Холод простыни въедался в спину, как лед к мокрому камню. Лена вжалась в подушку, сжимая в потных, одеревеневших пальцах истрепанного плюшевого мишку – последний клочок суши в море ночного кошмара. Из-под двери лизал пол желтый, больной свет коридора. И с ним – вползали звуки. Сначала – едва уловимый стон. Шелест испуганной мыши за стеной. Сердце Лены сжалось в комок. Потом – набухало. Сдавленный вой, глухие, зловещие удары во что-то мягкое, бессвязный лепет сквозь хлюпанье слез. Каждый звук – удар по нервам. Она зарылась лицом в подушку, мишка вдавлен в грудь так, что швы заскрипели. Не слышать. Не слышать! Всплыли слова мамы: "Страх – лишь плод воображения". Но этот вой... он разрывал дом. Разрывал ее. «Лена! Ты где?!» – голос матери, но... искаженный. Рваный. Чужой. В нем
билась паника. Лену скрутило новым вихрем страха. Она съежилась под
одеялом, зубы выбивали дробь. Надо сделать что-то! Что-то! В памяти – тихий
якорь: папин голос. «Когда страшно – молись».
Рывком приподнявшись, Лена захлопнула глаза. Внутри зазвучали
спасительные слова: «Отче наш, иже еси на небесех!» – выдохнула она,
вцепляясь в каждое слово, как в соломинку. Казалось, вой за дверью притих
на миг. «Да святится имя Твое...» Ледяной ком в груди чуть дрогнул. «...да
приидет Царствие Твое...» Еще одно слово. Еще.
На «хлебе насущном» – УДАР! Оглушительный. В саму дверь! Лена
взвизгнула, сердце рванулось в горло, колотясь как бешеное. Что ТАМ?! «И
не введи нас во искушение...» – лепетала она, отчаянно пытаясь перекрыть
кошмар. И вдруг – сквозь плач: шепот. Четкий. Ледяной: «Ле-на... По-мо-ги...
По-жа-луй-ста...» Голос мамы. Но... не мамы. Полный нечеловеческой муки.
Лена окаменела. Мишка вывалился из ослабевших пальцев. Беспомощный
комок тряпки. Вспышка: мама в кресле, лицо в ладонях. "Папа не вернется..."
Зачем?! Она хотела, чтобы папа был добрым папой!
«...но избави нас от лукавого...» – бормотали губы сами. Слова обжигали, лишь
раскачивая волну паники. ЕЩЕ ОДИН УДАР! Древесина двери треснула.
Инстинкт перехлестнул разум. Лена сорвалась с кровати, бросилась к двери.
Руки дрожали мелкой дрожью, сердце гнало кровь в виски. Прижалась ухом к
щели – и услышала: плач, переходящий в визг. Голос мамы – животный вопль:
«Лена! ОТКРОЙ! ПОЖАЛУЙСТА! ОТКРОЙ!»
Ужас в том крике сковал ее сильнее льда. Пальцы судорожно впились в
холодную ручку. Открыть? Мысль-молния: А если... это НЕ мама? Лена
отпрянула, как от раскаленной плиты, спиной ударившись о стену. Ноги
подкосились. Она сползла на пол, обхватив колени, забилась в угол между
кроватью и стеной. Внутри рвалось: Маме больно! Надо помочь! – но тело не
слушалось. Снова в голове забился ритм молитвы. «Отче... наш...»
Собрав всю волю, вцепившись в шершавый пол, Лена поднялась. Шаг к двери
– как шаг в бездну. Ладонь коснулась ледяного металла ручки. Скрежеща
зубами, вложив в движение весь свой ужас, она дернула ручку на себя и
рванула дверь.
Ослепительный желтый свет коридора врезался в глаза. В центре слепящего
пятна – мама! Лицо – маска ужаса, залитое слезами. «ЛЕНА!» – вопль. И мама
рухнула на нее, схватив в объятия, придавив так, что перехватило дыхание. На
миг – глоток воздуха, тепло. Спасена? Но за спиной матери – движение. Что-
то темное, плотное, нечеловечески высокое отделилось от стены в конце
коридора. Сердце Лены остановилось. Потом забилось с безумной силой.
Страх не ушел. Он выждал. И вышел из тени.
Лена застыла в объятиях, но даже в этом кольце ледяной ужас сжимал горло.
Мама тряслась как в лихорадке. Взгляд Лены скользнул за ее плечо. Там, где
секунду назад была пустота, в полумраке колыхалось. Не тень. Тварь. Без
лица, без формы. Пульсирующая зловещей чернотой, поглощающая свет.
«Ма-ма...» – прохрипела Лена, губы еле шевелились. «Что... э-то?»
Мама рванулась, обернулась. В ее глазах Лена увидела тот самый ужас. Из
самых страшных снов. «Ты не должна была открывать!» – завыла мама, голос
сорвался в истерику. «Беги, Лена! БЕГИ! Не оглядывайся!»
Но ноги... ноги стали ватными, тяжелыми, приросшими к полу. Невидимые
ледяные оковы. Тварь поплыла вперед. Бесшумно. С каждым ее движением
морозный ветерок обвивал Лену, проникал под кожу, в кости. Чужое.
Враждебное. «МАМА?!» – вскрикнула Лена, голос звенящий от паники. Мама
вцепилась ей в руку, дернула к себе. «Доченька, не знаю, но УХОДИМ!
СЕЙЧАС!» – прошипела она, и в голосе пробилась сталь, тонущая в океане
страха.
Мама потащила Лену за собой. Тварь сделала резкий шаг вперед. Воздух
загустел, стал вязким, как сироп. Лену охватило ощущение, будто эта тьма
лезет в голову, заползает в мысли, вытесняя все, кроме первобытного ужаса.
Тварь рванулась вперед – стремительно, неудержимо. Реальность.
Смертельная.
«ЛЕНА, БЕГИ!» – вопль мамы пробил паралич. Адреналин взорвал кровь.
Лена вырвалась из цепких рук, швырнулась назад в комнату. Сердце
колотилось, грозя разорвать грудную клетку. За спиной – хлопок двери.
Щелчок замка – ничтожный щит.
Прислонившись спиной к дребезжащей двери, Лена ловила ртом воздух,
впиваясь взглядом в щель под дверью. Крики мамы тонули в странном,
ползучем *шепоте* из коридора. Она подобрала медвежонка, прижала к лицу.
Единственное тепло. «Отче наш...» – зашептала она, но слова не успокаивали,
а жгли, подливая масла в огонь паники. Папа говорил, молитва – сила. Но
небеса были глухи. Внезапно – скрежет. Звук когтя по дереву с обратной
стороны двери. Лена замерла. «Ле-на... Открой...» – "мамин" голос, но...
фальшивый, слащаво-шипящий. В коридоре зашаркали шаги. Тяжелые. Не
мамины. Сердце колотилось, угрожая выпрыгнуть.
Сжав кулаки до боли, поднявшись на ватные ноги, Лена подкралась к двери.
Не открывая, прошипела в щель: «Если ты мама... дай знак!» Ответом стал
громкий ХРУСТ за дверью, будто ломали кость. И тут же – ледяное
прикосновение чего-то скользкого к щиколотке! Лена взвизгнула, отпрыгнула.
Тварь, казалось, отступила. Пауза. Ее шанс. Действовать! Сейчас! Собрав всю
ярость отчаяния, Лена сорвала замок, распахнула дверь – навстречу
тьме...Распахнутая дверь впустила ослепительный, больнично-желтый свет
коридора. Лена взвизгнула, зажмурилась от резкой боли в глазах. Когда
веки судорожно приподнялись, сквозь слезы и световые пятна она увидела:
Мама. Не стоящая, а пригвожденная к полу на коленях.
Лицо запрокинуто вверх, к Лене, искажено немой мукой.
Щеки разрезаны серебристыми дорожками слез, которые капали на
деревянный пол с тихим, мерзким хлюпом, оставляя темные, расплывающиеся
пятна. Губы беззвучно шептали одно слово, снова и снова: "Поче-е-ему?.."
Глаза – пустые, бездонные колодцы отчаяния, уставившиеся куда-то сквозь
Лену, в небытие.
И за ней. Возвышаясь, нависая как грозовая туча. Отец.
Он был голый. Его тело, когда-то знакомое и безопасное, теперь
казалось чужой, бледной и потной глыбой плоти, искаженной неестественным напряжением. Каждая вена,каждая артерия на шее, на висках, на руках вздулись под
кожей, пульсируя лиловым, будто вот-вот лопнут, разбрызгав адскую краску.
В огромных, налитых кровью глазах беспорядочно метались, как испуганные
пауки, крошечные черные зрачки, не задерживаясь ни на чем.
Его правая рука была вплетена в волосы матери. Не просто держала
– свинцовым кулаком, обернутым прядями ее темных волос, он пригибал ее
голову к полу, лишая последней возможности двинуться, унижая.
Волосы натянулись как струны, белея у корней.
А в левой руке, поднятой в угрожающей дуге, сверкал нож.
Холодный, узкий, безжалостный клинок, поймавший желтый свет и бросивший Лене в глаза слепящую, злую искру.
Несколько мгновений длилась эта кошмарная пауза. Отец заметил Лену. На
его искаженном лице расползлась улыбка. Не добрая, не
родная. Жуткая, кривая гримаса, обнажившая слишком много десен и
зубов. Зрачки на миг замерли, впившись в нее с немым, животным интересом.
Потом он медленно, театрально прижал лезвие ножа к губам матери. Не к
горлу – именно к губам, заставляя ее немой крик захлебнуться.
Металл врезался в плоть. Губы мамы побелели под давлением. И тогда
он заговорил. Голос был не его. Хриплый, скрежещущий, как ржавые
шестерни, лишенный всякой человеческой теплоты, будто кто-то
другой говорил сквозь него, дергая за невидимые нити:
– Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам,
ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я
вышел...
Мама всхлипнула под ножом, судорожно дернулась, но кулак в
волосах приковал ее на месте. Слезы хлынули обильнее, сливаясь с потом
страха на лице отца. Запах – кислый пот, медная кровь (где-то она уже
текла?), древесная пыль пола и нечто неопознанное, тяжелое, злое – ударил Лену в ноздри.
Лена застыла в дверном проеме. Весь мир сузился до этой камеры пыток в
свете желтой лампы. Страх не просто парализовал – он вывернул все
нутро, высосал воздух, оставив лишь ледяную, звенящую пустоту и бешеный
стук собственного сердца, глухой и беспомощный, как удары в запертую
дверь. Ни мысли. Ни крика. Только всепоглощающий, немой УЖАС.
Лена внезапно проснулась в холодном поту, нащупала выключатель
светильника. Лежала неподвижно, прижав Мишку к груди так же истово, как
двадцать лет назад. Дыхание срывалось короткими, прерывистыми рывками.
Сердце колотилось с бешеной силой, отдаваясь болью в ребрах и висках – не
детский испуг, а паническая атака, вырвавшаяся из глубин подавленной
памяти. Она чувствовала все: леденящий холод простыни под спиной,
соленый привкус слез на губах, скрежет когтя по дереву... Но главное – тот
запах. Запах отца в ночном кошмаре: кислый пот, медный привкус крови,
смешанный с чем-то звериным, зловещим. Он стоял в ноздрях, реальный и
невыносимый.
"Ты не должна была открывать!" – эхом отозвался в голове мамин вопль из
сна. И крик отца: "Когда нечистый дух выйдет из человека..." Голос не был
галлюцинацией. Это был его голос. Голос, из которого исчезло все
человеческое.
Лена судорожно вдохнула, пытаясь прогнать призраки. Здесь и сейчас. Ее
квартира. Ее двадцать лет. Ее жизнь, выстроенная с таким трудом на руинах.
Но руины были здесь. В этом воспоминании, которое вернулось не смутным
кошмаром, а с документальной точностью.
