Н. Меранди. Рассказы. Кошка. Судьба попутчика

               
   
 КОШКА
               
                Н.Д. Ивановой, блокаднице Ленинграда,  посвящается.
 
Кошечка, маленькая, костлявая, но теплая, шевельнулась на груди.
-Господи! Неужели жива моя галлюцинация?
Надя хотела погладить её, рука не подчинилась. Мысли о происходящем опять вернулись: «Иезуиты открыто совершали акт инквизиции над инакомыслящими, над такими, как Джордано Бруно, а  кто придумал эту инквизицию против целых народов? По чьей прихоти заблокирован большой славный город вместе с живыми людьми, доведенными до крайнего истощения этой изоляцией. Кому такие идеи приходят в голову? Людям? Может это и не люди совсем. Ведь люди созданы по образу и подобию Божьему! Вот я! Разве  смогу обидеть кого-нибудь? Особенно слабого? Говорят, что именно славяне несут наибольшие потери от терроризма, революций, репрессий, войн. Великие завоеватели страшны, как исполнители чьей-то злой воли, но чьей? Узнает ли человечество когда-нибудь имя настоящего автора циничного и жестокого сценария последней Великой войны? В этой войне погибли все мои близкие, не выдержав испытания голодом. Умерли, а я еще дышу. Не потому ли, что когда-то, еще в детстве, припрятала несколько сухарей в обувной коробке, чтобы отправится на северный полюс, а недели две назад, когда в живых уже никого не осталось, коробка упала с антресолей вместе с этим полуживым котенком, и сухари рассыпались золотистым веерком по не мытому полу. Сколько усилий потребовалось доползти до этой коробки и по крошечке в течение всего дня собрать эти сокровища. Что для голодного может быть дороже хлеба? Как на антресолях оказалось полудохлое животное? Может, учуяло запах этих самых сухарей? На сколько дней им хватит этой неожиданной находки?
Котенок приполз к ней чуть позже, уткнулся в бок и затих. Думала - околел. Нажевала ему сухарика и сунула к носу. Съел. Живое существо рядом придавало сил.
   Вот и теперь закопошился, а покормить нечем. Последнюю крошку доели день назад.
Надя взглянула на часы. Они еще тикали. «Скоро остановятся». Вспомнила, как последний раз заводила будильник, зажав его между спинкой кровати и головой. Хорошо, что заводное устройство легко вращается. Теперь завести сил не хватит.
  Кошка опять шевельнулась, и Наде показалось, что она замурлыкала. Положила руку и ладонью ощутила легкую вибрацию тела животного. На душе стало спокойно. Откуда-то доносились вкусные запахи, голоса. Быть может, из детства. «Что же ты мурлычешь? Неужели прощаешься? Тебе хочется есть? А мне уже ничего не хочется. Может дать тебе капельку своей крови? Продержишься еще хоть немного, пока я жива. Надо уколоть палец, а чем? Ничего подходящего не видно. Хоть бы нас вместе похоронили!  С тех пор, как началась война, все воспринимается по-другому. Черная полоса войны разделила жизнь на «до» и «после».
Надя посмотрела на руку: «Как у старухи! А что с лицом? Подумать страшно. Где бы гвоздик найти, хоть самый маленький. На задней стенке тумбочки что-то блестит, неужели хвостик гвоздя? Как раз то, что нужно! Но как туда дотянуться, сил-то нет!»
Девушка чуть-чуть посунулась, после нескольких попыток, рука коснулась острого кончика. Но кровь не появилась. Пришлось повторить попытку ещё несколько раз.
 Наконец, появилась маленькая алая капелька. Поднесла ладонь к носу кошечки, но та никак не отреагировала.
-Попробуй, это, наверное, вкусно! Что же ты, глупая? А-а, знаю! Я не съела тебя, уважая в себе человека, а ты мне демонстрируешь своё величие, да? Что-то в этом ненормальное. По закону природы ты должна бороться за выживание. Нет сил, как и у меня? Хорошо, еще могу мыслить. Откуда мысли берут энергию появляться? Послышались голоса.Не почудились ли?
Доносившиеся голоса стали  отчетливее:
-Тут живыми и не пахнет!
-Посмотри в том ворохе.
-Кажись, есть. Теплая! Глазами хлопает.
-Документы глянь.
-Воды теплой глоток  надо дать! Документы есть. Иванова Надежда Дмитриевна. Молодая. Студентка, видать.
