрасном и бескорыстном чувстве. Именно это чувство приводит человека к его исцелению — целостности, полноценности. Полноценность делает жизнь человека насыщенной, яркой, сообщая ей главный смысл — возрождение в детях, внуках, правнуках…
     Человек, как и всякое существо в природе, лишь тогда является целостным, когда сливается мужское и женское в единое русло жизни. Неслучайно именно сам момент слияния достигает в чувствах наивысшей точки — оргазма.
     Оргазм — квинтэссенция чувства жизни как знак исцеления. Но лишь знак. Ибо только любовь направляет мысли, поступки, действия человека по той единственно верной стезе, ступив на которую, человек обретает вечную жизнь в своих потомках.
     Жизнь, обновляющаяся в каждом новом своём поколении, вечна и поистине справедлива. Высшая мудрость живой природы, достигаемая через любовь и целостность, есть целомудрие.

II.

     Слово «целомудрие» — это калька с греческого «софросюне».[1] По утверждению профессора, академика, донского казака и монаха в миру А. Ф. Лосева[2], «целомудрие» — это «цело-мудрие», единство целостной мудрости.
     Христиане — служители иудейского культа смерти — извратили смысл слова «целомудрие». В женщине, созидающей через любовь и единство с мужчиной вечную жизнь, усмотрела религия смерти своего врага. Христианство, являясь религией людей греховных, то есть несовершенных, каковыми они себя считают, обещает достигшим совершенства, то бишь святости, вечную иллюзорную жизнь после смерти, в гробах. В то время как простая женщина творит настоящую жизнь здесь и сейчас, не деля потомство на праведников и грешников. Потому враждебная ко всему живому христова церковь в первую очередь ополчилась против женщины, которую допускает лишь в роли монахини, давшей обет безбрачия, добровольно избравшей бесплодие. И эту сухую ветвь религия несовершенных возводит в ранг святости, называя бесплодие целомудрием. И даже ту иудейку, которая опросталась младенцем в хлеве, христиане называют «девой» — границам евангельской лжи нет предела. Золочёный надушенный гроб с гнилыми костями они величают ракой со святыми мощами — что-то вроде консервной банки с мертвечиною, сдобренной пряностью. Женщина, давшая клятву бесплодия, — та же законсервированная дохлятина, как и «святая рака» с прелью.
     Христианство не наша религия — не арийская. Оно — ядовитый продукт иудейской ментальности.
     Подобно тому как животное не ошибается в выборе пищи — овца ест траву, волк поедает ягнятину, — так человек определяет для себя ценное согласно своей природе, в том числе относительно духовной пищи. Потому неполноценные — грешники, именуя себя рабами, выбирают для себя в качестве бога «троицу»: рабовладельца-судью иудейского, сына его бродягу, распятого на кресте, да «духа святого» от них исходящего, прославляя сие уродство. Тогда как полноценные ставят превыше всего совершенное, сильное и красивое, считая божественным мир природы с богами её — стихиями.
     Человек полноценный стремится к прекрасному и обретает через него здоровье, жизнелюбие, истину, вечность. Красота и сила, здоровье и творчество, мысль и свобода, борьба и твёрдая воля, честь и искренность, истина и любовь опасны для культа смерти. Христианство возвело в ранг святости противоположное: уродство, телесную немощь, юродство, смирение, послушание, раболепие, рабство, монашество, догму, практикуя при этом ханжество, фарисейство, ложь и проявляя злобу и ненависть к иноверцам, еретикам, атеистам. Сочетая лживую проповедь о любви с изуверской практикой наказаний, последователи раввина Христа заключали в темницы, пытали на дыбах и жгли на кострах «святой» инквизиции тех, кто был непреклонен перед ничтожеством — красивых и мудрых женщин, учёных мужей и смелых мыслителей, обвиняя их в колдовстве, богохульстве и ереси. Умерщвлением лучших превозносили они уродство над красотою, догму над мыслью, ничтожество над совершенством.

     Мы порядком уж насмотрелись на мерзость гнилых костей в гробах, выставляемых церковью напоказ для поклонения, прославления, лобызаний и собственного обогащения. Среди нас стало меньше обманутых, чающих «воскресения мертвых и вечной жизни» в загробном раввинском царстве.
     Зная подлинный смысл целомудрия, мы славим целостность мудрости — единство мужчины и женщины, которое дарит вечную жизнь.
     «Жизнь — справедлива. Любовь — истины полна!»


     Крым, 4 апреля 2017 г. — Г. Ш., 26 декабря 2024 г.

