конверт без адреса

КОНВЕРТ БЕЗ АДРЕСА

Позвольте вам представить Петра Ивановича Сельцова, человека заурядной судьбы, с серыми глазами и душевным теплом,  не знающим границ. Петру Ивановичу недавно исполнилось шестьдесят пять лет, большую часть которых он работает сельским почтальоном. Глядя на этого степенного, совсем недавно принявшегося лысеть мужчину, невольно можно обмануться мыслью о немалом семействе. Однако почтальон закоренелый холостяк. Убеждения ли его тому виной или провидение – о том не берусь судить. Единственной страстью Сельцова уже многие годы является его должность.
Порой кажется, что работа состарилась вместе с работником. Прошли годы бурной молодости, канули в лету желания и силы, истерлись мечты, обветшало здание почты. В былые времена, когда случалось Петру Ивановичу принести землякам долгожданное письмо, ему крепко жали руку или целовали в обе щеки, от чего он ощущал свою значимость и словно бы делался выше ростом и даже шире в плечах. О своей молодости мужчина вспоминает с тайным трепетом, тут же супит брови, сомневаясь: не приснилось ли ему все это?
Теперь в обмельчавшей домами деревне совсем не осталось молодежи. Прошла пора бурных переписок. Замечательная эта традиция сменилась короткими телефонными звонками и вялыми поздравлениями на открытках, к которым отправители по привычке прибавляли два-три слова. Теперь Петр Иванович – как сам он любил говорить – «состоит на службе»  для того, чтобы разносить газеты и пенсии.
В небольшом своем домике почтальон живет ровно столько, сколько работает. Он и трудится прямо на дому, так как крыша в здании почты прохудилась еще прошлой весной. Он не раз просил  ремонта, но начальство отмахнулось от назойливого старичка. Сам  на крышу Сельцов не полез из двух соображений: во-первых, не позволяли годы, во-вторых, он боится высоты.
Таким образом, раз в неделю, а иногда и реже того, приезжает в деревню Василий, ставит старый служебный УАЗ у здания почты и идет к старику. После короткого разговора он отдает Сельцову стопку газет и спешит уйти как можно скорее. Сельский почтальон, может от скуки, может от одиночества,  старается задержать парня. Раз за разом повторялся у них этот ритуал. Несколько лет не менялись даже слова:
; -А, что, Вась, может чайку?
; -Иваныч, спешу. Мне еще в Проторино надо.
; -А может, чем покрепче соблазнишься?
; -Так я ж за рулем!
; -Ну да, ну да. – Вздыхает Иванович и делается необычайно грустным.
; -Бывай, Иваныч.
; -Прощевай, Васек.
Иваныч, оставшись один, просматривает газеты, вздыхает и сетует на судьбу, которая давно уже не преподносила приятных неожиданностей.
Кроме встреч с Василием Петр Иванович спасается от скуки у соседок – двух сестер, не имевших счастья замужества. Кто знает, как бы распорядилась судьба, сделай он одной из них предложение. Но выбора он так и не сумел сделать, взамен супружеского счастья получив радость крепкой дружбы.
Беседы стариков стороннему человеку показались бы пресными и более того – пустыми. Но присутствует в них та прелесть, которая прячется за простой болтовней. Обсуждая стариковские свои проблемы, они словно взаимно дополняют друг друга, сами о том не подозревая, становясь семьей.
Так проходила жизнь незначительного человека в одной из тех небольших деревенек, которых по России разбросано бесчисленное количество. Деревня эта столь мала в нашем представлении, что случись несчастье ей и вовсе исчезнуть, нам не осталось бы ничего другого, как только пожать плечами и как можно скорее забыть о том. Но пока стоят несколько десятков домов, пока носит Иванович старикам газеты и пенсии, есть смысл писать о событиях, произошедши без малого полгода тому назад.