-Повезло тебе, девица, успели. На «Большую землю» поедешь. Там откормят. Легкая, как пушинка, совсем отощала!
- Молодая, выживет! Лишь бы довезли!
Носилки качались, тепло от воды разлилось по телу, Наде казалась, что она в маминой колыбели, совсем маленькая, как котеночек, разделивший с ней участь блокадницы.
Окончательно пришла в себя уже на Большой земле, когда услышала звонкий девчоночий голос:
-Мама, глянь, фамилия, как у нас, и отчество. Может, возьмем, а? Будет у меня сестра.
-Взять – дело нехитрое, выходим ли? Сами-то не жируем.
Засыпая, Надя знала: эти Ивановы возьмут, выходят, теперь всё будет хорошо.
                1989
 
                СУДЬБА  ПОПУТЧИКА
 
    Тюмень встретила огромной толпой у железнодорожных касс. Переполненные залы ожидания равномерно жужжали, прерываясь громкими объявлениями разного содержания. Отдельные ряды сидений были целиком заняты «бомжами», от которых исходил дурной запах. Издержки перестройки были налицо: обманутые, обобранные, насильно выброшенные люди, теперь никому ненужные, цеплялись за малейшую возможность существования хотя бы таким способом. Оскорбленные безжалостностью и бесчеловечностью, они караулили мгновение опорожнения стеклотары и ненадобность остатков еды с тем терпением, которое присуще животным. И по-собачьи смотрели в глаза тем, кто расщедривался на подачку, повиливая перед благодетелем местом, где должен быть хвост. Зрелище было не для слабонервных, поэтому хотелось скорее домой, в благополучие и отсутствие подобных картин социальной реальности. Тратя невероятные усилия на то, чтобы купить билет под давлением огромной толпы, наконец-то, выдавливаюсь, как паста из тюбика.  А через час уже еду на север в вагоне, где проводница усердно кочегарит и следит за тем, чтобы в термосе постоянно был кипяток.
Вагон пропитан специфическим запахом туалета, пыли и человеческого пота. Откуда-то доносится запах свежего огурца. Это мой будущий сосед собрался перекусить.
-Максим Федотыч,- представился попутчик,- а вас как звать-величать?
     Долгая дорога располагает к длинным разговорам за полночь. За окном мелькают леса, перелески, аккуратные стожки, чуть припорошенные снегом. Чем ближе к северу, тем меньше деревьев, зато болота тянутся сплошняком.
      Перекусив и попив чайку, я забралась с ногами на полку, а Максим Федотыч  аккуратно сложил остатки провизии в пакет:
-Это ж надо до чего додумались! Бросаешь в кипяток содержимое пакетика и - вот тебе пюре или плов. Нам бы такое на фронте очень кстати было бы, а то  в основном тушенку с хлебом выдавали, да и то не всегда.
-Воевали? У меня отец тоже всю войну прошел.
-Я не всю. В 43 – ем призвали, но до Берлина дошел!
Максим Федотыч достал фотографию:
-Вот каким я был тогда.
С фотографии на меня смотрели несколько молодых парней, бесшабашных с виду и разухабистых, а в глазах – напряжение. Здесь они еще живы и здоровы.
-Это Гиви – грузин, погиб почти сразу, в первом же бою. Это Ренат –татарин, погиб в Польше, это Петро – украинец с Полтавщины, был тяжело ранен, перенес не одну операцию, а в день Победы помер, даже так бывает. Это Касым из Казахстана. До сих пор переписываемся. В гостях у него был в Тургайских степях. Удасться ли еще свидеться, не знаю. Перестроились так, что теперь на пенсию не то, что поехать, прокормиться невозможно. Кто-то решил нас на измор взять: выживем, не выживем? Зарплату по полгода не дают, а почему, знаешь?
- Нет денег в бюджете?
-Всё у них есть! Политика такая, акции у народа выманить, чтобы основной пакет у них был, а народу – шиш.
-И продают?
-За копейки! Лишь бы выжить сейчас.
- А может, что не делается, всё к лучшему?
-Куда уж лучше! Пенсия у меня – плакать хочется. За это разве я воевал? Отец твой  не жалуется?
 
-Нет его давно, от ран скончался.
-Не дожил, значит. Похоже на то, что нас истребляют, кому-то мы очень мешаем.
-На землю нашу всегда зарились, богатств в ней много.
-Но и защищаться мы тоже умеем!
