На грани парадокса

Запомни: неразрешимая проблема, непримиримое противоречие вынуждают тебя превозмочь себя, а значит, вырасти — иначе с ними не справишься.
Антуан де Сент-Экзюпери

Пролог
 (монолог постояльца 9-го «Б» Дмитрия Бездельникова)

– Как долго тянется время! Почему математика, важнейшая из наук, в расписании стоит после наискучнейшей истпары? Ну кому пришло в голову так нелепо составлять расписание? Что это за история, которую надо изучать раньше самого события?
Почему я назвал историю «наискучнейшей»? Да потому что нет у меня с ней научного взаимопонимания. А наука без взаимности, сами знаете, как кино без любви – одни расходы!
Вот, к примеру, наша историчка Елена Ивановна. Женщина обстоятельная, не курит, одевается по-человечески, всё при ней. А спросишь: «Елена Ивановна, почему рыцари 4-го крестового похода разграбили христианский город Константинополь? Ведь их цель была защитить святой Иерусалим от сарацинов?» Она в ответ: «Бездельников, у нас сегодня тема «Светлейшая республика Венеция». При чём тут Иерусалим?» Вы представляете? Ладно. Спрашиваю по-другому: «А скажите, Елена Ивановна, с какого такого перепугу венецианцы затащили ворованную квадригу на балкон святого Марка?  У них что, от жадности ум повело?» А она опять: «Собор святого Марка – это жемчужина византийской религиозной архитектуры…» Ну и так далее. Не понимает! Венецианский вор на весь белый свет кичится собственным воровством, а мы ему аплодируем. Отец мне говорит: «Помни, Митька, Русь святая – нам мать родная». А если Русь святая приходится мне матерью, то святая Византия, выходит, моя родная бабка! Значит, эти венецианские шныри обокрали мою родную бабушку? Да после этого не то что уважать – я знать их не желаю.
В общем, вчера вечером забил я по полной на эту «светлейшую» историю и до трёх ночи смотрел с отцом футбол. Вот.


1. ВикСам великолепный

Так оно и вышло. Митя Бездельников всю первую пару проспал на задней парте, прикрыв голову учебником по истории, и остался совершенно глух к переживаниям исторички о закате Венецианской республики. Вы только представьте: португалец Васко да Гама открыл в 1498 году морской путь в Ост-Индию, и бедняжка Венеция (между прочим, жирная и жадная) лишилась выгодной ост-индской торговли. Кошмар!..

На урок математики Бездельников первым вбежал в класс, опередив на полкорпуса парный дуэт  системных отличниц «Дося-Фрося». Две новенькие Барби хихикнули за его спиной и неподвижно застыли на первой парте возле Лобного места.
После второго звонка вломился в класс клоун Хамам (хам и обжора Скрынников). Он воровато огляделся в дверях и хотел незаметно юркнуть на соседнюю с Бездельниковым парту, но по дороге споткнулся о чью-то заботливо протянутую ногу.
А ещё через минуту в класс торжественно вошёл математик Виктор Самойлович и с порога протрубил (трубный голос у ВикСама был от природы низкий, как у Шаляпина, и громкий, как у школьной уборщицы бабы Веры):
– Господа девяти(гэ)бэшники! Сегодня мы оторвёмся по полной! Тема урока – математический софизм!   
Все напряглись. Дося-Фрося даже ойкнули от испуга, а Хамам заржал, как конь, предчувствуя полуторачасовую халяву.

– Ну-с, начнём, пожалуй, вот с чего. – Виктор Самойлович взял мел и пару раз примирительно царапнул им идеально чистую школьную доску. – Пишем уравнение «икс минус а равно нулю». Так-с, отлично. Теперь делим обе части этого равенства на число «икс минус а». Сокращаем и числитель, и знаменатель в обеих частях уравнения. Отлично. Получаем…
 ВикСам повернулся к классу и на мгновение замер. 
– Итак, мы получаем... единица равна нулю! Ой-ой-ой! – театрально запричитал ВикСам.  – Что я натворил! Я приравнял единицу к нулю! Вы понимаете, что я наделал? Только что я объявил: всё сущее – мы, наша планета, галактика, Вселенная – это пшик! Над миром, да что там над миром... э-э... над самим Богом (при упоминании о Боге ВикСам приосанился) нависло торжество нуля, всеобщее небытие!..
Он безвольно опустил руки, выдохнул и отошёл от доски:
– Ну-с, что скажете, господа девяти(гэ)бэшники? Только не говорите мне «Долой математику! Математики как науки не больше не существует!» Нет, друзья, математика существует и будет существовать всегда! А то, чему вы только что стали свидетелями, – это обманка для простаков, так сказать, околоматематическая ловкость рук, некий так называемый софизм.