Несложно подсчитать, что в ту пору стоял месяц май. Сельцов отметил  в календаре пятнадцатое число и, уверенный в том, что свободен в нынешнюю субботу от работы, отправился к соседкам. В прочем свободен он бывал и в любой другой день, кроме среды, когда служебный УАЗ останавливался у здания почты.
Сестры слушали радио, угощали соседа пирогами и по привычке спорили с диктором, читавшим блок новостей. Сельцов отхлебывал из потемневшей от заварки кружки горячий чай и большой частью молчал. Взгляд его попеременно перекочевывал с одной дамы на другую, по мере того, как они комментировали услышанное по радио. Голос из динамика тем временем продолжал читать новости, не обращая внимания на недобрые слова в свой адрес, чем чрезмерно злил старух.
; -А, что, Петр Иванович, газет-то не было? – спрашивала старшая, зная заранее ответ.
; -Так с чего им быть? Василий теперь только на следующий неделе будет. Да и  пенсия уже была.               
; -Да сколько он там привез-то! Гроши. За свет заплати – и все, живи как хошь. – подала голос младшая сестра, Галина Викторовна. Она всегда в большей мере симпатизировала Петру Ивановичу, но он решился заступиться за парня:
;       -Сколько дали, столько и привез. У него зарплата немногим больше.
; -А вы, Петр Иванович, сколько же нынче получаете? – тут же сменила тему Галина Викторовна. Старый почтальон смутился и с мнительностью, характерной для пожилых людей, увидел в вопросе не простое любопытство, но некоторую колкость для себя.
; -Треть пенсии.
; -Скромно, я, пожалуй, и не работала бы.
; -А, знаете, я уж как-нибудь без ваших советов…
Тут уже настала очередь Галины Викторовны смутиться, но она с чисто женским умением перевела собственную неловкость в личное оскорбление. Она уже даже готова была вспыхнуть гневом и выдать пару непристойных деревенских словечек. Но начавшуюся было ссору, бесцеремонно оборвала Татьяна Викторовна, в отличие от сестры имевшая характер более ровный и спокойный.
; -А, Васька, это не Матренин ли сын? – спросила она, словно отлучалась куда и теперь только вернулась в комнату. Сестра ее тут же остыла, забыв о ссоре.
; -Звоновой что ли? – увидев кивок в ответ, Галина Викторовна поспешила продолжить:
; -Хорошая женщина, вон и мальца подняла. По мужу-то она Зычкина вроде…

Дальше разговор протекал в привычном русле. Вновь спорили с диктором, обсуждали политику с наивностью дремучих деревенских жителей, пили чай и больше не ссорились.
Тем временем, словно подслушав их разговор, в неурочный час приехал Василий, тем самым нарушив привычный ход жизни старого почтальона.
Он как обычно оставил машину у почты и отправился к Петру Ивановичу. Не найдя его дома, чертыхнулся и собрался уехать, но отчего-то передумал. Остановился он у самой калитки. Сплюнул себе под ноги и закурил. Обдумав что-то, Василий достал из кармана плотный конверт, сверился с адресом и отправился самостоятельно искать нужный дом. Он дважды обошел село из края в край, но, в конце концов, лишь убедился в том, что дома под номером семьдесят  три просто не существует. Тогда он решил отыскать адресата. Но сколько не напрягал память, так и не сумел припомнить никого с фамилией Шелестов.
На его счастье  Петр Иванович уже покончил с чаепитием и возвращался домой.
; -Иваныч, - окрикнул парень почтальона,  –  Где тебя носит? Битый час тебя караулю!
; -А, Василек! И тебе по здорову. А ты чего это? Сегодня ж суббота. Или я чего напутал?
; -Не волнуйся, Иваныч, с памятью у тебя все нормально. Работенка для тебя, держи вот.
