медвежий омут. сказка

Садись, Малыш, кашу лопать да сказку слушать. Правда или нет, то Бог знает. Расскажу, что слышал. Было то в стародавние времена, которых и семь отцов моих вместе не вспомнят. Словом, давно то было.
В  какой области случилось, того не знаю. Только на реке случилось, на Вешенке, от которой теперь ни ручья, ни болотца не осталось. У реки той село стояло. Не большое, не маленькое, ровно такое, чтобы лишнему человеку не знать и Богу помнить. Дворов двадцать с малым. Но что важно – колоколенка стояла. А если правду вспомнить, то не с колокольни село строилось, после ее поставили. А наперед того много бед еще не случилось, которые после были. Давно то было, да память осталась.
Как село звалось и того не знаю, о другом врать буду. Жил в селе с того края, куда мох на деревьях тянется, в простой избе непростой человек. Не старик, не юнец безусый, а кузнец. Трижды десять лет ему было. Лицом был приятен, душой хорош и в плечах широк. Если слово доброе молвил, как малым молоточком стучал: не громко, не тихо, да твердо и верно. А худых слов от него не слыхали. В стародавние времена слов худых меньше было.
И в руках кузнеца того мастерство Богом данное было, в глазах зоркость соколиная, а  в груди будто жар печной. Первый молодец в селе был. К такому мужику да девку славную. Только жил кузнец один, без отца, без матери, ни к кому не сватался, никого в дом хозяйкой не звал. Многим девицам люб был, да сам ни одну не приглядел.
А за речкой, за Вешенкой, ежели от шаткого мостка тропкой неширокой да через рощицу семь верст пройти, другая деревенька стояла. Может и ныне стоит. Если люди не врут: городом выросла, трубами небо коптит. В деревеньке той у старосты дочь росла – раскрасавица! И кто только к ней не сватался, все знатные, да богатые. От самой столицы ехали, да ни с чем домой возвращались.
Так уж повелось, что красота с упрямством недалеко селятся. И слово батюшки с матушкой по боку: встала на своем – легче дерево подвинуть. Уперлась дочь: без любви в дом чужой не пойду. Староста, было, гневаться стал, а после рукой махнул,  известное дело -  правда девичья коротка: поутру одно, к вечеру темно.
Может быть, оно и вышло б по отцовскому разумению, да не досуг мне о том гадать, коли по-другому сталось.
Собралась красавица с подружками в лес по грибы да ягоды. Весело идут: песню тянут, шутки-прибаутки шутят. И старосты дочь поет, да песни не чует. Думу думает, судьбу свою гадает. И уж как наяву видит: не сыскать любви ей на белом свете. И жалеет она, что женихам отворот давала, против отца-матери шла. Идет она, чище других песню выводит, а самой невесело.
Шаг за шагом – ягод не видит, грибы топчет. У подруг туески да лукошки чуть ли неполны, а у красавицы пусто, как за душой. Вот и сделает она шаг, на два отстанет, так и заблудилась. Опомнилась, да поздно было: кругом лес знакомый, а как к дому выйти не знает. Закричала-зааукала, даже эхо не ответило. И пошла красавица на солнышко, а то в деревьях прячется, к горизонту клонится. Села девица у березки тоненькой, от страха жмурится, да горько плачет. Слезы капают, она себя ругает, мать-отца вспоминает.
А в лесу уже темно, страшно да невесело. И куда идти неведомо. Погоревала девка, поплакала, да и уснула. Спит на мягком мху, того не знает, что по лесу медведь шатается, голодом мается. Вот пришел медведь к той березке, где девица спала, пасть разинул – съесть хочет. Да вот только зверь красоту не хуже человека знает. Как увидал красавицу, так и есть передумал. Сам недалече лег, до утра стерег. А как рассвет землю-матушку тронул, так медведь спрятался. Очнулась девушка ото сна, горстью ягод из лукошка угостилась да и пошла наугад. А медведь следом идет, ветками под лапами хрустит, сам воет, девицу пугает. Та и свернула, а медведь уже с другой стороны рычит, к речке ее заворачивает. Бросила красавица лукошко, подол подняла и пустилась бегом бежать, да точно к мосту и выбежала. Смотрит – деревня за рекой. От радости в первую избу постучала. Тут кузнец ее и впустил. Посмотрел он на красоту ее неписаную и онемел будто: слова сказать не может. Покраснел, как никогда раньше не краснел, кровь к щекам приливает, любовь его выдает.