Она медленно разжала закоченевшие пальцы. Мишка, выцветший и
потрепанный временем, с одним глазом, замененным черной пуговицей, упал
на одеяло. Его плюшевая шерсть была влажной от ее слез. Лена смотрела на
него, не видя. Перед глазами стояло другое: лицо матери, пригвожденное к
полу, запрокинутое, с немой мольбой в глазах. И лицо отца над ней. Настоящее
лицо. Не сонное искажение. То самое, что она видела в щель, прежде чем
инстинкт заставил захлопнуть дверь. Лицо, с которого сошла маска отца,
обнажив чужеродную, безумную жестокость. И нож. Блеск клинка в желтом
свете коридора.
"Почему я запомнила это только сейчас?" – пронеслось в голове с ледяной
ясностью. Двадцать лет смутных ужасов, обрывков звуков, чувства
леденящего страха – и вот он, полный фильм. Каждый звук. Каждый запах.
Каждая деталь искаженного лица отца. Как будто ее мозг, наконец, сдался и
выдал подавленную правду целиком. Не как кошмар. Как воспоминание.
Лена резко села на кровати. Голова закружилась, тошнота подкатила к горлу.
Она зажмурилась, но картинка не исчезала. Она видела, как отец прижимал
нож к губам матери. Слышала хруст, который приняла за сломанную кость... а
теперь понимала, что это мог быть звук... нет. Она отбросила мысль, как
раскаленный уголь. Не сейчас.
Страх, который "прошел" с рассветом? Он не прошел. Он трансформировался.
Детский ужас перед монстром сменился холодной, тошнотворной
реальностью пережитого. И осознанием: она видела. Видела начало. Видела
его безумие. Видела мамины глаза. И захлопнула дверь.
"Беги, Лена! БЕГИ!" – кричала мама. И она побежала. Назад. В комнату.
Заперлась. И выжила. Пока мама...
Лена вскочила, ноги едва держали ее. Она подошла к окну, распахнула его,
вдыхая холодный утренний воздух, пытаясь заглушить призрачный запах
крови и безумия. Руки тряслись. Она смотрела на улицу, на обыденность
просыпающегося города, но видела только узкий, освещенный желтым светом
коридор своего детства. И тень, плывущую к двери ее комнаты после... после
того, как крики мамы стихли. Тень, которая шептала: "Ле-на... Открой..."
Она обернулась, спиной к окну, оперлась о подоконник. Взгляд упал на
медвежонка, беспомощно лежащего на смятом одеяле. Единственный
свидетель. Безмолвный. Двадцать лет он хранил этот ужас в своих
потрепанных боках, а она лишь сейчас осмелилась вспомнить всё.
Лена подошла, взяла Мишку. Плюш был холодным. Она сжала его. Не для
утешения. Как якорь. Как доказательство, что это было. Что она была там. Не
просто жертва, спрятавшаяся под кроватью, которую нашли позже
полицейские. Она была свидетелем. И этот свидетель только что проснулся.
Мысль ударила с новой силой: Почему сейчас? Почему память решила выдать
все карты именно этой ночью, после стольких лет относительного покоя? Было
ли это случайностью? Или что-то спровоцировало – запах, звук,
подсознательная тревога? Или... или это было предупреждение? Признак того,
что закопанное прошлое никогда не умирает, оно лишь ждет своего часа,
чтобы вырваться на поверхность с новой силой?
Страх перед сном исчез. Его место заняло нечто иное, более тяжелое и
опасное: знание. Знание во всех его ужасающих подробностях. И вопрос, от
которого стыла кровь: Что теперь с этим знанием делать? Игнорировать?
Попытаться снова закопать? Или... или наконец посмотреть ему в лицо, рискуя
сойти с ума от ясности?
Лена поднесла Мишку к лицу, вдохнула запах старой пыли и давнего горя.
солнечный свет падал на пуговицу-глаз Мишки, бросая зловещий блик.
Комната была залита светом, но внутри Лены, в месте, где жила та
восьмилетняя девочка, снова сгущалась тьма – тьма невыносимо яркой
правды. Она сжала плюшевую лапу, и под пальцами вдруг ощутилась не
мягкость, а шершавая ткань казенного одеяла, пахнущая пылью и хлоркой.
Запах солнечной комнаты растворился, подмененный едкой стерильностью
коридоров и густой тоской казенной каши, что навсегда въелась в ноздри ее
памяти.
Детский дом.
Мамы не стало. Совсем. Навсегда. Ее тепло, ее голос, ее запах духов – все
растворилось в той ночи, оставив после себя только леденящую пустоту и
запах... другого. Запах смерти и безумия, который теперь, спустя двадцать лет,
вернулся с кошмаром.
Папу – того доброго, что катал на плечах, смеялся так, что дрожали стёкла, и
читал сказки удивительно тихим, убаюкивающим голосом – тоже не стало. Его
физически заперли в «желтом доме», за решеткой психушки. Но в ее личной
тюрьме он существовал иначе. Он стал Монстром. Бесформенным ужасом
ночей, который кристаллизовался в одну-единственную, жгучую ненависть.
Его место – в ее душе – занял этот Зверь с ножом и безумными глазами.
И Лену заперли. Не только в серых, безликих стенах приюта, где дети тише
воды, ниже травы, а воспитатели смотрят на тебя с жалостью, граничащей со
страхом. Ее заперли в стальной клетке собственной ярости. Каждую ночь,
стискивая челюсти до хруста в висках, она репетировала встречу. Не мечтала
– репетировала. Как тень, она пробиралась по воображаемым коридорам
лечебницы. Видела его койку. Видела, как подходит к ней – не ребенок, а
орудие возмездия. Видела, как расширяются его безумные, налитые кровью
зрачки в последний миг осознания. Чувствовала воображаемый холод рукояти
ножа (или осколка стекла, или заточки – предмет менялся) в своей руке.
Слышала хриплый, булькающий выдох, когда жизнь покидала его. И только
тогда, на этот выдох, каменный ком ненависти и боли в ее груди на миг
разжимался. Давая глоток ледяного, пустого воздуха. Не облегчения –
опустошения. Единственный способ уснуть.
События той ночи в восемь лет не просто оставили шрамы. Они выжгли
ландшафт ее души. Постоянный, гулкий стресс стал ее фоном, как шум
вентиляции в детдоме. А тень депрессии – незваным спутником,
притаившимся за каждым углом, холодным и тяжелым. Она росла, но травма
росла вместе с ней, пуская корни глубже. Детская тревожность переросла в
изнурительный невроз. Мир без маленьких белых таблеток в прозрачном
пузырьке переставал быть обитаемым. Он сжимался до размеров темной,
душной кладовки страха, где стены давили, воздух был густым от паники, а
единственным светом были фантомные вспышки той желтой лампы в
коридоре и блеск клинка. Таблетки были не лекарством, а щеколдой на дверце
этой кладовки. Единственным барьером между ней и хаосом прошлого,
который всегда был готов прорваться – как прорвался этой ночью.
Личная жизнь Лены напоминала минное поле. В каждом мужчине ей
мерещились отголоски отца – вспышки гнева, скрытая жестокость,
манипулятивность. Даже если их не было, ее подсознание услужливо
дорисовывало эти черты, превращая потенциальных партнеров в пугающие
карикатуры. После череды болезненных разрывов она поставила крест на
долгих отношениях. Одноразовые встречи, мимолетные связи без
обязательств – вот ее щит и ее тюрьма. Никаких чувств, никаких ожиданий,
никаких рисков.
Лена машинально взяла телефон, разблокировала экран. Среди уведомлений –
новое сообщение в мессенджере. От Андрея. Она сжала губы. Знакомство две
недели назад было... странным.
Это началось не на сайте знакомств. Началось с звонка на ее номер поздно
вечером. Мужской голос, смущенный и бархатистый:
– Алло? Аня? Извини, что поздно, я...
– Вы ошиблись, – резковато оборвала его Лена, уже привыкшая к спаму.
– Ой, простите великодушно! – Голос звучал искренне расстроенным. –
Совсем не туда попал. Но раз уж так вышло... Может, хоть скажете, как вас
зовут? Чтобы я знал, кого побеспокоил по глупости. Я Андрей.
Обычно она просто бросала трубку. Но в тот вечер, измученная бессонницей
и таблетками, она почему-то ответила:
– Лена.
– Лена... Красивое имя. Очень вам подходит, – он произнес это так, будто
действительно видел ее. – Простите еще раз за беспокойство. Спокойной
ночи.
Она уже забыла об этом звонке, когда на следующий день пришло сообщение
в мессенджере от незнакомого номера:
"Привет, Лена. Это Андрей, "неудачник с неправильным номером". Еще раз
извините за вчерашнее. Совесть мучает. Может, позволите загладить вину?
Хотя бы виртуальным кофе?"
Лена нахмурилась и проигнорировала.
Сообщения приходили каждый день. Не навязчиво-грязные, а... настойчиво-
вежливые. Комплименты, наблюдения о погоде, смешные мемы, вопросы о ее
дне. Всегда подписано: "Ваш виртуальный должник, Андрей".
Он игнорировал ее молчание, как будто оно было лишь временным
недоразумением. Его настойчивость была как тихий, но непрерывный дождь
– размывающий ее сопротивление капля за каплей.
"Лена, я знаю, вы не верите в случайности. Но этот мой "ошибочный"
звонок... он не дает мне покоя. Как будто что-то большее. Давайте просто
встретимся? Один кофе. Я буду смирным как агнец, честное слово."
"Лена, пятница, "Солнечная долина", 19:00. Не отвечайте. Просто
приходите. Позвольте судьбе шанс. А если не придете – буду знать, что
окончательно испортил все своим напором и уйду в монастырь (шучу, но
грустно). Андрей."
Его сообщения действительно всегда заканчивались комплиментами, но
теперь они казались не милыми, а орудием осады. "Ты сильная", "Ты загадка",
"Твоя энергия сводит с ума" – слова, которые должны были льстить, но
вызывали лишь раздражение и тревогу. Его настойчивость перестала быть
навязчивостью – она стала фактором давления. Постоянное вибрирование
телефона с его сообщениями напоминало ей о ее неспособности дать твердый
отпор, о той самой слабости, что роднила ее с матерью.
Она не хотела идти. Совсем. Мысль о свидании вызывала тошноту. Но его
напор выиграл. Не потому что она поверила в "судьбу", а потому что устала
сопротивляться, устала от его ежедневного вторжения, от чувства вины за его
"монастырь", от ощущения, что он просто не отстанет. Словно он взял ее в
тиски вежливостью и упорством. Она набрала короткое, безличное:
"ок"
И сразу же выключила экран, чувствуя не облегчение, а глубокую досаду на
себя. "Ок" – не согласие, а белый флаг. Она не была уверена, что приедет. Но
еще меньше была уверена, что сможет не приехать, не вызвав новый шквал его
"заботливых" сообщений. Он добился своего.
***
Тьма в комнате была не просто отсутствием света. Она была плотной, вязкой
субстанцией, будто столетия пыли и забытых молитв осели на каждом
предмете. Лишь мерцающий ореол высокой черной свечи боролся с ней,
отбрасывая гигантские, пляшущие на стенах тени. Свет выхватывал
массивный дубовый стол, залитый воском, и оставлял за своими пределами
сгущающийся мрак, в котором таились неясные очертания. В этом островке
света человек в белоснежных, неестественно чистых льняных одеждах казался
призрачным видением.
Он двигался с торжественной, почти болезненной медлительностью, будто
каждое движение требовало невероятных усилий или совершалось под
незримым давлением. Стул скрипнул, как кость, когда он его отодвинул.
Садясь, он издал тихий стон – не от боли, а от тяжести ожидания. Из грубо
сшитой холщовой сумки, пахнущей травами и чем-то металлическим, он стал
извлекать предметы, раскладывая их на столе с архитектурной точностью:
1. Кусок пожелтевшего пергамента, испещренный уже нанесенными
таинственными знаками, похожими на сплетенных змей или искаженные
буквы мертвых языков. Края его были неровными, обгоревшими.