Старик принял конверт и пригласил гостя в дом. Усадив молодого человека за стол, сам принялся искать очки. В очередной раз Василий осмотрел скудную обстановку жилища старого холостяка, поморщившись от запаха. Запах этот напомнил ему о подвальной прохладе и плесени. В первое мгновение такой аромат раздражает, но стоит привыкнуть к нему, и он уже действует успокаивающе.

; Ну-ка, глянем, кому это посчастливилось. – Старик наконец-то отыскал очки и теперь пытался разобрать мелкий почерк.
; -Барышня явно пишет. – Довольно заметил он.
; Ага, баба. «Деревня Митино, дом 73, Шелестову А. С.». А вот ты мне, Иваныч, скажи: есть тут у вас Шелестовы? Или хотя бы «аэсы»?
; -Нету. – Протянул старик и озадачено посмотрел на парня.
; -Ага, нету, значит. А дом73?
; -И дома нету. – Подтвердил Иваныч.
; -Так. И что делать-то? Обратного адреса тоже нету. И что нам делать?
На мгновение воцарилось молчание. Тут они переглянулись, подумав каждый о своем, и как по приказу хором выдали:
; -А может… - и тут же замолчали, смутившись своих догадок.
; -Чего сказать-то хотел?
; -А ты, Иваныч?
; -Да так, глупости.
; -Слушай, а может деньги там, вон конверт какой толстенный. Дело говорю, Иваныч, - деньги там!
Старик лишь отмахнулся:
; -Кто ж деньги в простом конверте слать станет? Сам-то подумай!
; -Да и то, правда. Не подумал.
; -А может, ошиблись?
; -Да нет, индекс верный стоит, ваш – Митинский. А штамп, откуда послали, затерся.
; -Ну и что делать? … Ладно, ты поезжай, а я у наших поспрашиваю.
; -Ну, бывай тогда, что ли.
; -До среды, Васек. А там может и прояснится что.

Сев в машину, Василий обругал себя последними словами. «Вот ведь дурак! Старик-то тоже сообразил, что деньги там. Да пожадничал, все себе присвоить захотел. Эх, поздно я опомнился!» - подумав так, парень завел мотор и уехал.
Старик же оставшись один, принялся размышлять над событием. Он правильно рассудил, что деньги подобным образом отсылать не стали бы. Слишком большой риск. А если не деньги, то что-то не менее важное для того, кто отправил, и для того, кто должен получить злосчастный конверт. «Если это письмо, то уж слишком большое – еще немного и бандероль бы вышла. Если не письмо, значит документы какие-то, но кто ж документы так беспечно пошлет? Значит и не документы» - так вслух рассуждал Петр Иванович, глядя на конверт, как будто тот мог его услышать и раскрыть свою тайну. И тут в мозгу старика промелькнула догадка: «Ай да Василек! Это ж он поганец подшутить вздумал. Наложит бумаги – держи, Иваныч, вот тебе подарочек!». Старик рассмеялся и собрался было вскрыть конверт, но в последний момент передумал. Веселье его спало, а в сердце затаилась обида на ни в чем не повинного парня.
Однако вскоре старик и сам уже был рад розыгрышу. В жизни его давно уже не случалось ничего примечательного. Злую шутку он принялся расценивать как безобидную шалость и уже представлял, как вместе с Васильком они будут смеяться над его, Иваныча, доверчивостью.
На следующий же день он поделился своими соображениями с соседками. Сестры не разделяли его веселья, но из вежливости поддержали приятеля, пожурив за глаза молодого обманщика. Затем они напоили соседа чаем и принялись вспоминать ушедшие годы молодости.
Словом, до среды Петр Иванович пребывал в том блаженном состоянии, которое бывает у людей, ожидающих заветной минуту радости. Старый почтальон сочинил и прорепетировал перед зеркалом обличительную речь. Он до мелочей продумал свое выступление, нашел нужное выражение лица, верную позу и чувствовал себя истинным наполеоном. Засыпая, видел он обиженное жалостливое лицо Василия, и видение это позволяло ему, не смотря на годы спать сном младенца.