Максим Федотыч  вложил фотографию в паспорт, руки его слегка подрагивали и надолго умолк, вглядываясь в заоконную панораму. Что он там видел? Картины былых сражений или живые лица боевых друзей? Я предложила соседу попить, но он отказался. Тогда я  налила в стакан «Колы», не спеша выпила. Шипучий напиток приятно щекотал крылья носа.
 -А я бы кваску ядреного домашнего сейчас выпил. Марьюшка у меня мастерица готовить,  квас у неё особенный, по старинным рецептам, никакие заморские штучки с ним не сравнятся! Как-нибудь доведется, угощу, в одном городе живем.
Я ведь мальчонкой шустрым был, бабушка, царство ей небесное, непоседой называла. В кузне всё пропадал. Сильно нравилось мне, как молоточки перестукиваются, а железо под руками кузнеца превращается в подкову, в топор или совок. Поначалу только музыку слушал да приглядывался, а потом и помогать стал. Ох, и гордился я этим! Как же, почти кузнец! В шестнадцать лет, когда кузнец по весне под лед провалился да и сгинул, стал  молотобойцем.
      На деревне меня уважали за добрый нрав и трудолюбие, богатые невесты заглядывались. А мне по сердцу пришлась тихая и незаметная Сашенька. Её светлые кудерьки, да небесного цвета глаза так в душу запали, что сердце при виде девушки таяло необыкновенно. Поженились. Для начала небольшой дом справили. Кузнечное дело на селе всегда доходным было. А как сам кузнецом стал, так и вовсе справно зажили. Саша была толковой, понятливой. Видела, что я для семьи стараюсь, так и не перечила ни в чем, помогала, где советом, где делом. Дружно мы жили, ничего, кроме нежности, Сашенька у меня не вызывала, жалел её очень.
Когда дети пошли, чем мог, помогал. Сначала Алешка у нас появился, потом Иван, потом Машенька… Алешка целыми днями с малку на реке пропадал. Рыбу удил, сам солил и сушил, на зиму по три мешка заготавливал. Иван-домосед! Тот больше живностью занимался. Запруды уткам строил, кормил их по часам, травой обеспечивал. Младшенькая под крыльцом с подружками в куклы играла. Вытащить оттуда её было невозможно, только сладким и выманивали. До сих пор у меня перед глазами стоит та предвоенная жизнь: справный двор, здоровые детки и Сашенька - весёлая, озорная. Лицо её с ямочкой на щеке так и светится счастьем. Последнее время на сносях она была. Все говорила: «Глянь, какое чудо мы с тобой сотворили, новым людям на свет явиться помогли, скоро ещё один будет! Хоть бы здоровыми были да хорошими, храни их, Господи!» Словно чуяла беду великую.
Война обрушилась на всё человечество, как снежная лавина. Страшное испытание она уготовила и народу нашему. В ноябре 1942 года мне бронь наконец-то отменили, еле допросился на защиту Отечества. После ускоренного обучения в «учебке», направили в стрелковый полк, в пулеметно-артиллерийский батальон. Дали противотанковое ружьё. Пристреливаться пришлось прямо на поле боя. Кругом подснежники цветут, озимые зеленеют, а ты учишься убивать, чтобы не позволить врагу себя одолеть.
    Километры военных дорог, жестокие бои снятся до сих пор, хотя времени прошло больше, чем полстолетия. Непонятно откуда силы брались сутками находиться в окопах без сна и еды,  умываться и бриться, а между передышками подбивать танки.
Ох, и зол я был тогда на фрицев, оторвавших меня от дома, от семьи, от родной деревни и кузницы. Однажды увидел пленных, вроде люди, как люди, а в поступках -нелюди! Плюнул вслед им, выругался, а легче не стало.
-Не спишь?- прервал свой рассказ Максим Федотыч,- утомил я тебя?
   -Нет! Нет! Вы замечательный рассказчик. У меня папа тоже воевал. Три войны прошел: финскую, германскую и японскую. Чудом жив остался. В госпиталях три раза валялся.
-Троица его значит, охраняла!
Да-а, долго еще война отзываться будет. Не тужи, дочка, свое главное дело мы успели сделать: надолго обеспечили нашей стране мирную жизнь. Помню, в Чехословакии выбивали фашистов из многоэтажного дома. Дотемна первый этаж только успели освободить. На ночь бой прекратили. Уснули вповалку кто где. А ночью спросонья фриц между нами затесался. Утром спохватился, орет благим матом: «Гитлер капут», белесыми ресницами: хлоп, хлоп! А я смотрю на него и думаю: «Небось, дома делов у тебя выше головы, жена, дети, и чего ради ты на Россию попёр? Земли захотелось? Так у нас её лишней нет! Если уж очень надо, по два метра на каждого можем дать.