2. Фарфоровая чернильница глубокого индиго, казавшаяся бездонной. Вязкая,
почти черная жидкость внутри нее не отражала свет, а поглощала его.
3. Нож. Не охотничий, не кухонный. Старинный, с желтой костяной рукоятью,
на которой был вырезан знак, напоминающий глаз со змеиным зрачком.
Лезвие, отполированное до синевы, казалось, впитывало холод свечи.
4. Гусиное перо, неестественно черное, как вороново крыло.
5. Голубь. Белый, чистый. Его крылья были аккуратно связаны грубой бечевкой
за спиной. Птица не билась, не ворковала. Она замерла, лишь ее маленькое
сердце отчаянно колотилось под перьями, гулко отдаваясь в тишине. Ее
черные глазки-бусинки смотрели на человека с немым, животным ужасом.
Он расставил руки ладонями вверх на столе. Пальцы, длинные и костлявые,
дрогнули. Большие и указательные пальцы на каждой руке медленно
соединились, образуя два пустых треугольника – врата. Губы его
зашевелились. Сначала беззвучно, потом проступил шепот. Не молитва в
привычном смысле. Это был монотонный поток шипящих и гортанных звуков,
древних и чуждых, наполнявших комнату ощущением ледяного сквозняка,
хотя воздух был неподвижен. Тени на стенах зашевелились живее, будто
прислушиваясь.
Через несколько минут этой леденящей какофонии он умолк. Дрожь
пробежала по его рукам. Он пододвинул пергамент. Взял черное перо,
обмакнул его в чернильницу. Чернила стекали с пера густыми, почти живыми
каплями. Он начал чертить. Не просто символы, а заклинания боли. Каждая
линия, каждый завиток давались с усилием. По его виску скатилась капля пота,
чистая капля в этом море тьмы. Иногда он замирал, вслушиваясь в тишину за
стенами, будто ожидая ответа... или подтверждения. На пергаменте проступал
сложный узор, центр которого оставался пустым – ждал имени или сущности.
Затем его рука потянулась к ножу. Кость рукояти была холодной под
пальцами. Он взял голубя. Птица наконец издала жалкий, захлебывающийся
звук. Человек в белом не дрогнул. Его глаза, обычно выразительные, сейчас
были пусты, как стекло. Быстро, слишком быстро для его предыдущей
медлительности, мелькнуло лезвие. Тупой хруст. Теплая алая струйка
брызнула на пергамент, залив центральный пустой круг, смешавшись с
черными чернилами в мерзкую, липкую фиолетовую пасту. Крылья птицы
судорожно дернулись в последний раз и замерли.
Он не смотрел на тушку. Его пальцы, запачканные кровью, сняли с
безымянного пальца левой руки массивный серебряный перстень. На нем был
выгравирован тот же змеиный глаз, что и на рукояти ножа. С тщательностью
ювелира он вставил окровавленный пергамент в специальную оправу на
перстне, словно вставлял драгоценный камень. Сверху прижал прозрачным,
холодным камешком горного хрусталя. Кристалл мгновенно потускнел
изнутри, будто в него впустили дым. Перстень с его мрачным грузом был
водворен на палец. Он сжал кулак, будто проверяя сцепление.
Внезапно, старые дубовые двери в глубине комнаты скрипнули сами по себе,
словно под невидимым напором. Они раскрылись медленно, с противным
скрежетом, обнажая прямоугольник абсолютной тьмы. Оттуда хлынул запах.
Не просто сырости или плесени. Это был запах глубинного тления, забытых
склепов, земли, смешанной с гноем. Он ударил в ноздри, физически
ощутимый, заставляя сжаться желудок. Белоснежные одежды человека будто
впитали этот смрад, став на мгновение серыми.
За порогом зияло пустое, сырое пространство. Комната-гробница. Высокие
окна были наглухо заколочены толстыми досками, сквозь щели между
которыми пробивались лишь редкие, слабые лучи солнца, не способные
разогнать полумрак. Воздух висел неподвижно, тяжелый и спертый. Пыль
столетий клубилась под ногами.
Человек в белом снял свои башмаки. Босые ступни коснулись холодного,
липкого от сырости камня пола. Каждый шаг отдавался гулким эхом в мертвой
тишине. Он шел к дальнему концу комнаты, где стоял другой стол. Не
дубовый, а каменный – массивная плита темного, почти черного гранита,
вросшая в пол. На нем пылали две огромные черные свечи, их пламя было
неестественно высоким и почти бесцветным, отбрасывая резкие тени. Рядом
лежала короткая, кривая сабля с рукоятью, обмотанной черной кожей,
и кадильница из почерневшего металла, холодная и пустая.
Он остановился перед каменным алтарем. Пламя свечей отражалось в его
остекленевших глазах. Затем он медленно опустился на колени. Камень был
ледяным. Он сложил руки, но не для молитвы к свету. Его пальцы сплелись
в сложный, неестественный жест, напоминающий паука или сломанную
птицу. И снова полился тот же шипяще-гортанный шепот, но теперь громче,
настойчивее. Звук вибрировал в сыром воздухе, отзываясь эхом не в стенах, а
где-то глубже – под камнем, в самой земле. Он обращался не к небесам. Он
будил то, что дремало внизу. Он напоминал о долге. О крови. О том,
что ошибка прошлого должна быть исправлена. Жертва была выбрана. Дни
сочтены. Осталось лишь подготовить путь и разбудить спящих хозяев старой,
провалившейся сделки. Шепот сливался с тиканьем воображаемых часов,
отсчитывающих срок Лене.
***
Холодный пластик стула неприятно кольнул Лену сквозь тонкую ткань юбки.
Она собирала вещи, мысленно прокручивая детали предстоящего свидания,
когда за спиной прозвучал знакомый, чуть хрипловатый от утреннего кофе
голос:
— Ну наконец-то! Целый день в одном здании — и только сейчас, как слепые
котята, столкнулись нос к носу! — Марина Руф легонько ткнула Лену пальцем
в плечо, заставив вздрогнуть. Ее рыжие кудри, казалось, излучали больше
энергии, чем сама хозяйка. — Пятница, Лен. Терпение на исходе. Вырываемся
в «LOST Weekend»? Как в старые добрые?
Лена обернулась. Улыбка, обычно озарявшая лицо Марины словно
собственное солнце, сегодня была какая-то... натянутая. Блеклая. Она
мелькнула на губах и тут же погасла, словно лампочка с перегоревшей нитью.
В руках Марина сжимала огромную оранжевую кружку — яркое пятно,
гармонирующее с ее медными волосами, но контрастирующее с внезапной
усталостью в глазах.
Как всегда, она была безупречна и вызывающе сексуальна в коротком желтом
платье, облегавшем каждую линию тела. На грани фола, но никогда не
переходя черту — фирменный стиль Марины. Она притягивала взгляды
мужчин в офисе, как магнит, вызывая восхищенные улыбки и шепотки за
спиной. Лена знала оборотную сторону этой популярности: холодок от коллег-
женщин, зависть, переходящая в неприязнь, и слухи. Слухи, которые росли
как снежный ком, обрастая невероятными подробностями с каждым
пересказом.
Марина опустилась на соседний стул с тихим стоном, будто ноги несли ее
целую вечность. Подперла острый подбородок кулачком и устремила на Лену
свои изумрудные глаза — сегодня в них читалось не привычное озорство, а
какая-то глубокая усталость и... ожидание?
— Марин, сегодня никак, — Лена опустила взгляд на клавиатуру, избегая
этого пронзительного взгляда. — В семь свидание. С Андреем. Помнишь, я
рассказывала про парня, который перепутал номер и мне позвонил нечаянно?
На лице Марины снова вспыхнула тень улыбки, на этот раз искренней, но
быстрой, как вспышка фотоаппарата.
— Ладно, ладно, невиданный зверь этот твой Андрей, раз уводит тебя у меня
из-под носа в пятницу! — Она лукаво подмигнула. — Переносим на
следующую неделю. Без вариантов. Но! — Палец с маникюром цвета крови
уперся в столешницу. — Условие железное: разбор полетов с мельчайшими
деталями. Вплоть до цвета его носков. Договорились?
— Договорились, — Лена поспешно кивнула, приподнимаясь. — Мне правда
пора...
— Стой! — Марина схватила ее за рукав блузки. Ее голос вдруг стал тише,
интимнее. — Лен... а тебе интересно, что я сегодня натворила на обеденном
перерыве? — В зеленых глазах вспыхнули знакомые огоньки авантюризма,
заглушая усталость. — Такого даже для меня, знаешь ли, многовато. Вряд ли
повторюсь. Но вычеркнуть пункт из личного love-bucket list’а — надо было.
И... — Она замялась, впервые за сегодня выглядев немного неуверенно. —
Рассказать кому-то дико хочется. А ты же знаешь, кому можно? Только тебе.
Марина (вздыхает, делает большой глоток кофе, ее зеленые глаза
сверкают смесью азарта и остаточного возбуждения): Лен, ты не поверишь.
Нет, серьезно, даже я себе до конца не верю. Это было... дико. Имей в виду, я
еще под адреналином, так что если буду тараторить – вини его, а не меня.
Итак. Обеденный перерыв. Я сижу, тупо листаю ленту в «Lovers», жую
пресную куриную грудку с гречкой – скука смертная. И тут – бам! – новое
сообщение. Профиль новый, фото – темноволосый, взгляд... ммм... такой,
знаешь, томный-претомный, с обещанием. Зеленые глаза, кстати, как у меня.
Пишет: «Привет, богиня». Стандартно, да? Я уже хотела отмахнуться, но он
сразу вдарил с конкретикой: «Хочешь встретиться? Прямо сейчас?»
Лен, я чуть не поперхнулась гречкой! «Прямо сейчас»? На обеденном
перерыве? Это же не «кофе через неделю», это уровень экстрима! Я ему: «Ты
серьезно? У меня час всего». А он: «Часа хватит. Я подъеду». И адрес офиса
спросил. Чисто, конкретно. Без пяти минут «где тебя найти, красотка».
И знаешь, меня это... завело. Да-да, осуждай! (Марина лукаво
улыбается). Но это же вызов! Искра! Спонтанность, которой так не хватает в
этом дурацком офисе с его графиками и KPI. Ну, думаю, почему бы и нет?
Рискнуть? Вычеркнуть пунктик «спонтанное свидание на обеденном перерыве
с незнакомцем» из списка жизненных достижений? Написал: «Окей. Жду
через 15 у главного входа. Белая Мазда СХ-5».
Выскочила, сердце колотится – и от предвкушения, и от дурацкого
страха, что кто-то из коллег увидит. И вот он – подъезжает. Машина совпала.
Опускает стекло. Улыбается. Лен, он был... ну, очень неплох. Гладко выбрит,
пахнет дорогим парфюмом с ноткой кожи, взгляд... глубокий, зеленый, как
лесное озеро. Лет 28, не больше. «Привет, Марго?» – так, естественно, я ему
соврала про имя. Зачем? ХЗ. Инстинкт самосохранения, наверное. Хотя какой
там сохранения! «Миша», – представился он. Голос бархатный.
Я плюхнулась на заднее сиденье. Салон теплый, пахнет им и кофе. «Куда
держим путь, красавица?» – спрашивает. А я, вся такая раскрепощенная и на
волне адреналина: «Поехали куда-нибудь подальше от этих стеклянных
коробок». И знаешь, что он сделал? (Марина делает паузу для эффекта).
Проехал буквально ТРИДЦАТЬ метров! До угла! Включил аварийку,
развернулся ко мне весь такой... хищный и довольный. «А здесь достаточно
далеко?» – и провел тыльной стороной пальцев по моей щеке. Мурашки
побежали до самых пяток, клянусь!
Теперь-то я его рассмотрела вблизи. Чертовски обаятельный.
Уверенный. Чувствовалось, что знает, чего хочет. И он знал, что я тоже этого
хочу. Взял мою руку, переплел пальцы. «Марго...» – прошептал, глядя в глаза.