И вот наступила среда. С самого утра все пошло не по плану. Не сработал будильник и Иваныч проспал лишние  полчаса. Почтальон не расстроился, однако же, радости у него заметно поубавилось. Когда же он сумел привести себя в порядок: побрился, отгладил рубаху и отыскал очки, то вдруг обнаружил, что Василий опаздывает. Петр Иванович ходил по комнате, искоса поглядывая на конверт. Спустя час томительного ожидания он не выдержал и придумал вскрыть письмо. Но только взял он в руки конверт, как в дверь постучали.
; -Отворяй, Иваныч, работа приехала.
; -Сейчас, сейчас, - поспешил к двери старик,
; -Привет тебе, Вася. – Лицо его никак не могло принять должного выражения, что весьма раздражало Сельцова. К тому же от долгого хождения по комнате затекли ноги, от чего почтальона сильно  шатало из стороны в сторону.
; -Да ты никак принял, Иваныч? Гляди в запой не уйди, я за тебя газеты носить не стану. – дрогнувший голос выдал в грубой шутке настоящее беспокойство. Сельцов тут же успокоил парня. Он нарочно повертел в руках конверт, выдерживая паузу, готовя момент для своей речи. Василию о том, конечно, ничего не было известно, и он просто не дал Иванычу заговорить первым:
; -А что я Иваныч думаю. Может деньги там все-таки. Ну или еще что ценное. – тут он понизил голос, словно опасаясь того, что их могут услышать посторонние. Из посторонних присутствовала одна лишь совесть старого почтальона.
; - Может: глянем. Ты же сам порядки знаешь: адресата нет – письмо обратно возвращаем. Да ведь и обратного адреса не разобрать. Допустим я заберу письмо. Отдам обратно. А там что?
; -Что? – рассеяно переспросил Иваныч.
; -А то! Либо выкинут: кому хочется с анонимками возится. Либо в конвертик-то заглянут. Какой же нам резон свое счастье упускать? Вскрывай, Петр Иваныч! Шанс упускать нельзя.
И Сельцов согласился. Нет, не из алчности. Старик не был жаден до чужого добра. Согласился он заглянуть в конверт из вполне приличных соображений.
Во-первых, из любопытства. Он уже понял, что письмо настоящее. По горящим, ждущим наживы  глазам сообщника понял.
Во-вторых, Иваныч, понимал, что вздумай он поступать по закону, то проследить возврата конверта никак не сможет. Одними лишь просьбами заставить Василия поступить благоразумно, было невозможно.
И старик вскрыл письмо. К великому разочарованию Зычкина-младшего и огромной радости Сельцова денег не оказалось. Не было и документов. В конверт лежали сложенные пополам четыре тетрадных листка, на которых был начертан текст следующего послания:

«Здравствуй, Андрюша!
Здравствуй, любимый. Ни смотря, ни на что все еще любимый! Три года как ты исчез. Куда? Почему? Можешь не говорить. Я догадываюсь. И знаешь что…прощаю. Только напиши! Только скажи, что жив! Три года как в бреду, не знала что и думать. Жили, любить клялись и вдруг как гром среди ясного неба.
Говорят «вдруг» не бывает. Значит, были причины. Что же я такого сказала или сделала? За что ты так наказал меня? Скажи и я в ногах твоих буду отмаливать свою вину. Слышишь? Я прощу прощения. Прости меня. Не знаю за что, но все рано прости. Прости за то, что до сих пор люблю тебя.
Искала тебя долго. На силу отыскала этот адрес. От твоих приятелей разве что-то добьешься. Один вон заявил, будто бы ты должен ему был. Пришлось отдать. Нет, ты не подумай, я не жалуюсь. Но почему ты не сказал? Если причина только в этом, почему не сказал мне, что тебе нужны деньги? Но ты гордый, мой герой. Я не жалуюсь. Я люблю тебя такого.