Виктор Самойлович рухнул на стул и раскинул руки, как крылья птицы, только что подбитой безжалостным Хамамом:
– Анализ околоматематической лжи мы отложим на вторую половину урока, а сейчас пойдёмте дальше. Математика – это прежде всего логика. Вот вам так называемый «софизм Эватла», упомянутый, если я не ошибаюсь, ещё в текстах Апулея.
Итак.
У древнегреческого софиста Протагора учился софистике и судебному красноречию некий Эватл. По заключенному между ними договору, Эватл должен был заплатить за обучение десять тысяч драхм в том случае, если выиграет свой первый судебный процесс. В случае проигрыша первого судебного дела он вообще освобождался от обязанности платить учителю…

Митя слушал ВикСама, пытаясь из последних сил сосредоточиться. Только бы не закрыть глаза! Он понимал, если арматура ресниц верхнего века на мгновение сомкнётся с арматурой ресниц нижнего века – дело труба. Его персональное «я», недоспавшее на истпаре больше половины второго тайма, провалится в небытие, и интересный урок исчезнет в историческом прошлом вслед за Венецианской республикой.
Увы, футбол – штука серьёзная. Сначала одна ресница наклонилась под тяжестью века, потом другая, третья… Наконец откуда-то сверху, как из люка бетономешалки, брызнула цементная жижа концентрированного сна, и Митяй сплыл…


2. Греческая одиссея. Маэстро Протагор

Митя Бездельников очнулся от невыносимо яркого солнца и сразу почувствовал, как под драповым пиджаком его тело обливается липким неприятным потом. Вместо школьного потолка над головой простиралось лазурное средиземноморское небо, а вокруг стояли каменные здания со множеством колонн, украшенные разнообразными скульптурами. Люди, одетые в древнегреческие туники, неторопливо прохаживались по выложенным в траве дорожкам, непрерывно говорили и одобрительно похлопывали друг друга по плечу.

– Привет, меня зовут Кляка!
Митя ощутил, как вдоль позвоночника прокатилась по капелькам пота приветливая звуковая волна. В лучах полуденного солнца, практически не отбрасывая тени, стоял толстенький человечек в розовой тунике и огромных сандалиях. Сандалии крепились к его стопам при помощи кожаных подвязок.
– Ты кто?
– Я Кляка, – повторил человечек, – впрочем, обо мне достаточно. Займёмся тобой. Слушай внимательно: ты в Афинах. Как, почему – это потом. Слыхал по истории: Древняя Греция и всё такое? 
– Про Грецию слыхал. – Митя вспомнил не слишком учтивые диалоги с историчкой и невольно поморщился.
– Ладно, название страны помнишь – и то хорошо. Здесь тебе предстоит, так сказать, летняя практика. Умрёшь от удовольствия, ей-богу! Кстати о богах, их тут много.
– И все они живут на Олимпе, ссорятся, женятся, пьют, гуляют. Ненастоящие они... – начал было Митя, но Кляка схватил его за руку и подтянул к себе:
– Тсс, ты что! Гера – первая прослушница, всё Зевсу доложит.
– Это вроде Меланьи Трамп, что ли? – улыбнулся Митя.
– Кто такая? – удивился Кляка. – Я всех богов знаю, а про такую не слыхал. Странно…
– Поживёшь с моё – услышишь, – заверил молодой собеседник. 
Кляка посмотрел на Митю с нескрываемым уважением и продолжил:
–  Мы с тобой сейчас стоим в главном атриуме риторской школы знаменитого на все Афины софиста Протагора. Вон он, видишь, в тёмно-вишнёвой тунике. Кажется, чем-то недоволен. Пойдём-ка поближе.
– А моя драповая «туника» не насмешит народ? – Митя снял пиджак с мокрых до нитки плеч. 
– Не переживай, нас с тобой никто не видит. Меня не видят – потому что это я, а тебя – потому что ты из другого времени. Понял?

Протагор теребил в руке небольшой пергамент. Его гневный речитатив, прерываемый его же весёлым хохотом, сотрясал стены атриума. Молодые и не очень молодые будущие риторы затаив дыхание слушали Учителя. Кляка пристроился за их спинами и стал бубнить на ухо Мите синхронный перевод с греческого.