– «А настоящее имя скажешь?» Я чуть не ляпнула правду! Но соврала опять:
«Марго». Он усмехнулся, как будто знал, что вру. «Миша», – повторил он, как
будто мы только что познакомились. И наклонился...
Лен! (Марина прикрывает лицо ладонью, но смеется). Это было...
Интенсивно. Как поцелуй в лифте, только в тысячу раз горячее. Его руки...
твердые, знающие, куда прикоснуться. Он не торопился, но и не терял
времени. Ощущение, будто весь мир сузился до салона этой белой Мазды, до
его губ на моей шее, до его руки на моем бедре... Я даже забыла, что стоим в
тридцати метрах от офиса! Пятница, люди идут на обед, а мы тут... (Она делает
выразительный жест). Адреналин бил ключом! Это было безумно, пошло и...
чертовски возбуждающе.
Длилось это... не знаю, минут десять? Пятнадцать? Пока его телефон не
завибрировал настолько настойчиво, что пришлось отвлечься. Он посмотрел
на экран, лицо стало серьезным. «Извини, красотка, срочные дела. Но это
было... незабываемо». Поцеловал еще раз – быстро, горячо. «До связи, Марго».
И я вывалилась из машины на тротуар, как ошарашенная. Он уехал. А я стояла,
поправляла платье, пыталась привести в порядок волосы и дыхание. Колени
дрожали! Серьезно. От смеси восторга, стыда и дикого кайфа.
(Марина выдыхает, смотрит на Лену). Вот такая история. Спонтанность
уровня «экстрим». Даже для меня. Повторять? Неа. Один раз – чтоб знать. Но,
блин, Лен... (Она вдруг становится серьезнее). Это было мощно. Как удар тока.
Напоминание, что я живая. И что иногда надо просто... прыгнуть в омут. С
головой. Хотя бы на полчаса. Теперь я знаю, что способна на такое. И что это
чертовски весело. Ну, как тебе мой обеденный подвиг, а?
Год назад. Воздух в коридоре офиса «YOU TRANS» был густым от
напряжения и дешевого кофе. Лена нервно перебирала резюме, пытаясь
мысленно повторить ответы на стандартные HR-вопросы. Рядом,
прислонившись к холодной стене, девушка с огненными кудрями и в платье,
которое явно стоило больше, чем вся Ленина прошлая зарплата, беззаботно
щелкала каблуком. Это была Марина Руф. Их взгляды встретились – Ленин
тревожный и Маринин – скучающе-отстраненный, будто она ждала не
собеседования, а такси.
– Ну что, тоже на расстрел? – вдруг бросила Марина, ее губы тронула
едва заметная усмешка. Голос был хрипловатым, неожиданно живым в этой
стерильной обстановке. Лена, застигнутая врасплох, только кивнула.
Судьба распорядилась иронично: обе прошли. Из кабинетов HR они
вышли одновременно, держа в руках одинаковые документы с условиями. И
тогда Марина, еще минуту назад казавшаяся недоступной и легкомысленной,
вдруг рассмеялась – звонко, заразительно, сбрасывая маску.
– Ну что, коллега? – протянула она. – Прямо сейчас есть острое желание
выпить за наше светлое корпоративное будущее. Знаешь тут рядом «LOST
WEEKEND»?
Так началось. «LOST WEEKEND» стал их святилищем. Сперва
случайное празднование, потом – ритуал. Каждую пятницу, словно по
нерушимому закону, они занимали свой уголок в полумраке бара. Первые
полгода они были просто соседями по несчастью и удаче в этом стеклянном
аду «YOU TRANS», сидели за разными столиками, но все чаще их взгляды
встречались в унисон надменному взгляду Яны Курбатовой или циничной
шутке Олега. Перешептывались на кухне, катая глаза. Обменивались
спасительными салфетками, когда кофе разливался на блузку перед важной
встречей. Бар стал мостиком.
Сближение было неспешным, как вино в бокале. За столиком в «LOST
WEEKEND» исчезали офисные маски. Лена узнала, что за вызывающими
нарядами Марины и ее откровенными историями о бесконечных романах
скрывается не просто любовь к вниманию, а жажда жизни, выстраданная и
яростная. Марина щедро делилась своими похождениями – смешными,
нелепыми, откровенно пикантными. Ее рассказы были как глоток
шампанского – игристые, опьяняющие, поднимающие настроение. «Ленка, ты
представляешь? Он такой серьезный бухгалтер, а в постели…» – и дальше
следовала история, от которой Лена краснела до корней волос, но смеялась до
слез. Марина часто повторяла, шутя, но с долей горькой правды: «Если б не
могла тебе это все вывалить, я б, кажется, реально тронулась умом. Мне надо
хоть кого-то в курсе держать этой мыльной оперы!»
В глазах Лены Марина долго оставалась воплощением неуязвимости,
этакой феей беззаботного веселья, у которой проблемы растворялись в
коктейлях и чьих-то объятиях. До той пятницы.
Бар был шумным, но в их углу вдруг повисла тишина, тяжелая и
неожиданная. Марина крутила пустой бокал, ее взгляд был устремлен куда-то
далеко, в прошлое. Обычный огонек в ее глазах погас.
– Знаешь, Лен, – ее голос был непривычно тихим, почти монотонным, –
все эти мои дурацкие истории... это такой громкий щит. От... эха.
И она рассказала. Не для жалости. А потому что доверяла. Потому что в
тот момент стены щита дали трещину.
Одиннадцать лет. Пятый класс. Отец, любимый, сильный, уезжает на
охоту. И... не возвращается. Просто исчезает с лица земли. Ни тел, ни следов,
ни ответов. И мир маленькой Марины рухнул. Мать не выдержала пустоты.
Спиртное стало ее единственным утешением. Потом в доме начали появляться
«друзья» – чужие, грубые мужики, пахнущие перегаром и пошлостью. Запах
домашней еды сменился запахом дешевого алкоголя и немытого тела. Мать
забыла о дочери. Марина превратилась в призрак в собственном доме. Обеды
– у подруг, если повезет. Ночи – где придется: на холодной кухне, пока мать с
очередным «гостем» в комнате, а то и на скрипучей скамейке в парке или в
подъезде под курткой. Страх и одиночество стали ее постоянными
спутниками.
Через полгода – новый удар. Один из «друзей» матери протянул ей
шприц. Квартира окончательно превратилась в грязный притон. Все ценное –
продано. Девочку спасли крики соседей. Приехала бабушка, сельская, суровая,
но с бесконечной болью в глазах. Она увезла Марину в деревню, в тишину и
запах сена. Старая женщина стала ее якорем, ее мамой, ее стеной. Она водила
ее в школу, штопала платья, слушала первые девичьи секреты. А Марина
наблюдала, как бабушка, под грузом горя и забот, *старела на глазах*, будто
годы сжимались в месяцы.
Пятнадцать лет. Холодный звонок. Мать нашли мертвой.
Передозировка. Никаких сожалений, только горечь и пустота. А потом –
долгая, изматывающая война за комнату в коммуналке, которую успели
переписать на каких-то темных личностей. Три года судов, унижений,
бумажной волокиты. Комнату отсудили. Но бабушка, отдавшая все силы на
эту борьбу, не выдержала. Ее сердце остановилось вскоре после победы.
Марина осталась одна. С комнатой, которую ненавидела, как символ всего
кошмара, и с огромной, невосполнимой пустотой.
– Вот откуда ноги растут у моей вечной спешки жить, Лен, – закончила
Марина, не поднимая глаз с бокала. Голос ее сорвался. – Будто боюсь, что
завтра все опять отнимут. Или что я сама проснусь в том парке на скамейке.
Снова.
В тишине бара, нарушаемой чужим смехом, Лена молча протянула руку
и накрыла ею холодные пальцы Марины. Слова были не нужны. В тот вечер
Лена рассказала свою историю – другую боль, другую потерю, другой ужас. И
в этом обмене самыми темными страницами своей жизни родилось нечто
большее, чем дружба. Родилось понимание. Глубокое, бездонное. Марина не
просто выслушала – она знала. Знала цену боли, знала вкус одиночества, знала,
как рушится мир. Она была единственным человеком, кто мог понять Лену как
никто другой, не через призму жалости, а через общую, выстраданную истину:
они обе пережили ад и научились ходить по его раскаленным углям, улыбаясь
миру. Их связывала невидимая нить выживших.
***
Лена замерла у входа в «Солнечную долину». Вечернее солнце слепило,
бросая длинные тени, и в одной из них, уткнувшись в экран телефона, стоял
мужчина с букетом лиловых ирисов. *Андрей. Высокий, в темном пиджаке,
наброшенном на простую серую футболку, и джинсах. Он выглядел...
непринужденно уверенным. Слишком уверенным для их первого свидания. В
левой руке – цветы, в правой – смартфон, большой палец быстро скользил по
стеклу. Лена почувствовала, как подкашиваются ноги. Инстинктивно она
сделала шаг назад, затем резко развернулась, готовая раствориться в потоке
прохожих.
— Лена!
Голос догнал ее, теплый и искренний. Она обернулась. Андрей шел к ней
широкими шагами, и его лицо действительно светилось – не просто улыбкой,
а каким-то внутренним облегчением и радостью, от которых Лене вдруг стало
неловко и жарко.
— Какая же ты... — Он замер на мгновение, его взгляд скользнул по ее
платью, волосам, — ...невероятная! Это тебе. — Он протянул ирисы. Их
прохладная гладкость коснулась ее пальцев. Андрей наклонился для поцелуя
в щеку. Лена автоматически отшатнулась.
— Спасибо, — ее голос прозвучал чуть резче, чем она хотела. — Но для
поцелуев, пожалуй, рановато.
— Ох, прости. — Его улыбка не погасла, лишь слегка смутилась. —
Запрыгнул сразу на пятый этаж знакомства.
Их словно спасли. К ним подплыла, как корабль под алыми парусами,
высокая блондинка в коротком красном платье. Ее улыбка была
профессионально-леденящей.
— Добрый вечер! На двоих? — Ее бледные, почти прозрачные руки
держали тяжелое меню цвета венге. — Пожалуйста, за мной.
Внутри «Солнечной долины» царил мягкий золотой полумрак. Стены из
светлого песчаника, деревянные столы с бархатистыми кожаными
диванчиками. Над каждым столиком горела крошечная лампа, выхватывая из
полутьмы картину в духе Средиземноморья – бирюзовое море, белые домики.
Тихо, как фон, лилась скрипичная соната. Ресторан был полон, лишь один
столик в углу ждал их. Столик номер семь. Лена машинально отметила цифру
на медной табличке.
Они сели. Меню стало спасением. Лена уткнулась в ламинированные
страницы, чувствуя на себе неотрывный взгляд Андрея. Он был как фонарь в
темноте – яркий, теплый, но отчего-то беспокоящий. Она подняла глаза. Он
улыбнулся, наконец взяв свое меню.
— Я так рад, что ты здесь, — начал он, его голос был мягким, но взгляд,
скользнув по меню, вернулся к ней. — Честно? Не верил до последнего. Три
дня раздумий... Это серьезный срок для нашего века мгновенных сообщений
и скоростных свиданий. Две недели переписки – целая эпоха! — Он произнес
это с легкой иронией, но в глазах читалась искренняя радость.
— Я и сама почти не приехала, — призналась Лена, отводя взгляд к
витрине с десертами. — Последний опыт... оставил неприятный осадок.
Некоторые мужчины, — она сделала паузу, подбирая слова, — они не
оправдывают доверия. Две недели – не срок, чтобы понять человека. — Ее
пальцы нервно перебирали уголок меню.
— А что случилось на том свидании? — спросил Андрей, откладывая
меню в сторону. Его взгляд стал пристальным, изучающим. Не любопытным,
а... анализирующим. — Если, конечно, не секрет?