   Удивительно то, что прошел войну без единой царапины. После победы, когда домой возвращались, снайпер по вагонам из леска пальнул, а я в этот момент из фляжки хлебнуть хотел, пуля навылет через фляжку ту чиркнула, палец большой только и задела, а могла бы башку прошить.
Максим Федотыч чуть помолчал, потом продолжил:
 -Домой ехал, не ведая, что там и как, писем не получал больше года. Чем ближе к дому добирался, тем сильнее  колотилось сердце, к горлу то и дело подступал комок.
   А дома всё было, как прежде, только забор пообветшал, детишки пооптрепались, да Сашенька сильно похудела, одни родниковые глаза на лице и остались. Радости и счастья близких и соседей было не описать, живым с войны вернулся, в которой больше половины мужиков сгинуло. Те, кто похоронки получил, не хотел верить в написанное, приходили, спрашивали: «Моего не видал там? Может ошибка? Не мог Иван сгинуть, десять оглоедов на меня кинуть!» Что я мог им, горемычным, ответить?
Мол, судьба была живым остаться? Что под пули понапрасну голову не подставлял? Что хлебнул через край всякого, а ни царапины! Совестился я перед бабами сильно, и Сашенька моя глаз счастливых не поднимала, прятала.
Раскидала война солдат по разным дорогам. Кто без вести пропал, кто погиб геройски,  кого вместе с врагами в одной могиле похоронен, кто покалечен, а я вот вернулся.
Ребятишки за два года подросли – не узнать, старший совсем взрослым стал, самостоятельным. Батьку заменил, не оплошал. На младших баском покрикивает, а те слушаются, не перечат. Саша от радости и растерянности то за одно схватится, то за другое, на лавку сядет,  любуется мной, поверить не может в счастье, гимнастерку, то к груди прижмет, то понюхает, то погладит, пока Алешка не напомнил:
-Мам, ты воды горячей давай! Да с одёжей поаккуратнее, может её пропарить сначала надо.
     Ванюшка как встал около отца, так и не отошел ни разу, подарки все сразу в охапку схватил: зажигалку из гильзы, простреленную фляжку и пилотку, в которой потом и спать  лёг. Машенька поначалу дичилась, всё за печкой пряталась. Как ни пытались её оттуда, и пряником выманить, и кусочком сахара, но она стрельнет на угощение хитрыми васильковыми глазенками, и опять за печь! Головка светленькая, пушистая, как одуванчик. В мать пошла.
    Вдыхая аромат, исходящий от головки младшенького Максимки, я переполнялся счастьем и состраданием к жене: как же она смогла в такое жуткое время  выходить всех, сохранить. Малыш что-то лопотал, хлопал в ладоши, заглядывал в глаза и  закатывался  веселым смехом.
    От прикосновения детских ручонок накатывала волна такой нежности, что никакого сердца не хватало, дух захватывало.
 
Ночью жена рассказывала о положении дел в селе: кузня совсем развалилась, из хозяйства только коза и собака… лелея раненую от фляжки руку мужа, обдавая теплым родным дыханием, тем самым, которое там, на фронте, больше всего вспоминалось, Саша успокаивала:
-Ничего, Максимушка, всё будет ладно, ты только не переживай! Главное, что ты жив! У людей чуть не в каждом дворе лихо! Авдюхины-отец и оба сына сгинули, Агафья каждый день голосит. Ребровы без кормильца остались, как Анюта ораву девок своих поднимать будет? Старая Микулишнастаршего в финскую-то потеряла, а теперь и вовсе одна осталась, ослепла вконец от слёз. Алешка с Иваном бегают, помогают, чем могут.
-Ничего, Сашенька, только бы на ноги встать, кузню поправить, как-нибудь выправимся. Али не русские мы? И не из таких прорух поднимались.
- Мне Алеша про птицу Феникс рассказывал, как она из пепла возрождалась, в школе они учили, может и у нас всё образуется.