Ты всегда был выше нашей будничной жизни. Помнишь, ты обязательно должен помнить тот случай. Я так долго смеялась, когда мужчина на улице продавал завившие цветы. А ты не смеялся. А потом ты сказал, что его нужно пожалеть. Ах, зачем я вспоминаю это? Но если бы ты подарил мне тот жалкий букет, я бы считала это высшей наградой. Да к черту цветы. Лишь бы знать, что ты счастлив. Ты всегда стремился к высокому. Какой же низкой я была. Теперь я ни за что не спутаю Пушкина и Есенина. Я много читаю. Прости, я была не достойна тебя. Глупая наивная девочка до беспамятства влюбилась. А ты жалел меня.
 Теперь я другая. Доросла до твоего уровня. Так неужели поздно? Где ты? Что с тобой? Зачем ты забыл меня? Я помню! Все помню. И понимаю. Ты так старался не обидеть меня, наверное, поэтому исчез. Боялся, что буду обузой, что не оценю твоего таланта. Теперь понимаю, теперь ценю! Любил ли ты меня? Меня, необразованную деревенскую девочку? Так почему же не любишь теперь, когда я развилась, выучила чертовы тома сочинений твоих  любимых писателей! Теперь, когда в жизни понимаю больше. Больше, чем ты сам? Или этого ты боялся? Боялся, что однажды вырасту и буду смеяться над твоими творческими потугами? Эх ты, мой мальчик! Не сумел ты оценить меня. Что мне твои Пушкины и Есенины! Я как молитвы теперь читаю твои стихи:
                Мы оба смотрим на закат,
                Но видим разное в одном! 
                Перед тобой огня каскад,
                По мне – так красное пятно…
Это про нас. Да ты был прав: мы разные, за это я и люблю тебя! Как тяжело это говорить! Как трудно любить. Не по силам глупенькой деревенской девочке. Да только я уже выросла из детского «платьица в горошек».
Но ты всегда был нетерпелив. Это свойственно творческим людям. Тебе нужно было подождать год. Но… но разве уже поздно. Разве только, если ты женат. Но ты не женат. Уж это я знаю наверняка! Ты слишком дорожишь своей беспутной свободой! И чего ты испугался?! Что я буду держать тебя в плену? Как ты наивен, мой трусишка. Я даже не ревнива теперь. Твоей единственной страстью всегда был твой талант! И у меня был козырь в рукаве. При первой же встрече я понимала твою страсть, но разве ревновала? Разве мешала тебе? За что ты оставил свою единственную музу?...

Далее несчастная писала о тех своих воспоминаниях, которых стороннему человеку знать не прилично. От того краснел Иваныч, стараясь скорее прочесть страницу. Он намеренно читал через слово, стараясь забыть прочитанное и не дать запомнить читавшему через его плечо Василию.
; -Во баба дает! Он же запудрил девке мозги, попользовался и был таков. – вставил свое мнение парень.
Старик же снял очки и потер глаза, словно бы уставшие от чтения, на самом деле убирая выступившую слезу.
; -Эх, ты: молодо-зелено. Много ли ты о любви знаешь!
; -А что, Иваныч, по молодости тоже не промах был? Любил вот так же?
; -Может и не любил. Так. – и совсем тихим голосом добавил:
; -Мне таких писем не писали…
; -Ладно тебе сентиментальничать! Дело ж ясное. Сидит теперь девка одна. А может  и не одна…
Сельцов нахмурился, его оскорбили ложные подозрения:
; -Ты на что это намекаешь?
; -Да ладно тебе, Иваныч, ты прям как за дочку заступаешься! Может она страшная ко всему прочему. Не удивлюсь, если он еще и ребенка ей сделал. Обрюхатил и в кусты…как батя мой, будь ему неладно!