Лена почувствовала, как сжимается желудок. Стены. Ей снова нужны
стены.
— Андрей, — ее голос звучал тише, но тверже, — мне кажется, мы
стартуем не с той точки. Извини, если резко. — Она снова открыла меню, щит
из ламинированной бумаги и списков блюд.
— Все в порядке, — он поднял руки в шутливом жесте сдачи. — Моя
вина. Полез в дебри слишком рано. Просто... — Он наклонился чуть вперед,
его добрые карие глаза ловили ее взгляд. — Ты невероятно красива, Лена. И...
закрыта. Как крепость с поднятыми мостами. Может, я ошибаюсь? Первое
впечатление – не приговор. — В его словах не было упрека, скорее понимание.
— Нет, в этом ты прав, — Лена тоже отложила меню. Щит упал. — Я
закрыта. И сейчас говорить об этом... я не готова. Но спасибо за комплимент.
Искренне. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.
Андрей кивнул, приняв границы. Его пальцы потянулись к бумажной
салфетке. Он начал ловко складывать ее, его движения были точными, почти
медитативными.
— Тогда давай начнем с простого, — предложил он, и в его голосе снова
зазвучала легкая, притягательная теплота. — Музыка? Фильмы? Кулинарные
предпочтения? И... самый главный вопрос. — Он поднял глаза, и в них
мелькнул озорной огонек. — Есть ли у тебя счастливое число?
Лена расслабилась на долю секунды. Невинный вопрос.
— Знаешь, — она даже легонько рассмеялась, правая бровь поползла
вверх, — меня еще никто не спрашивал о числах. Я как-то... не задумывалась.
А что, есть разница? Или ты нумеролог? — Ее голос звучал уже свободнее,
играючи.
Андрей улыбнулся своей ослепительной улыбкой, на мгновение
отвлекся на салфетку, затем закончил движение и положил перед ней
аккуратный бумажный тюльпан.
— У меня есть фаворит. Семь. — Он посмотрел ей прямо в глаза. Его
взгляд был открытым, сильным, и Лене вдруг снова стало не по себе. Как
будто он видел глубже, чем позволяли поверхностные разговоры.
— Ну, понятно, — Лена кивнула, стараясь сохранить легкий тон. —
Классика. Счастливая семерка.
— Не всегда счастливая, — поправил он серьезно. Его пальцы коснулись
медной цифры "7" на столе. — Но мощная. Полная тайн. Обрати внимание –
мы за седьмым столиком. Я родился седьмого июля восемьдесят седьмого. По
нумерологии... — он сделал паузу, его взгляд на секунду потерялся где-то за
спиной Лены, — ...у меня четыре семерки в коде. Говорят, это знак фатального
везения. А сегодня... — он вернул взгляд на нее, и в его глазах горел странный,
почти мистический огонь, — ...девятнадцатое августа. Мой самый удачный
день в году. Разве не судьба, что мы встретились именно сегодня? — Он
говорил тихо, с неподдельной убежденностью, но избегал прямого
зрительного контакта, будто вслушивался в невидимый резонанс.
Ленина расслабленность испарилась. Семерка. Судьба. Слова бились в
висках.
— Интересно, — ее голос прозвучал чуть хрипло. — Я никогда не
вникала, что числа могут значить так много.
— Я тоже не сразу, — Андрей оживился, его пальцы снова задвигались,
будто ища опору. — Но потом... открыл для себя целый мир. Вот, например,
семерка в Библии... — Он начал перечислять: седьмой день творения,
семикратное кропление, семисвечник Менора... Его голос был ровным,
лекторским. — ...и семь духов в одном теле...
«Семь духов в одном теле».
Слова ударили, как нож в солнечное сплетение. Воздух вырвался из
легких. Зал ресторана, музыка, запах еды – все поплыло, растворилось.
«Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным
местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда
я вышел...»
Хриплый, надтреснутый шепот. Отцовский шепот. Лена видела его лицо
– не то доброе, родное, а то другое. Искаженное. С бегающими, как
испуганные мыши, зрачками. Слюна на углу рта. Холодное лезвие ножа у
горла матери. «...и, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным;
тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут
там; и бывает для человека того последнее хуже первого...» Каждое слово
впивалось в память когтями. Весь ужас той ночи нахлынул волной – липкий
холодный пот выступил на спине, по телу пробежали ледяные мурашки. Она
снова стояла в дверях детской, прижав к груди плюшевого медведя, не в силах
пошевелиться, не в силах крикнуть. Что с ним случилось? Кто подменил папу?
— ...что это значит? — Лена слышала свой голос, как будто со стороны.
Он звучал чужим, сдавленным. — Семь духов... в одном теле?
Андрей, казалось, не заметил ее метаморфозы. Он был поглощен своей
мыслью, его пальцы мяли салфетку.
— Это слова Христа о бесноватых, — объяснил он методично, глядя
куда-то мимо нее. — Суть в том, что зло, изгнанное, не уходит навсегда. Оно
возвращается с усиленной силой. Семью злейшими бесами. Как семь
смертных грехов. Они овладевают человеком, заставляют творить ужасное, а
он... он порой даже не помнит этого. По сути, это тяжелейшая форма
психической болезни. Таким людям нужна изоляция. Без нее... они способны
на кошмар. Искренне считая себя невиновными. — Он закончил и наконец
поднял на нее взгляд. И тут увидел. Увидел ее лицо. Бледное, как бумага. Глаза
– огромные, полные неотступного ужаса.
— Откуда... — Лена с трудом выдавила из себя, цепляясь взглядом за его
лицо, пытаясь вернуться в реальность ресторана. — Откуда ты все это знаешь,
Андрей? — Ее голос дрожал.
Андрей отвел взгляд. Его пальцы снова зашевелили салфеткой,
превращая ее в нечто абстрактное.
— У меня друг... — начал он, голос потерял уверенность, стал каким-то
глухим. — Он работает в психиатрической клинике. Рассказывает иногда. Там
есть один пациент... они даже общаются тайком. Говорит, тот в последнее
время стал мрачным, угрюмым... — Он махнул рукой, будто отгоняя муху. —
Я ему твержу: или увольняйся, или девушку найди, а то сам скоро крыша
поедет. А Библию... — Он насильно вернул себе легкий тон, подняв голову и
протягивая ей тот самый бумажный тюльпан, который сложил ранее. —
...просто люблю изучать. Загадочная книга. Нравится цветок? — Его улыбка
была напряженной.
Лена автоматически взяла хрупкий бумажный цветок. Его касание
обожгло пальцы, как лед. Все внутри сжалось в один комок паники. Стены
ресторана снова поплыли, на этот раз смываясь в черноту той самой детской
комнаты. Ей нужно было отсюда. Немедленно.
— Извини, — ее голос сорвался. Она вскочила, роняя бумажный
тюльпан на скатерть. Схватила сумочку и ирисы. — Мне... Мне срочно нужно
домой. Прямо сейчас.
— Лена! — Андрей вскочил следом, его лицо выражало растерянность
и тревогу. — Что случилось? Я что-то не то сказал?
— Нет! Нет, не ты... — Она уже отходила от стола, спотыкаясь. —
Просто... срочно. Пока!
Она почти бежала между столиками, не видя удивленных взглядов.
Воздух ресторана казался густым и удушающим.
— Мы увидимся? — Его голос догнал ее уже у самого выхода, прозвучав
как эхо.
— Да! — крикнула она через плечо, не оборачиваясь, толкая тяжелую
дверь. — Обязательно увидимся!
***
Неподалеку от ресторана автобус № 905 шипел тормозами, готовясь
тронуться. Лена в последний момент рванулась вперед и впрыгнула в
опустевший салон – кроме водителя, ни души. Она рухнула на сиденье у
окна, пытаясь заглушить вихрь мыслей: цифра семь, слова отца о духах,
леденящий взгляд Андрея... Почему это так ее задело? Почему этот ужас из
детства, будто спящий зверь, проснулся именно сейчас?
Стук. Сначала тихий, словно капли дождя по крыше. Но звук
нарастал, заполняя салон мерным гулом. Тук-ТУК-ТУК. Только спустя
минуту она поняла – это билось ее сердце, вырываясь из груди с силой
молота. На остановке маячили силуэты людей, автобус дернулся, двери
открылись. Никто не вошел. Лена уставилась в чернеющее за окном –
сумерки сгущались с неестественной скоростью. Вот последние отсветы
заката на стеклах высоток, а через мгновение – кромешная ночь,
поглотившая знакомые улицы. Она всматривалась в промелькивающие
тени, пытаясь узнать хоть что-то, хоть намек на путь домой. Бесполезно.
Город превратился в лабиринт чужих очертаний.
Руки сами потянулись к сумке. Паспорт, тушь, ключи... и баночка с
таблетками. Единственное спасение. Две белые пилюли, горькие на вкус,
проглоченные без воды. Она откинулась на сиденье, закрыв глаза, пытаясь
совладать с дрожью. Когда веки поднялись, взгляд автоматически
скользнул по отражению в темном стекле.
За ее спиной стоял Он.
Тучный мужчина. Лет на пятьдесят, а может, больше – лицо было
землистым, обвисшим, как у тяжело больного. Огромный живот под
клетчатой рубашкой, казалось, вот-вот разорвет ткань. Он тяжело опирался
левой рукой о спинку ее кресла, а правой вцепился в верхний поручень,
будто каждое движение давалось с неимоверным трудом. Но не это
заставило Лену остолбенеть. В его чертах, в овале лица, в какой-то
неуловимой жесткости подбородка – было что-то до жути знакомое. Что-
то, что она видела на старых пожелтевших фотографиях в альбоме матери...
Фотографиях человека, о котором мама говорила шепотом и никогда не
называла "папа". Ее дед.
Он не смотрел на нее. Его взгляд, пустой и направленный в никуда,
утопал в темноте за окном. Но Лена чувствовала его присутствие кожей –
ледяной волной, идущей от того места, где он стоял. Воздух сгустился,
наполнился запахом сырой земли и тления.
– Вы... – голос сорвался в шепот. – Вы не могли бы... мне надо выйти
на следующей...
– Зачем ты это сделала? – Голос прозвучал прямо у нее в ухе,
хриплый, скрипучий, как ржавые петли. Он не шевелил губами.
Лена дернулась, прижавшись спиной к холодному стеклу.
– Сделала... что? – прошептала она, чувствуя, как немеет язык.
Он медленно, с трудом повернул к ней лицо. Глаза были мутными,
бездонными колодцами без зрачков. В них не было жизни, только
мертвенная пустота и немой упрек.
– Зачем тебе это? – повторил он, и слова повисли в воздухе тяжелыми
каплями. – Твоя мать... отдала себя. Чтобы я жил. Чтобы оно ушло. Но ты...
Ты выжила. Ты встала на ее место. Ты – ошибка. Помеха. – Он сделал шаг,
точнее, перевалился ближе. Холод от него обжигал. – Ты знаешь, что
заслуживаешь? Знаешь, где место таким, как ты?
Лена пыталась крикнуть, но горло сжал невидимый обруч. Только
хриплый выдох.
– Железное дерево, – проскрежетал его голос, и Лене почудилось, что
в салоне завыл ветер, хотя окна были закрыты. – Привязать за язык... и
оставить. Чтобы молчала. Навсегда. Как должна была тогда... – Его
беззрачный взгляд уперся в нее с гипнотической силой. – Шесть дней,
девочка. Шесть дней до расплаты за чужую жизнь.
Лена вжалась в сиденье, закрыв лицо руками. Не он! Не может быть!
Он умер еще до моего рождения! – метались мысли. Она ждала
прикосновения, удара, ледяного дыхания... Но ничего не происходило.
Только гул в ушах и дикий стук сердца. Когда она осмелилась разжать
пальцы, сквозь щель между ладонями увидела...
