Тростник

       Легкий майский ветерок выводит в поле, зовет идти за реку, ехать, оглядываться, сочувствовать сидящим дома, искать в высоком небе жаворонка, льющего сверху птичье торжество и гордость — маленькая птаха заполняет собой всю округу, всё прислушивается, ищет трепещущую в небесах точку, пытаясь понять происходящее сегодня, предположить завтрашнее; а птица совсем не там, где кажется — слышимую каким-то чутьем трель сносит в сторону неизвестной природы силами. Лишь шмелям и мухам нет дела до певца, но они еще более обнаруживают симфоническую объемность песни и неба, пересекая их гудящими кривыми диагоналями и пешими паузами.

       Школа кончилась, мы сговорились с пацанами о рыбалке, пощупали поутру шины великов и поехали полем, живым невидимыми жаворонками и кивающим распустившимися тюльпанами, необычно темно-фиолетовыми, почти черными с пупырышками.

       Место выбрали по течению чуть ниже озера, вода в мае полная, быстрая, где-то привычные обрывистые берега вовсе залило. Забросили удочки – ничего, разбрелись по реке – не клюет, сменили наживку на хлеб – нет рыбы. На месте сидеть скучно, я стал поглядывать на другой берег, оценивать ширину реки. В самом конце прошлого лета мне удалось удержаться на воде, не касаясь ногами дна – я освоил собачий стиль. Это в прошлом году, нынче же вода еще холодная, никто пока не купался. Я решился, разделся и вышел к воде, пацаны хором поставили против – пути назад не было, я поплыл.

       Сильные холодные потоки охватили меня клещами, понесли на середину и дальше вниз по реке — появилось первое сомнение, и, быстро поняв опасность прокатившегося вдоль спины леденящего оцепенения, я стал грести ровнее, смотреть только на тот берег, возвращаться поздно. Вот он уже как будто ближе, или должен быть ближе. Вот мелькают между волнами закраины берега, еще пока далеко. Где-то там вверху жаворонок. Птица летает воздухом, этим же воздухом и дышит, рыба плавает в воде и водой дышит. Человек не умеет летать и не летает, плавает плохо, дышать в воде не умеет, но плавает.

       Хлебнул воды, пришлось глотать. Еще глоток, плыви дальше, дыши носом, носом, ни о чем не думай, ставки высокие. Работай ногами, уже близко. Выплюнь и работай ногами.

       Вот и край берега. Берега в этих местах, будучи по составу песчаными, все же сохраняли удивительную способность обрываться отвесно.

       Выбравшись на песок, я не подал вида о том, что случилось и что могло случиться, не отвечал, кашлял, выравнивая дыхание и, сводя за спиной занывшие нестерпимой болью от напряжения руки, сел подальше от воды. Все мышцы вдруг разом возопили в изнеможении, не в силах сидеть, я лег. Уязвленные рыбаки на том берегу сворачивали удочки, а Толеш пожелал восстановить равновесие — сбросил штаны, рубаху, залез в воду выше по течению. Произошло то же самое — его закрутило на середине, а ближе к берегу он стал глотать воду. Я побежал к нему по пустому песчаному склону и вдруг увидел под ногами растоптанный прошедшим когда-то стадом овец длинный, метрах в четырех стебель тростника, схватил его, раздавленного, но еще сохраняющего форму, спустился, цепляясь за подмытые корни рогоза, закинул тростину веревкой прямо на проплывающего Толеша — тот удачно уцепился, течением его медленно потянуло к берегу.

       Мы долго сидели и молчали, потом Толеш ушел по мосту, что был немного выше по течению. Я не двигался, слушал далекого с той стороны жаворонка, не делящего берега на тот и этот, смотрел на пустой этот берег, спрашивая – откуда на песке оказался тростник?

       Жаворонка отсюда не видно, песня же его, едва пробивавшаяся сквозь густую, дымчатую, немного перегретую, вибрирующую по птичьим нотам синеву неба, почти осязаема, даже понятна — он пел о том, что высоко — это высоко и еще выше, что небо бесконечно, а гнездо в траве скрыто надежно, найти его можно только случайно.

       Случайно? Случаен ли лежащий на голом берегу тростник? Он здесь не растет! При мысли, что его могло не быть, понизу пробегал знакомый нехороший холодок — это был тростник из Рук в руки.

       Опустел и тот берег.