И точно в воду глядел. И эта жестокая  прозорливость очень не понравилась старому почтальону. Впервые в жизни ощутил он горечь разочарования. Словно не бедную девушку обидел лживый ухажер – это его, старика, обидел, оскорбил своей черствостью к чужим бедам Василий.
Но старик промолчал. Взялся дочитать письмо:
«… мой адрес надеюсь не забыл. Напоминать не стану. Ведь за это время у тебя наверное кто-то появился. А письма я жду от тебя, а не от … впрочем не важно. И еще, не хотела об этом писать, но скрывать от тебя не хочу: я родила. Когда ты исчез, был второй месяц. У тебя есть сын, Павел Андреевич. Такой забавный. Если бы ты слышал, как он разговаривает. Когда-нибудь он спросит обо отце…
Это мой последний довод. Ну вот и все. Вот еще фотография, вспомни меня теперь, если все-таки забыл когда-то.
Твоя Аленка»


Иваныч вытряхнул на ладонь из конверта маленькую карточку, какие делают для паспорта. И без очков было видно, что девочка, глядевшая с фотографии, необычайно красива.
; -Ну и дурак! – подвел итог Василий, возвращая снимок Сельцову.
; -Да я бы с такой … - и махнув рукой, ушел, забыв даже попрощаться.
«Хоть и черствый, а все равно зацепило!» - сообразил Иваныч и  бережно вложил письмо обратно в конверт.
Оставшись один, старик долго глядел в окно, словно в другой мир, в другое, давно прошедшее время. Но вспомнив что-то, мотнул седой головой, стряхивая наваждение:
; -Что ж ты, уважаемый «АэС», получается и на самом деле дурак? Ну и сукин же ты сын. Где ж тебя теперь искать? – но никто Петру Ивановичу конечно не ответил.
Согласитесь: на этой печальной ноте можно было бы и закончить эту историю. Ведь дальнейшее развитие событий столь очевидно, что не стоит марать бумагу. Однако не спешите с выводами. Вопреки ожиданию история не оканчивается риторическим вопросом Иваныча. Старый беспомощный почтальон, как оказалось способен еще на подвиги, достойные дальнейшего моего повествования.
И вот что случилось дальше. Ночь не спал Иваныч, чужая трагедия прочной занозой засела в сердце. Так и встретил утро, сидя на заправленной постели. Перед глазами стояла незнакомая, но такая родная Алена. Старик нашел в себе силы не бежать от того страха, который долгие годы гнался за ним. «Как за дочь родную заступаешься» - вспомнились слова Василия. Сельцову захотелось вдруг повернуть время вспять, женится, завести детей, прожить иную, не такую одинокую жизнь. Теперь уже мог бы он нянчить внуков. Эта и многие другие грустные мысли прошлись в его голове в течение бесконечной ночи. За окном угасло и вновь поднялось солнце, а старик сидел на кровати. В нем зрело решение, он взвешивал все «за» и «против» и наконец-то решился. Часы показывали восьмой час.
«Самое время» - решил Сельцов и взялся писать ответ. Он старался как никогда, выдавливал из своей фантазии все соки, ради того, чтобы его ложь выглядела как можно правдоподобнее.  Окончив письмо, Петр Иванович долго ходил по комнате, натыкаясь то на кровать, то на стол, то на собственный пессимизм. Когда на часах стрелки показали половину двенадцатого, Сельцов вложил исписанные крупным красивым почерком листки в конверт, провел языком по краю клапана и заклеил письмо. И только теперь он вспомнил о такой мелочи как адрес. Хлопнув по столу ладонью, старик покачал седой головой и в сердцах сплюнул себе под ноги, проклиная и собственную глупость, и работников почты, затерших штамп, и все на свете проклиная.
Через час, оправившись от угрызений совести, Петр Иванович шел к соседкам на традиционное чаепитие. В спальне его, на устеленном старой выцветшей клеенкой столе, лежал пухлый конверт без адреса.