Салон был полон. Люди стояли в проходе, болтали, смотрели в
телефоны. Женщина с ребенком сидела напротив. На месте, где только что
стоял Тот Человек, сидел пожилой мужчина с газетой. Будто кошмарный
сон растаял в секунду. Но леденящий холод в спине и тошнотворный
привкус страха во рту были реальны.
Дрожащими ногами Лена пробилась к выходу, задыхаясь в толпе,
которая словно не замечала ее паники. "Какая остановка?" – хрипло
спросила она у девушки в наушниках. Та лишь брезгливо отвела взгляд. У
мужчины с портфелем – тот вообще не повернул голову. Она была
невидимкой в мире живых.
Выскочив на знакомую улицу, Лена прислонилась к мокрой стене,
пытаясь перевести дух. Дождь хлестал с новой силой, смывая тушь
черными ручьями. Она вытерла лицо рукавом, и в этот миг взгляд упал на
другой конец улицы.
Он стоял там.
Под проливным дождем, без зонта, огромный и неподвижный, как
гниющий пень. Клетчатая рубашка слиплась с телом. Голова была
опущена, но Лена знала – он смотрит. Смотрит своими мертвыми,
бездонными глазами. Ужас придал ей сил. Она бросилась бежать, свернула
в арку, почти врезавшись в курящего мужчину.
– Помогите! – вырвалось у нее, голос сорванный, полный слез. –
Пожалуйста! Он... он за мной! Псих!
Мужчина медленно выпустил колечко дыма, посмотрел на нее
пустым взглядом, затем раскрыл зонт и спокойно пошел своей дорогой,
будто сквозь пустое место. Лена в отчаянии рванула к своему подъезду,
пальцы дрожали, вставляя ключ. Дверь захлопнулась за ней с глухим
стуком. Тишина подъезда оглушила. Только капала вода с промокшей
куртки.
В квартире она щелкнула выключателем. Яркий свет резанул глаза.
Она стояла посреди прихожей, мокрая, дрожащая, прислушиваясь к
тикающим часам и собственному бешеному сердцебиению. Надо было
позвонить... кому? Андрею? В полицию? И сказать что? Что меня
преследует призрак деда, который умер до моего рождения? Истерический
смешок подкатил к горлу.
Чтобы успокоиться, она пошла на кухню. Механические движения:
взять вазу, подставить под кран, налить воды... Холодная тяжесть стекла в
руках хоть как-то привязывала к реальности. Она смотрела на воду, на
собственное бледное отражение в ней...
"Твоя очередь..."
Голос прозвучал не просто за спиной. Он раздался внутри черепа,
хриплый, скрежещущий, полный нечеловеческой горечи и... ожидания. Как
будто его произнесло само здание, сама тьма за окном.
Ваза выскользнула из ослабевших пальцев и разбилась о пол с
оглушительным звоном. Ледяная вода обожгла ноги. Лена резко
обернулась, готовая увидеть его, этого кошмарного толстяка в клетчатом.
Но кухня была пуста. Только осколки стекла и лужа воды, растекающаяся
к ее ногам.
Она замерла. Каждый мускул свела судорога ужаса. Воздух перестал
поступать в легкие. Сердце колотилось, угрожая разорвать грудную клетку.
В глазах поплыли черные пятна. Дыши! – приказала себе она, вспоминая
наставления психотерапевта. Вдох... выдох... Но тело не слушалось. Ноги
были ватными, прикованными к мокрому полу.
И тогда она услышала. Медленные, тяжелые шаги. Не в квартире. Не
в подъезде. Они доносились из глубины коридора ее памяти. Шаги,
которые она слышала ребенком в ту роковую ночь. Шаги, приближавшиеся
к двери родительской спальни... Шаги, за которыми последовал крик
матери.
Темнота нахлынула волной, смывая сознание. Последнее, что она
почувствовала перед тем, как пол ушел из-под ног, – ледяное
прикосновение чужой руки на своем запястье.
***
Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая шум улицы. Марина, не
раздумывая, сорвала с себя платье прямо в прихожей и швырнула его на
старый вешалку. Осталась в одних черных
трусиках. Удушающий августовский зной, казалось, застрял в толстых стенах
сталинки еще с полудня. Воздух был тяжелым, спертым, как в бане после пара.
Лишь из распахнутых настежь окон сочилась вечерняя
прохлада, смешиваясь с выхлопами города и пылью веков. Глоток, а не
свежесть.
Квартира встретила ее гробовой тишиной, нарушаемой лишь далеким
гулом лифта. Некогда бурлящая коммуналка теперь была ее царством-
тюрьмой. Марина владела лишь одной комнатой. Остальные – заперты
наглухо, принадлежали каким-то призрачным хозяевам. «Один Бог знает, что
там гниет за этими дверьми», – пронеслось в голове, когда она крадучись, как
вор, прошла мимо них на кухню вчера ночью. Сейчас, при свете дня, они
были просто запертыми дверями, но тень их тайны висела в воздухе.
Ее комната, огромная и высокая, с четырехметровыми потолками
и пыльными лепными розетками, поглощала скромную
обстановку: шаткий круглый стол у окна с
парой скрипучих стульев, клетчатый диван, проминающийся посередине, гро
моздкий гардероб с потускневшим зеркалом и кровать в углу. Рядом с
кроватью – потрепанное кресло, любимая лежанка черного кота
База. Бывший Базилио, потом Базилька, а теперь просто Баз
– неласковый комок шерсти, подарок улицы полтора года назад. Он прижился,
но не приручился. Над диваном, господствуя над всем пространством,
висел огромный, поблекший холст. А.С. Пушкин. Великий поэт смотрел на
Марину с неуловимо-ироничным выражением, куда бы она ни встала. «Точно,
как Мона Лиза, только с бакенбардами», – любила язвить она
гостям. Сегодня же его взгляд казался усталым и осуждающим.
Даже Александр Сергеевич, казалось, изнемогал от жары.
Марина бесцеремонно выдворила База из кресла. Тот фыркнул, бросил на
нее зеленый, недовольный взгляд и величественно удалился на
кровать. Вздохнув, она оттащила тяжелое кресло к окну, плюхнулась в
него, чувствуя, как липкая кожа прилипает к ткани. Дотянувшись до стола,
она схватила полупустой бокал с тепловатым, кисловатым вином
и открыла «LOVERS». 137 непрочитанных! «Ммм… Анкета – бомба»,
– усмехнулась она про себя, не
без горьковатого удовольствия перечитывая свое творение: «Развратная
душой и телом. Обожаю щекотать нервы опасным мальчикам голыми селфи.
Если ты – дерзкий, молодой, с огнем в глазах и железной хваткой, готовый на
взаимную авантюру, лови момент. Я хочу быть ТВОЕЙ ИГРУШКОЙ. P.S.:
Ханжи и маменькины сынки – мимо, к своим серым мышкам.» На
аватарке сияла ослепительная блондинка – далекий, невозможный идеал, а не
ее зеркальное отражение.
Глоток теплого вина обжег горло. Марина механически пролистала
до пятнадцатого сообщения. Ее правило – лишь каждое пятнадцатое имело
шанс. «Привет, как дела?» – Удалить. Следующее пятнадцатое
– копия. «Фуфло», – пробормотала она, швырнув телефон на стол.
Вино хлынуло в пустой желудок, разливаясь тупым теплом. Внезапно с
кровати раздалось настойчивое: «Мрррау!» Баз сидел у миски, выгнув спину,
его желтые глаза буравили хозяйку.
– Баз! – крикнула Марина с фальшивым весельем. – Вечно ты не вовремя!
Я едва ноги волочу от этой духоты и работы, а тут мое кресло... –
Она наклонилась, пытаясь прижать кота. Тот выгнулся, выпустил когти
и высвободился с негодующим «Мяу!», исчезнув под кроватью. – Предатель!
– проворчала Марина, вставая. – Вытащила тебя зимой
из ледяного ада, отогрела, а ты... Точная копия всех
мужиков! Благодарности – ноль!
Накинув легкий, потертый халат, она побрела на кухню. Шаг за порог
комнаты – и в
кармане халата завибрировал телефон. Засверкал экран: «Сегодня в
одиннадцать. Бар "LOST WEEKEND". Жду.» От незнакомца.
Марина замерла, пальцы сами потянулись к ответу. «Мы
знакомы?» – отправила она, чувствуя привычный толчок адреналина.
Ответ прилетел мгновенно: «Нет. Но познакомимся. Буду ждать.»
Уверенно. Без колебаний. Именно то, что ее заводило. Плюс –
ее любимый бар. Пятница. Два часа в запасе. Почему бы и
нет? Скука и тягучее одиночество
квартиры вдруг показались невыносимыми. Риск? Да! Искра. Хотя бы на
вечер. Решение созрело само собой, подогретое вином и тоской по чьему-
то живому взгляду, а не вечному Пушкину. Она собралась.
***
Кабинет заведующей отделением тонул в густой, пыльной темноте,
нарушаемой лишь островком света от настольной лампы. Под
ее прицельным лучом – клавиатура ноутбука и руки Людмилы Евгеньевны.
Правая рука замерла над клавишами, левая беспомощно вцепилась в прядь
седеющих волос, будто пытаясь удержать расползающиеся мысли. Через очки
с тяжелой черной оправой она всматривалась в экран, беззвучно шевеля
губами, перемалывая сухой язык очередного заключения. Запах старой
бумаги, пыли и усталости висел в воздухе неподвижно. По левую руку
– хаотичная стена из книг и картонных папок, готовая рухнуть. По правую –
единственный островок тепла: фоторамка с крупным планом улыбающейся
девочки лет пяти, кудрявой, как ангелок. Внучка. Аня. Рабочий стол, похожий
на окоп между стеллажами и кушеткой для экспресс-осмотров,
казался вросшим в линолеум за двадцать пять лет службы.
Людмила откинулась на спинку кресла, снимая очки. Резь в глазах
напомнила: десять вечера. Она потерла переносицу, бросила очки на папку с
грифом "Особый случай". Взгляд упал на рамку. «Пора, Анечка, пора...»
— прошептала она, погладив холодное стекло пальцем. Закрыв ноутбук
с глухим щелчком, она поднялась, кости скрипнули вразлад с молодой
фотографией. Сумка заурчала на стуле – телефон. Опять. Света.
Людмила махнула рукой, отгоняя чувство вины. Обещала прийти раньше. Не
получилось. Как всегда.
Коридор встретил ее полумраком и мертвой тишиной ночной
смены. Дежурный свет целовал верхушки белых стен, оставляя низ
в сизой тени. Посередине – заляпанная деревянная вставка, шрамы от
бесчисленных каталок. У поста медсестры – островок слабого света
и... храп. Тамара, подперев щеку кулаком, клевала носом над журналом.
Людмила остановилась, впиваясь взглядом в сонную фигуру.
Холодная ярость подкатила к горлу.
– Тамара! — Голос Людмилы Евгеньевны, как лезвие, разрезал тишину.
Медсестра вздрогнула, подскочила, чуть не опрокинув стул. Глаза
– мутные от сна.
– Людмила Евгеньевна! Я... Это больше не повторится!
— залепетала она, отводя взгляд. — Не знаю, как уснула...
Людмила сжала губы, подавив поток упреков. Усталость. Все они – выжаты.
Она кивнула коротко, бросила ключ на стол с небрежным звоном
и пошла дальше, не оглядываясь. Стук каблуков эхом отдавался в пустоте.
У палаты 316 она замерла. Дверь приоткрыта. Из щели лился не свет,
а тихий, прерывистый разговор. Людмила прильнула к проему.
Внутри, у кровати, сидел Алексей, медбрат. Молодой, еще не
забитый системой. Он склонился над фигурой на койке. Михаил
Карташев. Пятьдесят семь лет. Долгожитель отделения. Живой
призрак. Диагноз: шизофрения. Годы молчания, рыков, лающих звуков. Ни
взгляда в глаза, ни улыбки. А сейчас... Тихий, человеческий шепот:
– Помоги мне... — голос Михаила был хриплым, ржавым от неиспользования,
но слова – четкие. — Ты должен... помочь.