– Дети мои возлюбленные, –  поставленный голос Протагора воистину поднимался до небес, – вы поглядите, что пишет этот поражённый стрелой высокомерия Эватл! Он сообщает мне, что не намерен, вы слышите, не намерен участвовать в судебных тяжбах и, как следствие, считает себя свободным от уплаты за учёбу. Каков! Но на всякую птицу у ловца имеется силок, и вот какой. Я сам подаю на Эватла в суд! Он будет вынужден отдать мне долг. Как? Слушайте, дети мои.
Если выиграю я, он обязан будет заплатить мне по решению суда. Да, я подписал с ним договор о том, что если он проиграет первую судебную тяжбу, то освобождается от уплаты за учёбу. Но тогда между нами не было суда! А при двух разноимённых мнениях авторитет общественного постановления, как вы знаете, выше частного, и я в таком случае, – он расхохотался, – уступаю!
Вслед за ним захохотали ученики. Они подняли правые руки вверх и громко приветствовали мудрость Учителя. 
– А если я проиграю и выиграет Эватл, он всё равно обязан будет заплатить мне по нашему с ним договору, ведь наш Афинский суд предпочитает рекомендательное право карательному. И я в таком случае намерен требовать долг непременно!   
Толпа вновь ответила громогласным приветствием.

К Протагору подбежал юноша в короткой тунике и подал ещё один папирус, свёрнутый в небольшую трубку и перевязанный потёртым красным ремешком с печатью из голубой глины. Протагор сорвал печать и развернул свиток. Брови его поползли вверх, потом вниз. Стало заметно, что он огорчён и немного растерян прочитанным. Однако вскоре навык публичного человека, умеющего держать удар, возобладал над смятением чувств. Протагор выпрямился и, понимая, что от него ждут объяснений, заговорил:
– Этот псевдомудрец Эватл заявляет, что он не станет платить независимо от решения суда. Вы только послушайте, дети мои! – С этими словами Протагор ещё раз театрально развернул полученный свиток и начал читать: «Почтенный Протагор, тебе нет нужды тратить время на тяжбу со мной. Прости, но денег от меня ты всё равно не получишь. Если ты выиграешь суд, значит, я его проиграю и по нашему с тобой договору не буду тебе ничего должен. С одной стороны, мне, конечно, следует исполнить решение суда, но с другой стороны – нет. Ведь нашу с тобой мелкую тяжбу разбирает не досточтимый ареопаг, а присяжный дикастерий. Его решения для дел такого уровня, как наше, имеют исключительно рекомендательный характер. И о том тебе хорошо известно. Вот если я второй раз нарушу перед тобой своё обещание, тогда да. Но ты научил меня всему, что знаешь сам, и мне нет нужды тревожить твоё внимание снова. А если я выиграю тяжбу, то решение суда позволит мне под любыми предлогами оттягивать оплату, которая определена нашим с тобой договором, что я и намерен делать. Не огорчайся, Учитель, я вынужден переиграть тебя, так как просто не имею суммы, необходимой тебе в уплату. И ты знаешь это. Прости, что поднял на тебя твоё же оружие: у меня нет другого выхода. Почитающий тебя до берегов Стикса Эватл».

Толпа учеников подавленно молчала. Протагор оглядел пределы атриума, улыбнулся и произнёс:
– Что притихли, дети мои? Неужели вы решили, что ваш славный учитель побеждён собственным учеником? Так слушайте! Сейчас я скажу важнейшую истину о человеке. Я вас учил, что истина – это прикосновение к божественной бесконечности и первой истины среди прочих нет. Но истина, которую я хочу вам поведать, особенная. Вот она: «Человек есть мера всех вещей, и существующих, и несуществующих!» Именно так и рассудил я ответ Эватла. Всё, чего он хотел от меня добиться, и вся диалектика его ответа присутствуют во мне, так как я есть мера всякому поступку в отношении себя. Вот и ответ: я благословляю его решение, оно отвечает моим интересам и моей философии!
В третий раз толпа дружно загудела и подняла вверх руки, приветствуя мудрость Учителя.


3. Осторожно: Дрон!