-Руки, ноги есть, голова цела, а остальное теперь от нас зависит. Главное- гидру эту железную и хвостатую одолели! До сих пор сам не знаю, как живым остался. Видно не судьба помереть. Снайпер однажды стрельнул, а я только фляжку ко рту поднес, пробило её насквозь, а щеку только теплом обдало, да руку поранило. Ты не представляешь, сколько железа мне повидать пришлось, вот бы его всё на пользу человечеству пустить, лопат наделать, тяпок, да накормить всех.
- И кто ж эту войну придумал?
-Сдается мне, не один Гитлер. Во всей Германии, наверное, столько денег не наскребешь, сколько на эту войну брошено было. Кто-то сильно богатый разорялся, так ему хотелось нас одолеть, землицей нашей попользоваться.
- Ой, Максимушка, страшно мне, а вдруг кто опять позарится? Не дадут нам оклематься.
- Чудно ты разговаривать стала! Словечек разных набралась.
-Это от Алешки с Иваном. Как ты думаешь, снова на нас не полезут?
-Не, они теперь раны зализывать долго будут. Деньжищ потратили тьму тьмущую, а трофеев – шиш! Только и того, что до Москвы награбить успели. Мне сон какой-то один и тот же снится. Поле. На нем танк со свастикой покореженный. Я к нему ползу, хочу по второму танку из-под этого ударить. А у него башня вдруг вращаться начинает и дуло прямо на меня в упор. Я в него вглядываюсь, а там глаз кровью налитый таращится. Руки у меня ватными делаются: хочу гранату бросить, сил нету, хочу эту гадину добить, винтовка без патронов. Я тогда руками в это дуло лезу, а они у меня вытягиваться начинают и из ключиц выворачиваться, я от боли кричу и просыпаюсь. Сразу на руки! Целёхоньки, на месте. На душе радостно становится. А с другой стороны думаю, сколько я этими руками народу подневольного загубил, неужто они так уж воевать хотели? Не предназначен я убивать. Мне бы вот по кузнечным делам практиковаться!
-     - Ты ж, Максимушка, это по необходимости делал. Родину защищал!
- То-то и оно, по необходимости! А по совести души человеческие губить было страшно, хоть и злость на них была такая, что не передать. Видела бы ты их глаза насмерть перепуганные, заячьи совсем.
-Так сами же полезли. Хотели с маком, а получили с никаком!
   Сашенька чувства свои раскрывала только по ночам, а днем ходила строгая, неприступная. Перед соседками - вдовами виноватилась. Сглазу боялась пуще всего. А бабы без мужиков зверели. Только работой да заботами и спасались. Вечерами на посиделках собирались Сначала помянут своих героев полным стаканом самогону, помолчат, потом разговорятся, поплачут, вспомнят:
- Какой Егор у меня был! Добрый…поколотит, бывало, а потом и не знает, как угодить. А я ж, сами знаете, отходчивая. Никогда зла на него не держала.
-А у меня Ваня серьёзный был. Суровый. Слова лишнего не скажет. Зато в постели, такой ласковый, такой ласковый, что забывала я про всё на свете.
-А мой Коленька? Вы ж, бабы, помните. Всё балагурил.  Молодух щупал. А я и не обижалась. Натура у него такая была. Для форсу всё. А я теперь дома без него, как без рук. А что, девоньки, может споем?
   Так пели, что душа наизнанку выворачивалась. А потом самая озорная Ефросинья Пяткина начинала петь частушки. Её чистый высокий голос разносился по всему селу:
                Ой ты, миленький мой,
                Что же делать мне с собой,
                То ль морковкой объедаться,
                То ли сахарной свеклой!
Посиделки помогали нашим русским женщинам не сломаться, пережить самое тяжелое время. Много горя легло на плечи российских женщин. По 10-12 душ у многих осталось без кормильца, а они песни распевают, да выплясывают, отбивая каблуками всю злость, и на судьбу, и на всю эту незавидную жизнь.
   Женщина – загадка! Что за волшебная сила в её руках? Вот Сашенька моя погладит раненую руку, и боль враз уходит. У меня такая благодарность в душе к женщинам, что словами выразить не могу.
-Женщины тоже всякие бывают. Были и такие, что муж на фронт, а она…
-Таких: раз, два и обчелся, а я говорю о других, о тех, кто всю тяжесть войны на себе вынес честно и мужественно, кто работал ради победы без сна и отдыха, кто молился за нас каждую минуту и думал о встрече. Они ведь никому не жаловались. После войны, кто страну поднимал, когда почти четверть мужиков домой не вернулась? Кто над индийскими фильмами плакал, думая о своём? Кто книжки покупал только про хорошую жизнь и про любовь? Не хватало  этой самой любви после войны вдовам, да сиротам.