Внезапно голова больного резко повернулась к двери. Глаза — не мутные,
а острые, сверлящие — впились в щель, поймав взгляд Людмилы.
Он прищурился, всматриваясь, будто узнавая... или
ненавидя. Алексей вздрогнул, вскочил как ошпаренный.
Людмила толкнула дверь. Свет палаты хлынул в коридор, ослепляя.
– Что здесь происходит, Алексей? — Голос Людмилы был ледяным. — И с
каких пор он разговаривает? — Ударение на "он" — не пациент,
а этот пациент, символ безнадежности.
Алексей растерянно провел рукой по коротко стриженной голове:
– Людмила Евгеньевна... Я мимо шел, слышу — кто-то просит о помощи.
Зашел... а это он. Говорит. Я... сам в шоке.
– Что он хотел? — Людмила шагнула ближе к
койке, игнорируя Алексея. Странно. Столько лет молчал. Почему сейчас? —
Что тебе нужно, Михаил? Может, я могу помочь?
Ответом был дикий, животный испуг. Карташев взвизгнул, дернулся всем
телом, накрылся с головой одеялом и прижался к
стене, забился в мелкой, непрекращающейся дрожи. Из-под
одеяла доносилось хлюпающее всхлипывание. Как ребенок.
В этот момент в кармане халата взвыла вибрация.
Людмила выдернула телефон. Света. Десятый звонок. "СВАДЕБНЫЙ
ДЕВИЧНИК" — светилось на экране. Укол вины. Она сжала аппарат так, что
пальцы побелели.
– Ладно, — резко выдохнула она, отворачиваясь от койки. — Ты до девяти
утра?
– Да, Людмила Евгеньевна.
– Завтра в половине седьмого — у меня в кабинете. Срочно.
— Взгляд Людмилы упал на содрогающийся комок под одеялом. — И,
Алексей... — Голос понизился, стал опасно-тихим. — Не подходи к
нему. Пока. Ни под каким предлогом. Понял?
– Понял. Конечно. — Алексей кивнул, сглатывая.
Они вышли. Алексей замер у двери, провожая ее взглядом.
Людмила зашагала к выходу, поднося дрожащий телефон к уху.
Вибрация жужжала назойливой мухой.
– Светочка, я скоро... — Начала она, стараясь вложить в голос тепло,
но пересохшее горло скрипело. Пауза. Длинная. На другом конце
— тяжелое, обвиняющее молчание. — Да... Да, обещала... Еще полчаса,
максимум. Прости. Заработалась... — Последнее слово сорвалось шепотом,
признанием поражения в вечной войне между долгом и семьей.
***
Музыка в «LOST WEEKEND» била в грудь, смешиваясь с гулким гомоном и
хрустальным звоном бокалов. Света протиснулась сквозь толпу к столу, где сидела
невеста с подругами. В руках – скромный букетик.
– На, Кать, – протянула она, обнимая виновницу торжества. Голос едва перекрывал
басы. – Прости, что задержалась. Автобусы – дьявол.
Катя улыбнулась, щеки румяные от коктейлей:
– Свет, ты как раз вовремя! Сейчас самое сокровенное начнется! – Она подмигнула
в сторону сцены, где настраивали аппаратуру. – Говорят, ребята – огонь. Буквально
через пять минут!
Света окинула взглядом заведение. Впервые здесь. Бар тонул в полумраке,
выхваченном спотами золотистого света. Фиолетовая кожа диванов и кресел,
высокие спинки, создающие иллюзию уединения. Воздух густой, сладковато-
терпкий от кальяна, пропитанный духами, потом и алкоголем. Она пристроилась на
краю дивана, машинально взяв предложенный бокал с розовой жидкостью. Взгляд
скользнул к барной стойке...
И сердце ушло в пятки. Он. Даже в этом мерцающем сумраке, даже спустя пять лет
– узнала мгновенно. Семен. Стоял, развалившись у стойки, жестикулируя перед
каким-то крупным брюнетом. Тот же наглый прищур, та же привычка встряхивать
прядью волос со лба. В горле запершило от внезапной горечи. Вот же тварь. Уже
на свободе. Злость, острая и жгучая, хлынула волной, сжимая виски. Она встала, не
глядя на подруг, готовая пробиться сквозь толпу, врезать ему по этой
самодовольной роже...
Но в этот миг к мужчинам подошла блондинка в обтягивающем платье. Брюнет
оживился, галантно поцеловал ей руку, пододвинул барный стул. Семен, не
прерывая монолога, лишь кивнул в ее сторону. Света замерла в десяти шагах, как
громом пораженная. Семен поднял бокал и двинулся прочь от стойки, прямо в ее
сторону, но не замечая ее, погруженный в разговор с невидимым собеседником.
(Воспоминание врывается резко, как удар ножом)
Пять лет назад. Пустая квартира. Гулкое эхо шагов по голому полу. Он вынес
ВСЕ. Даже холодильник. Даже ее бабушкину швейную машинку. А машину... Ту
самую "Тойоту", за которую они копили три года, восемьсот тысяч кровных... Он
продал. По поддельному ПТС. Какой-то лох поверил в "срочный отъезд" и выложил
шестьсот тысяч. А потом, когда нашел в багажнике настоящие документы и
понял, что его кинули, в паре перепродал ее за копейки. За пару дней машина
сменила четырех хозяев. А пьяного Семена нашли в поезде на Киев. С билетом в
кармане. Колония-поселение под Брянском. Смехотворный срок за разбитую
жизнь.
(Настоящее)
Он проходил мимо. В метре. Запах его дешевого одеколона смешался с кальянным
дымом. Ярость, черная и слепая, вырвалась наружу прежде, чем она успела
подумать. Рука сама взметнулась.
ХЛОП!
Звонкая пощечина прозвучала неожиданно громко, заглушив на миг музыку.
Семен ахнул, отшатнулся, потирая щеку. В глазах мелькнули боль, растерянность, а
затем – холодное узнавание.
– Света? Ты?..
Она уже заносила руку для второго удара, дыхание спёрло от ненависти. Но он
среагировал быстрее. Сильная рука вцепилась ей в запястье, больно сжав кости.
– Отвали! – рявкнул он, отталкивая. Вокруг замерли, образовав тесный круг.
Слышались хихиканья, возгласы: «Драка!»
Почти сразу из толпы вынырнули двое здоровенных охранников в черном. Один
намертво взял Семена под локоть.
– Спокойно, гражданин. Вас просят покинуть заведение. Без скандалов.
Семен выдернул руку, но не сопротивлялся. Его увели к выходу. Проходя мимо
Светы, он резко обернулся, его голос прорвался сквозь гул:
– Света! Слушай! Я тебе отдам! Все! Скоро! Большие деньги подвалили! Ты
получишь!
– Сдохни, тварь! – выкрикнула она ему вслед, голос сорвался на хрип. Дрожь
пробежала по всему телу, колени подкашивались. Кровь стучала в висках.
Она отвернулась, стараясь не видеть любопытных взглядов. Господи, как же
стыдно. Вернулась к столу, схватила свой полный бокал – рука дрожала, жидкость
расплескалась, липкая на пальцах. Опрокинула содержимое в горло залпом. Кисло-
сладкая гадость обожгла пищевод, но тепло, разлившееся внутри, притупило
остроту стыда и ярости. Никогда так не теряла контроль. Никогда. Оглядела
подруг – те, казалось, были слишком увлечены предстоящим шоу или делали
вид. Хорошо. Слава Богу. Выдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно
успокоиться. Ради Кати. Механически потянулась за следующим коктейлем на
подносе официанта.
Теплая волна расслабления накатила снова. Стало легче дышать. Она откинулась на
спинку дивана, пытаясь раствориться в атмосфере веселья. Взгляд автоматически
потянулся туда, где минуту назад стоял Семен – к барной стойке. Туда, где теперь
сидела та самая блондинка. Одинокая. Загадочная. С невозмутимым лицом.
5
Марина врезалась в дымную атмосферу «LOST WEEKEND», как нож в масло.
Дешевый парфюм, перегар и густая музыка висели в воздухе. К стойке
пробивалась сквозь толпу, когда какой-то тип в блестящей рубашке попытался
встать у нее на пути.
– Эй, девочка, давай познако...
– Не загораживай свет, – отрезала она, брезгливо отстранившись локтем. Даже
не запомнила его лицо. Мелкая сошка.
Впилась в барный стул, заказала коктейль покрепче. Ее взгляд, холодный и
сканирующий, как прицел, прочесывал зал. Охота началась. Она знала свою
власть. Мужчины были для нее развлечением, одноразовыми игрушками.
Номер в занюханном мотеле? Заднее сиденье такси? Вонючая подворотня? Ей
было все равно. Лишь бы адреналин бил ключом, лишь бы
было грубо, быстро, без соплей.
Сегодня наряд кричал "дотронься". Мятная блузка без бретелей нарочито
съезжала, обнажая плечо и темный край кружевного белья. Юбка-карандаш,
будто влитая, подчеркивала каждую линию бедер и ягодиц. Слипоны
выглядели насмешкой над этим адом. Игра в невинность с клыками, –
усмехнулась она про себя, ловя на себе десятки похотливых взглядов.
Прихлебывая сладкую отраву, чувствовала, как хмель размягчает края
реальности. Взгляд скользнул к стене – и зацепился. Брутал. Темные волосы в
небрежном хвосте. Шея – как ствол. Ручищи, изуродованные татуировками и
старыми шрамами. Лицо – грубое, небритое, с тяжелым, хищным взглядом,
который шарил по залу, оценивая "товар". Он стоял, широко расставив ноги,
будто бросая вызов. Да... Зверь. Настоящий. В ее животе ёкнуло
предвкушение.
Она уставилась на него в упор, не моргая. Вызов. Через пару минут его глаза,
мутные от выпивки, нашли ее. В них вспыхнул знакомый Марине голод –
нечеловеческий, звериный. Он оттолкнулся от стены и пошел к ней, толпа
расступалась перед его тяжелой поступью. Рухнул на соседний стул. Запахло
потом, пивом и чем-то диким.
– Пацанчика твоего слило? – хрипло бросил он, без прелюдий. Голос – как
скрежет камня. – Видел, как скулил тут.
Марина медленно облизала губы, глядя ему прямо в глаза. Ухмылка растянула
ее накрашенный рот:
– Сдулся. – Пауза. – А ты... справишься?
Он не улыбнулся. Шершавая лапища грубо откинула прядь ее волос. Пальцы
впились в кожу виска – больно, властно. Он наклонился так близко, что
дыхание, пахнущее перегаром, обожгло ухо:
– Покажи, как надо, шалава. Жестко? Без церемоний?
В ее глазах вспыхнул азарт. Без слов она соскользнула со стула и пошла к
туалетам, нарочито ритмично покачивая бедрами. Знала – он следом. В
грязном зеркале уборной мелькнуло ее отражение – вызывающее, довольное.
Воздушный поцелуй самой себе – и она шагнула в кабинку, дверь прикрыта
для вида.
Он ворвался, как ураган. Дверь захлопнулась с грохотом. Ее резко развернули,
прижали спиной к ледяной кафельной плитке. Воздух вышибло из легких. Его
тело – гора мышц – навалилось, сдавило. Грубая щетина впилась в шею. Руки,
сильные как тиски, схватили ее за бедра, грубо задрали юбку. Тонкая ткань
трусиков порвалась с неприличным звуком.
– Давай же, тварь! – выдохнула она, ее голос сорвался на хрип от возбуждения
и внезапной боли. Он не ласкал – владел. Действия были
резкими, агрессивными, лишенными намека на нежность. Стоны Марины,
громкие и неприкрытые, заглушали все вокруг. Ей было плевать на приличия,
на возможные уши за дверью. Ее мир сузился до этого вонючего закутка, до
животной схватки, до его звериного рычания у нее за спиной.