– Пойдём. – Кляка взял Митю за руку и вывел из атриума на узенькую афинскую улочку, где бродили стайки полуголых ребятишек и сидели редкие торговцы всякой мелочью. 
– Кляка, объясни, зачем я здесь? – спросил Митя.
– Понимаешь… – Кляка набрал в рот побольше воздуха, важно надул щёки и произнёс: –  Как говаривал досточтимый Блез Паскаль: «Предмет математики настолько серьезен, что полезно не упускать случая сделать его немного занимательным». Вот так.
Он выдохнул с облегчением и, глядя в небо, продолжил:
– Там, наверху, в далёком будущем вы считаете софистов обманщиками и плутами, дескать, они подкладывают в рассуждения заведомые ошибки. И в то же время понятие «парадокс» вызывает у вас уважение и почтительное внимание. Вы снисходительно говорите: «Парадоксы похожи на софизмы, поскольку тоже приводят рассуждения к противоречиям». Ваш известный писатель... мм, кажется, Гранин, – Кляка почесал свой плешивый затылок, – да-да, Даниил Гранин как-то написал: «Софизм – это ложь, обряженная в одежды истины, а парадокс – истина в одеянии лжи».
Нет, дорогой Митя, поверь, всё интересней и сложнее! Никто не скрывает преднамеренной ошибки! Но как заманить, например, лисицу в силок, не подвязав к силку петушка? Надо обмануть инертность человеческого мышления, перехитрить её. Надо заставить человека расправить крылья над привычными обстоятельствами и знаниями! А уж когда рыбка попадает в сеть, искушённый в делах Мудрости софист-рыбак передаёт улов повару-парадоксу. Поначалу повар морщится: «Ну что дельное можно сварить из этой житейской несуразицы?» Да делать-то нечего. Другой улов когда ещё будет, а кушать хочется сегодня. Вот и берётся повар за работу. Там посолит, здесь поперчит, глядишь – и вышла еда, да не просто еда – отменный деликатес.
Знай, Митя: парадокс возникает как попытка выпутаться из софизма, но разрешается в конце концов открытием гения.

Вдруг Кляка насторожился и, как пёс, стал принюхиваться к ветерку, скользящему по лабиринту афинских улочек.
– Так я и знал! Он определил тебя, – не скрывая огорчения, проскрипел зубами Кляка.
– Кто он? – переспросил Митя.
– Кто-кто, Дрон, конечно. Ох предстоят нам с тобой теперь неприятности!..
Кляка приосанился и приготовился встретить загадочного Дрона мужественно, с гордо поднятой головой.
– Хи-хи! – раздался писк за спиной Мити. – Хи-хи, я уже здесь! А вы, юноша, тоже ещё здесь? Пора, пора домой, нечего вам тут расхаживать. Так и до беды недалеко, хи-хи, в самом деле!
– Это Дрон, – могильным голосом буркнул Кляка.  – Держись, Дмитрий, щас он покажет себя.

Однако Дрон выглядел вовсе не пугающе. Пожалуй, при случайной встрече его можно было бы принять за интеллигентного афинского юношу, избравшего путь не воина, но ритора, настолько он казался вдохновенным и раскованным.
Дрон эффектно закатил глаза и, чеканя каждое слово (чувствовалось, что он владеет искусством риторики), продолжил:
– И вообще, Дмитрий Бездельников, кто ты такой? Вот я, например, человек, но ты же не я. Значит, ты – не человек. Спрашивается, а кто?
– Дрон, полегче. Ступай своей дорогой! – посоветовал Кляка упавшим голосом.
– А я уже пришёл, – с деланной обидой ответил Дрон. –  И вообще, слышал я, что наша Земля круглая. Какая нелепица! И другие планеты круглые. И апельсин круглый. Выходит, апельсин тоже планета? Однажды я захочу есть и съем нашу Землю, как апельсин, вместе с Клякой. А ты, Митя, беги, беги, пока не поздно!
Дрон, попискивая, стал всё быстрее нарезать круги вокруг Мити, явно намереваясь совершить какую-то пакость.

– Бежим! – Кляка подхватил юношу на руки и помчался с ним по каменным ступеням вниз по направлению к городским термам. Дрон терпеть не мог общественные бани. Его приводило в сильнейшее смятение телесное блаженство, в которое погружался всякий, переступая порог дымящихся, как жерло Везувия, терм. В такие минуты Дрону казалось, что, несмотря на все его усилия, эра человеческого блага уже наступила. Он знал: дорога к этому благу лежит через взлёты и падения человеческого разума. И ещё он знал, что открытия, которые предстоит совершить человеку на этом пути, представляют собой парные, сцепленные друг с другом звенья «софизм – парадокс». И он, могущественный Дрон, поставлен стеречь эту драгоценную цепь, чтобы человечество не могло даже приблизиться к божественным Олимпийцам и их великим тайнам!
Кляка знал о неприязни Дрона к термам, и поэтому он решил скрыть Митю именно там, чтобы иметь время обдумать дальнейшие шаги. Появление злобного антагониста нарушало все его замечательные планы.
 