    А Сашенька моя отчего-то всё больше худела. То ли надорвалась без меня, то ли от беременности. Радовалась, что новая жизнь в ней зародилась, в глазах особый свет появился. Я был не против, и мечтал о пополнении семейства. Но рождение дочурки досталось дорогой ценой. Не оправилась после родов Сашенька, угасла, как уголек-огонек в нашем костре счастья. Без неё и у меня в душе пусто стало. Будто сердце вынули. Вот когда я выплакался за всё, что пережил. Но легче не стало. Не знал, как теперь жить, как с детьми управляться. Не по силам мне был этот груз. А Сашенька без меня справлялась! А тут куда не кинь, всюду клин. Не успел одну прореху залатать, на подходе уже другая. Благо, малышка росла спокойной: насосется жеванки и сопит в тепле на печи. Мальчишки хорошо помогали. Алешка пеленать и купать наловчился, Ванюшка – стирать, да варить, Маняша - за кормежкой следить. Максимка и тот при деле был, люьку качал. Так и перебивались. Соседи тоже не забывали, помогали, кто, чем мог. Молодух засидевшихся сватали. Женихов-то в селе почти не было, а жизнь своего требует. Но я вести жену в дом не торопился. Сашенькин дух долго не выветривался, в каждой черепушке тепло её рук ощущалось. Не хотелось этого разрушать.
Однажды, по весне, приехали родственники покойной жены, привезли молочную первотелку для малышки. Я очень обрадовался кормилице. Пригласил гостей в дом. А там обомлел, увидев свою Сашеньку помолодевшей и живехонькой. Те же кудерьки светятся, те же васильковые глаза. Потом узнал, что это Марья, двоюродная сестра Саши. Глаз от неё не мог оторвать, так похожа была на ушедшую безвременно любовь.
 
Родственники интерес заметили, принялись за дело. Говорили: «Максим хоть и с довеском, а мужик цепкий, хозяйственный, непьющий. Марья за ним не пропадет, да и детям мамка нужна». Сговаривались недолго. Марьюшка сразу к сердцу пришлась, то ли сходством с Сашенькой, то ли добрым отношением к сиротам. Тихая и покладистая, она умело повела хозяйство, все у неё спорилось. Вот только близости не получалось. Меня очень беспокоило то, что нужды в женщине не испытывал, но положения исправить не мог.
    Однажды, пошла Марьюшка телушку искать и пропала. Я забеспокоился, навстречу пошел. Нашел её за селом в перелеске, ногу подвернула, ступить не может, плачет. Увидела меня, обрадовалась, глаза такой радостью засветились. Я ногу Марье поправил, взял на руки и понес домой. А она обвила шею руками, прижалась губами к уху и что-то шепчет, рассказывает, дышит жарко и часто. Потом несмело поцеловала в мочку, потом в щеку. Кровь ударила мне в голову, ноги затяжелели, руки ослабели. Нахлынуло такое желание любить и целовать.
- Марьюшка, солнышко моё, зорюшка ясная, звёздочка ненаглядная…
Откуда только слова брались.
   Через год родилась Сашенька, потом Ленечка родился, последыш. Чтобы детей на ноги поставить, на север подались. Все тяготы северные вместе переживали. Зато какие красивые города построили, удобные для жизни. А дети уже давно выросли. Алешка в Мурманске капитанит. Ванюшка в целинном совхозе верховодит. Машенька на дальнем востоке людей лечит. Максим в строительстве, на Урале. Любаша учительствует в Новосибирске. Сашенька в Москве музыку преподает. А Леонид тут, на севере, верхолазит по электролиниям. Сущий атаман!
Вот так, в заботах, и не заметил, как старость подкралась. На пенсии я. Еду к Леониду, повидаться с внуками. Им всё некогда. Я вот где-то читал, что человек проходит испытание жизнью, если все изломы её преодолеет, не оскотинится, человеческие качества не растеряет, значит есть сила воли и характер, стержень этот самый, на котором Русь наша держится. Я вот не растерял как будто!  Надеюсь, и внуки в меня пойдут,-подытожил наш разговор Максим Федотыч и вышел покурить.
    За окном царствовала полярная ночь. Какие сны она посылала спящим в вагоне людям, рассыпаясь звездным фейерверком? Какими надеждами одаривала тех, кто прожил трудную, но честную жизнь.
                1998