От радости ли, от страха пережитого, но и девица к кузнецу присматриваться стала. И прежде чем сама то поняла, как в ответ румянцем залилась. Язык и у самой немеет, шепотом она спрашивает: кто таков, да как зовут. И кузнец шепотом отвечает, и сам спрашивает. И улыбаются оба, как заговорщики.
А к вечеру, как догадались,  где девку искать, так вышли к людям кузнец да старосты дочка рука об руку, друг к дружке жмутся, налюбоваться не могут.  А староста недоволен, волком смотрит, кузнеца в упор не видит.
А как дочь домой воротил, так на замок запер. Зачерствело сердце отцово, к мольбам глухо! Сидит староста, зло задумывает, как от парня избавиться. А кузнец уже свататься собирается, о злобе ничего не знает, застилает глаза ему любовь.
Долго ли, скоро ли – собрался кузнец. Подарки заготовил: уж какие сумел, не дорогие, но красивые, руками своими сделанные – душу в них вложил. А староста нос воротит: мол, бедноват женишок. Как за такого дочь отдавать, сокровище  да мужику деревенскому!
Не обиделся кузнец, обещал в положенный срок богатеем стать, чтоб не стыдно было старосте с ним родниться. Так вот, малыш, бывает, что ради любви горы воротят.
Время идет, красавица слезами обливается, кузнец из кузницы не выходит, сна-еды не знает. Оба ждут, надеются, да о том не ведают, что староста за другим женихом людей верных отправил.
Вот и срок подошел. Кузнец не пешком – на тройке с бубенцами едет, не по мостку шаткому, по мосту новому, ох уж и широк же новый мост, ох уж и крепок! Во двор входит – не робея, смотрит. Староста дочь не пускает, кузнецу же такое слово молвит: не в добрый день приехал он: в роду невесты день тот поминальный. Сам же подарки взял. Воротился кузнец домой, ничего кроме обиды не привез.
Только староста жениха со двора отправил, так взял рубаху подаренную, изодрал ее в клочья, да в крови петушиной вымокал. Встал под дверьми у дочери, словно сам с собой говорит: «Радость ждали, а беда пришла: задрал жениха в лесу медведь, только  рубаха и осталась!». Услыхала красавица те слова да на пол и рухнула. Водой ее отливали, на силу в чувства привели. А она тут же заперлась, сама себя заточила, из дому носа не покажет. Староста радуется, в скором времени к кузнецу собирается.
В дом входит – улыбается: одна ложь к другой тянет. Вперед хозяина за стол садится, да первый медами хмельными угощается. А как захмелел, так речь такую повел, правду с вымыслом смешал: мол, заперлась красавица в хоромах, не мил ей кузнец больше, к другому сердце тянется. Слушает молодец, лицом темнеет, да верит всему. Когда любишь, всему веришь.
С тем и ушел староста.
А красавица из дому уже бежит, да прямо к реченьке, к омуту бездонному. Сама не знает, чего ищет. Милого зовет, да где ж ему услыхать! Распустила тогда девица русу косу, волос круг камня тяжелого обмотала и прыгнула.
Староста к дому, на пороге весть его встречает недобрая: сбежала дочь непокорная. Где искать – дело ясное. Вот и повернул староста в обратный путь. Да людей с собой позвал – душегубов лютых.
Вот они вдругорядь к кузнецу приходят, в дверь стучат. А кузнец от обиды хмур, не отворяет, будто, в самом деле, любимую прячет. Снесли ворота, кузнеца схватили и судить принялись. Пытали -  мучили, до смерти довели. Знать, догнал кузнец милую, догнал раскрасавицу!
Тут бы и сказку кончить, да не срок еще. Правда ярче солнышка – за пазухой у сердца черного не спрячешь! Вышла правда вся как есть. Всем миром горевали, всем миром плакали.
А после собрались люди решать, что с добром кузнецовым делать. Да и порешили: выстроить церковь, выстроить памятную. Кто рублем, кто делом помог – выстроили! И запели колокола, от села к селу звон летит, людей божьих поминает.
А от старосты не копейки ни взяли.
А после на берегу Вешенки, у омута памятного, кто по глупости к месту тому выходил, встречали люди хозяюшку лесного. Не рычит медведушка – воет жалобно, красоту не им, людьми погубленную, оплакивает. Так и прозвали омут: Медвежьим.
Правда была или нет – то Бог знает. А я рассказал, что слышал.