4. Поединок

Метров за сто до терм Кляка остановился перевести дух. Не так-то просто оказалось бежать сломя голову с рослым, как каланча, пятнадцатилетним детиной на руках. 
– Вроде оторвались! – заявил Кляка, довольный собственным успехом.
Расцепив руки, он «выронил» Митю на травертиновые плиты мостовой, а сам присел рядом под статуей испуганной Пандоры, изображённой с неизменным ящичком в руках.
– Не знаю, как у меня теперь получится, но я хотел научить тебя великому искусству парадоксального мышления. От природы этим редким качеством владеют единицы. Ты знаешь их имена, они начертаны на скрижалях человеческой цивилизации. Как Дрон пронюхал про тебя? Теперь он сделает всё, чтобы я не посвятил тебя в эту великую тайну.
Кляка грустно улыбнулся:
– Кстати, ты уснул на уроке математики. Почему? Математика – это вторая, любимая дочь нашей матери Софии Премудрой.
– А как зовут первую дочь? – отвечая улыбкой на улыбку, переспросил Митя.
– Философия! 
Кляка так смачно произнёс слово «философия», что Митя ощутил желание по-новому взглянуть на окружающий мир. Всю свою сознательную жизнь он воспринимал его как совокупность определённых количеств. Так, при движении по горизонтальной прямой от количества пройденного зависит величина приобретённого в пути знания. Это же очевидно!
Кляка, как бы читая его мысли, заметил:
– А теперь представь. Ты пробежал сто метров, я за то же самое время прошёл всего метр. Почему ты считаешь, что, пробежав большее расстояние, ты увидел больше меня? Я прошёл этот путь пешком и увидел много такого, что другой, промчавшись в седле, попросту не заметил!
– Да, да, кажется, я понимаю, – ответил Митя, едва сдерживая волнение, – кроме количественного понимания вещей, есть другое, совершенно другое восприятие мира. Как бы это выразить… – Митя запнулся.
– Ты хотел сказать – качественное восприятие?
– Вот-вот, именно качественное, что-то типа потенциальной энергии тела, ещё не раскрытой, как в кинематике, но уже существующей!
– Верно, – улыбнулся Кляка, – а ты молодец! И всё же, скажи, как случилось, что все твои энергии уснули на уроке математики?
– Понимаешь, Кляка, мы с отцом смотрели футбол.
– Футбол? Что такое футбол?
– Ну это когда двадцать два человека гоняют один-единственный мяч, причём половина из них хочет одно, а другая половина – совершенно другое.
– Здорово, – задумчиво произнёс Кляка, - нам бы... Ой!

Неподалёку стоял ухмыляющийся Дрон и разминал кисти рук. Он удачно выбрал место, отрезав нашим героям путь к спасительным термам.
– Ладно, – торжественно объявил Кляка, – враг достаточно видел наши спины, покажем теперь ему наше лицо.
С этими словами он встал чуть впереди Мити и так же, как Дрон, стал разминать кисти рук.
Дрон сделал несколько шагов навстречу, Кляка повторил его действие. Митя поравнялся с бесстрашным Клякой и тоже стал разминать пальцы, желая устрашить противника.

– Начнём, пожалуй! – Дрон ловко запрыгнул на каменный парапет ограждения и произнёс скороговоркой, будто выпустил очередь из автомата Калашникова:
– Предлагаю полакомиться парадоксом Рассела. Одному деревенскому брадобрею повелели брить всякого, кто сам не бреется, и не брить того, кто бреется сам. Вопрос: как он должен поступить с самим собой?
– Как брадобрей – пусть поступает, как ему повелели, а как человек – пусть поступает по личному усмотрению! – выпалил Митя, не отставая от Дрона в скорости звукоизвержения.
Кляка с изумлением поглядел на товарища и одними губами прошелестел: «Ну ты даёшь!»
– Может ли всемогущий маг создать камень, который сам не сможет поднять? – не унимался Дрон.
– Нет, не может! Ведь если он не сможет создать камень, значит, он не всемогущий. А если сможет создать, но не сможет поднять, значит, всё равно не всемогущий.
От второго блестящего ответа Мити Дрон пошатнулся, потерял равновесие и грузно, как мешок, повалился на мостовую.