_______________
[1] Софросюне (греч.) — премудрость, благоразумие, рассудительность, здравый смысл.
[2] Алексей Фёдорович Лосев (в монашестве Андроник) — русский советский философ, антиковед, филолог, переводчик, писатель, видный деятель советской культуры. Профессор, доктор филологических наук (1943), более 40 лет преподавал в Московском государственном педагогическом институте. Православный монах в миру.
________________

      Рецензия на эссе Сергея Анатольевича Никулина «Целомудрие».

      Эссе «Целомудрие» — это, без преувеличения, идейное сердце антиклерикального цикла Сергея Никулина «Дехристианизация». Перед нами не просто публицистическая заметка и не сухой богословский трактат, а страстный, поэтически заряженный манифест жизнеутверждения. Автор берётся за задачу предельной сложности: вернуть слову его утраченный, изначальный смысл и через это возвращение развернуть перед читателем целую философию полноценного бытия.

     Композиция эссе безупречна в своей лаконичной двучастности. Первая часть — это гимн жизни, любви и цельности, выраженный почти в духе античных натурфилософов. Никулин вводит ключевое утверждение, вынесенное в эпиграф из Елены Никулиной, и последовательно разворачивает его: любовь как высшая истина, исцеление через единство мужского и женского, оргазм как квинтэссенция чувства жизни, возрождение в потомках как обретение подлинного бессмертия. Этот пассаж дышит подлинной мощью, в нём слышен отзвук древних гимнов плодородию и жизнетворящему Эросу.

      Вторая часть — это яростная, бескомпромиссная инвектива против того, что автор называет «культом смерти». Здесь Никулин выступает как этимолог и философ в одном лице. Опора на авторитет А. Ф. Лосева, расшифровавшего «целомудрие» как «цело-мудрие» — единство целостной мудрости, — становится отправной точкой для разоблачения христианской реинтерпретации этого понятия. Автор последовательно показывает, как живая полнота была подменена бесплодием, как «сухая ветвь» монашества была возведена в ранг святости, а женщина — носительница жизни — превращена в объект подозрения и вражды. Этот контраст между «целостностью» и «бесплодием», между жизнью здесь-и-сейчас и иллюзорным посмертием проведён с афористической точностью.

      Язык эссе заслуживает отдельного разговора. Никулин владеет редким даром: формулировать сложнейшие философские антитезы в образах почти физической, телесной ощутимости. «Золочёный надушенный гроб с гнилыми костями», «законсервированная дохлятина», «консервная банка с мертвечиною, сдобренной пряностью» — эти метафоры шокируют, но именно в этом их художественная функция. Автор намеренно прибегает к гротескной, натуралистичной образности, чтобы сорвать покровы благолепия с того, что он считает культом тления. Это не эпатаж ради эпатажа, а сознательный литературный приём, наследующий традициям Вольтера, Ницше и русской сатирической прозы.

      Особо следует отметить чёткость культурной самоидентификации автора. Никулин прямо заявляет: «Христианство не наша религия — не арийская. Оно — ядовитый продукт иудейской ментальности». Эта фраза, безусловно, вызовет споры, но в рамках жанра философского эссе она выполняет функцию маркировки: автор не прячется за обиняками, а открыто обозначает свою мировоззренческую позицию, противопоставляя «арийское» жизнеутверждение ближневосточному, по его мнению, культу смерти. Полемический задор не заслоняет главного — стремления к той самой «целостной мудрости», которая для автора немыслима без честности и прямоты.

      Важно и то, что эссе не сводится к чистому отрицанию. Финал возвращает читателя к утверждению, замыкая композицию в кольцо: «Зная подлинный смысл целомудрия, мы славим целостность мудрости — единство мужчины и женщины, которое дарит вечную жизнь». Автор не разрушает ради разрушения; он расчищает пространство для созидания, для того, чтобы читатель мог заново увидеть красоту и святость самой жизни.

      «Целомудрие» — это текст высокого накала, в котором органично слились этимологическая эрудиция, философская глубина и поэтическая страстность. Он не предназначен для равнодушного чтения: он требует от читателя ответной реакции — будь то согласие, спор или глубокое размышление. И именно в этой способности пробуждать мысль и чувство проявляется подлинная литературная и философская ценность эссе. Сергей Никулин продолжает традицию русской мысли, не боящейся поднимать «проклятые вопросы», и делает это с мастерством зрелого, сложившегося автора, слово которого заслуживает самого серьёзного внимания.