Через минуту, отдышавшись, он собрал остаток сил и, с трудом выговаривая каждое слово, продолжил:
– Человек обратился к толпе: «Высказывание, которое я сейчас произношу, ложно». Если высказывание действительно ложно, значит, говорящий сказал правду. Если же высказывание не является ложным, а говорящий утверждает, что оно ложно, его слова – ложь. Таким образом, если говорящий лжет, он говорит правду, и наоборот!
Дрон выдохнул и прикрыл глаза. Казалось, ещё минута – и он окончательно придёт в себя. Медлить было нельзя. Кляка открыл рот, чтобы ответить Дрону, но Митя рукой остановил его:
– Дрон, это несерьёзно! Ты предлагаешь обыкновенную игру слов. Во-первых, беспредметный оборот речи закладывает проблему без дна!  А во-вторых, ты ловко аргументируешь своё утверждение, манипулируя то формой фразы, то её предполагаемым содержанием. Если высказывание ложно и говорящий сказал об этом правду, это вовсе не означает, что говорящий солгал, поведав о лжи правду. И наоборот. Эх, ты, Дро…

Митя не успел договорить, как с Дроном случилась удивительная метаморфоза. Его тело под туникой странным образом зашевелилось и стало распадаться на множество маленьких вертлявых человечков-дронидов. По мере появления дрониды разбегались в разные стороны и исчезали в расщелинах розового травертина. Кляка бросился вперёд, изловчился и поймал двух крохотных беглецов. Прижав их тельца к себе, он издал вздох болезненного облегчения. Митю поразила страдальческая физиономия Кляки. На ладонях и животе, везде, где Кляка прижимал беглецов, образовались чёрные обожжённые пятна.
– Что это, Кляка? – испуганно спросил Митя.
– Это? – Кляка попытался улыбнуться, - Ну что тут поделаешь! Двух дронидов аннигилировал – и то слава Богу! Теперь их меньше.
– Кляка, скажи честно, ведь ты сейчас сказал «слава Богу!» не про Олимпийцев?
– Ну да. Только тсс! А то они рассердятся...


Эпилог с продолжением!

Школьный звонок на перемену вернул Митю Бездельникова из очаровательного, а главное, весьма познавательного путешествия.
Никто, ни товарищи по классу, ни сам ВикСам не заметили, как под партой Митя прощался с плешивым человечком небольшого роста в розовой тунике и кожаных сандалиях. Впрочем, разглядеть сандалии было мудрено. Над кафелем пола виднелась только верхняя часть туловища маленького грека, запахнутая в свободную апостольскую одежду. Как только Митя оказался выше уровня парты, грек исчез, словно «сквозь кафель провалился».
– Итак, друзья, подытожим урок, – голос Виктора Самойловича звучал холодно, отрывисто, с каким-то бычьим молодецким посвистом, – софизм  как понятие – это ловкая попытка выдать ложь за истину. Отсюда следует, что никакого глубокого содержания в нём нет. Короче говоря, софизм – это мнимая проблема! На этом позвольте и завершить нашу интересную, но, ха-ха, мнимую дискуссию... Что тебе, Бездельников? 
– Виктор Самойлович, простите, я с вами не согласен.

Кляка сидел верхом на одной из волют центрального портика протагоровского атриума и не отрываясь вглядывался в небо. То и дело он восторженно потирал руки:
– Давай, Митя, давай, я с тобой! Ух мы их щас!
– Объяснитесь, Бездельников. Ваша позиция неслыханна! Весь мир поставил свои печати под резюме о пагубной роли софизма в индустрии человеческого прогресса, а вы мне заявляете абсурдное «нет»? Быть может, вас увлёк парадокс Гегеля о том, что «история учит человека тому, что человек ничему не учится из истории»? Отвечайте, господин Бездельников, мы слушаем вас!
Митя не отрываясь смотрел на возмущённого учителя математики, но видел перед собой... дерзкого, ухмыляющегося Дрона. «Значит, наш поединок не окончен?..» Митя выпрямился и стал разминать докрасна кисти рук. Так делал добрый мужественный Кляка, перед тем как совершить что-то возвышенное и нужное людям.



Прим.
*Квадрига святого Марка — конная статуя из позолоченной бронзы. Украшала константинопольский ипподром. В ходе Четвёртого крестового похода, в 1204 году, после разграбления крестоносцами Константинополя, квадрига была вывезена в Венецию
*Что такое "парный дуэт"? - Элементарно: дуэт - потому что двое, парный - потому что ходят парой
*"Лобное место" - стол учителя (фразеологизм 9-ого "Б")


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.