Когда все кончилось, она обмякла, запрокинув голову, довольная улыбка
скользнула по лицу. Повернулась к нему, ища его губы в благодарность за
адреналин...
И застыла. Ледяной ужас сковал кровь.
Перед ней было не лицо человека. Это была маска чистой ненависти.
Искаженные черты, глаза, пылающие безумным, холодным огнем. Ни капли
удовлетворения – только бесконечная, первобытная ярость.
– Шлюха проклятая! – прошипел он, его голос стал чужим, нечеловеческим.
Ладонь впилась ей в волосы, дернула голову назад с такой силой, что
хрустнули позвонки. – Гори в аду! Вместе со мной!
Удар. Тупой, чудовищный. Затылком о кафель. Мир взорвался белой болью –
и рухнул в черную бездну.
6
Четвертый бокал давно опустел. Света водила взглядом по бару,
цепляясь за каждый проблеск светлых волос. Кто она? И эта чертова
уверенность, что лица где-то пересекались... Мысль вертелась навязчиво, как
заевшая пластинка. Десять минут спустя, уже погруженная в шумный разговор
с подругами, Света почти смирилась – блондинка испарилась. И в этот миг она
ее увидела.
Не шла – ее выносили. Мужчина, похожий на вырубленный дуб,
держал ее под руку так, что пальцы впивались в бледную кожу выше локтя.
Он не вел – он тащил. Девушка едва перебирала ногами, голова безвольно
запрокинулась назад, светлые волосы свисали, как мокрая солома. Света
замерла. Так напиться за десять минут? Тело блондинки было обмякшим,
словно у куклы с перерезанными нитями. Не пьяная – беспомощная.
Адреналин ударил в виски. Света вскочила, опрокинув стул, и ринулась
к выходу, не слыша окликов подруг. Холодный ночной воздух обжег лицо.
Она успела увидеть, как здоровяк у грузовой двери темного седана (цвет
сливался с асфальтом) зашвырнул блондинку на заднее сиденье. Как
безжизненное тело ударилось о спинку, голова глухо стукнулась о стекло. Он
резко захлопнул дверь, окинул улицу быстрым, хищным взглядом – и их глаза
на миг встретились. Холодный, бездушный взгляд. Света инстинктивно
шагнула назад, замирая. Он прыгнул за руль. Резина взвыла на асфальте, фары
ослепили Свету, и машина рванула с места, растворяясь в потоке.
Номер! Света впилась взглядом в удаляющийся автомобиль.
О436МР150. Выцарапала цифры и буквы в памяти, повторяя про себя, как
мантру.
– Вас отвэзти куда-то? – хриплый голос с явным акцентом прозвучал
прямо за спиной.
Света вздрогнула, обернулась. Таксист, щурясь через очки в толстой
оправе, помахал рукой у старого, обшарпанного «Рено». Лицо в морщинах, лет
шестидесяти.
– Да! Да, быстро! За той машиной! Только что уехала! – Света
впрыгнула на заднее сиденье, пропахшее табаком и потом. – Вон, на светофоре
поворачивает! Жми!
Таксист тяжело опустился за руль. Первая попытка завести – тишина.
Вторая – стартер захрипел лениво. Третья – двигатель кашлянул и заглох.
Света вцепилась в спинку переднего сиденья.
– Давайте же! Быстрее! Они уезжают!
– Спокойно, девушка, спокойно, – буркнул таксист, снова
проворачивая ключ. Мотор завыл протестующе, но наконец затарахтел. –
Говорил же мне, бендикс менять... Все откладывал...
Он не спеша включил первую передачу. «Рено» тронулось с таким
скрежетом, будто разваливалось на части. На светофоре впереди зажегся
зеленый. Машина похитителя была уже далеко, ее задние огни таяли в потоке.
– Я их уже не вижу! Вы же все пропустили! – отчаяние сдавило горло
Светы.
– То "быстрее", то "остановись", – проворчал таксист, резко тормозя у
обочины и смотря на нее в зеркало с обидой. – Не нравится – выходи. Я не
гонщик.
Света выскочила, хлопнув дверью так, что стекла задрожали. Старый
кретин! Взгляд метнулся по улице. И остановился на полицейском УАЗике,
притулившемся через дорогу. У машины стояли двое.
Света перебежала дорогу, не глядя на светофор, подбежала к
полицейским. Один, полный, с лицом, словно вылепленным из сырого теста,
стоял, упершись ладонью в капот, и слушал второго. На его мятых погонах –
три потускневшие звездочки.
– Девушке нужна помощь! Ее только что похитили! Из клуба! Бросили
в машину и увезли! – выпалила Света, задыхаясь.
Полисмен медленно повернулся, выпустил струю едкого сигаретного
дыма ей почти в лицо. Маленькие, словно бусинки, глазки оценивающе
скользнули по ней.
– Тихо-тихо, гражданка. Не ори. – Голос хриплый, как наждак. –
Похитили? А может, просто подружка перебрала, и парень повез домой спать?
У нас таких каждый вечер – вагон. Моя бы Нинка так наклюкалась – я б ей не
то что врезал... – Он скривился, будто от горечи, и с силой растер окурок под
толстым каблуком.
Света сжала кулаки. Безразличие. Оно читалось в каждой морщине его
неопрятного лица, в грязной, туго натянутой форме, в кепке, лихо
заломленной на затылке, в болтающемся ремне под животом-шариком. Берцы
в развязанных шнурках довершали образ.
Второй полицейский, молодой и тощий, как жердь, нервно
переминался с ноги на ногу, поправляя ремень автомата. Он бросил окурок в
сторону урны – мимо.
И тут взгляд Светы скользнул по заднему стеклу УАЗа. На нем, под
слоем пыли, была наклеена ориентировка. Черно-белое фото. Квадратное
лицо, тяжелый подбородок, короткая щетина. Тот самый здоровяк. И жирная
надпись: «ОСОБО ОПАСЕН».
– Это ОН! – Света ткнула пальцем в фото, голос сорвался на визг. – Он
ее похитил! Тот самый! Я видела! Номер запомнила! О436МР150!
Полный полицейский замер. На мгновение в его маленьких глазах
мелькнуло что-то, кроме скуки. Он резко выхватил рацию из кобуры на поясе.
– Серый! В машину! – рявкнул он на молодого и кивнул Свете: –
Садись!
Он втиснул свое тучное тело за руль УАЗа, дернул рацию:
– Прием! Ориентировка! Номер Ольга, четыреста тридцать шесть,
Михаил, Роман, сто пятьдесят! – Из рации ответило лишь шипение. – Ольга!
Черт! Глохнет! Серый, мобилу давай! Набирай дежурного! – Он схватил
телефон, сунул его под подбородок, завел двигатель. – Алло? Дежурный?
Принимай: номер О436МР150... Машина... – Он обернулся к Свете, на его лбу
и щеках выступили капли пота. – Марка? Цвет?
– Мазда! – выдохнула Света. – Темная... Модель не видела...
– Мазда, цвет не установлен, – пробурчал он в трубку. – Улица Ленина,
у клуба «LOST WEEKEND», минуты три назад... Куда? Да в направлении
центра... Да! – Он бросил телефон на пассажирское сиденье, включил мигалку.
УАЗ дернулся с места. – В отдел, гражданка. Показания давать.
– Но мы же можем попробовать их найти! – попыталась возразить
Света, вцепившись в ручку над дверью на крутом повороте.
– Наша работа – ориентировку дать. Искать будут те, кому положено.
– Он злобно глянул в зеркало на молодого коллегу, который едва успел
вскочить в машину. – Серый, ну почему в мою смену с тобой всегда такое? Ты,
как черная кошка! Вечно эти истории с потерпевшими...
7
Мазда ревела двигателем, рванув с места после светофора. Шоссе
мелькало за окном, фары выхватывали из темноты разметку, отбойники,
редкие встречные огни. За рулем здоровяк сидел, сгорбившись, его огромные
руки вцеплены в баранку до побеления костяшек. Взгляд метался между
дорогой и салонным зеркалом. В зеркале отражалось его лицо – живая маска
внутренней войны.
Щелчок. Лицо-Волк: Скулы напряжены, челюсть сжата, в глазах –
ледяная, хищная пустота. Губы подергиваются в оскале.
Щелчок. Лицо-Гарри: Морщины у глаз разглаживаются, уголки губ
ползут вверх в почти детской улыбке, взгляд становится... задумчивым, будто
он любуется пейзажем. Пальцы расслабленно постукивают по рулю.
Щелчок. Волк: Глубокий хриплый вдох, ноздри раздуваются, как у быка
перед атакой. Взгляд в зеркале впивается в заднее сиденье с такой ненавистью,
что стекло, кажется, треснет.
Щелчок. Гарри: Мягкий вздох, почти сожаление. Голова покачивается в
такт негромкой мелодии, льющейся из магнитолы – классика, Моцарт.
Он резко дернул руль направо. Мазда вильнула, съехав с гладкого
асфальта на ухабистую грунтовку. Машину закидало из стороны в сторону. На
заднем сиденье, содрогаясь от каждой кочки, Марина застонала. Слабый,
хриплый звук, полный боли и дезориентации.
Волк отреагировал мгновенно. Педаль тормоза ушла в пол. Марина с
силой рванулась вперед, ударившись о спинку переднего кресла. Здоровяк
обернулся. Его лицо было теперь полностью Волком. Глаза сузились до
щелок, ноздри раздулись. Он молча потянулся к бардачку, вытащил широкий
серебристый скотч. Звук отматываемой ленты прорезал тишину, как нож.
Хлопок открывающейся задней двери оглушил Марину в ее
полубессознательном состоянии. Холодный ночной воздух ударил по лицу.
Она заморгала, пытаясь сфокусироваться. Голова раскалывалась, мир плыл.
– Где... где я? – прохрипела она, пытаясь приподняться на локтях. Тело
не слушалось, было ватным.
Волк не ответил. Он схватил ее за волосы, резко дернув голову назад.
Боль пронзила череп. Марина вскрикнула. В следующее мгновение липкая
лента скотча с хрустом намертво приклеилась к ее губам, затянулась вокруг
головы, впиваясь в кожу. Она забилась, замычала в ужасе.
– Тссс-с-с, – прошипел Волк, его дыхание было горячим и тяжелым
прямо у ее уха. – Ти-и-ихо. Заткнись. Просто заткнись. – Его движения были
быстрыми, точными, лишенными эмоций. Он перемотал скотчем запястья за
спиной, затем лодыжки. Лента врезалась в кожу, пережимая сосуды. –
Шевельнешься – я тебе горло перережу прямо сейчас. Твое время еще не
пришло. Не испорти мне удовольствие.
Он швырнул ее обратно на сиденье, как тряпку, и захлопнул дверь.
Машина тронулась, фары погасли. Они ехали в полной темноте, лишь по
скрежету гравия под колесами и ударам о ямы Марина понимала, что
движутся. Через несколько минут Мазда остановилась. Заскрипели ржавые
ворота гаража. Машина въехала внутрь, запах масла, пыли и сырости ударил
в нос. Двигатель заглох.
Тишина. Потом скрип открывающейся двери водителя. Шаги. Задняя
дверь распахнулась.
– Ну что, детка? – раздался голос. Но это был уже не Волк. Голос
звучал... спокойно, почти ласково. Марина подняла глаза. Лицо-Гарри
смотрело на нее с легкой, печальной улыбкой. – Первую ночь придется
провести одной. Страшно? – Он тихо рассмеялся, звук был неестественным в
гнетущей темноте гаража. – Знаешь, меня всегда удивляют такие, как ты.
Такие... доверчивые. Ты не первая. Не последняя.
Он прислонился к открытому окну машины, достал пачку сигарет.
Зажигалка чиркнула, осветив на мгновение его лицо – теперь оно было
усталым, почти изможденным. Он затянулся, дым струйкой поплыл в сырой
воздух гаража.
– Лежишь тут, – продолжил он, глядя поверх ее головы куда-то в
темноту, – и думаешь: где я свернула не туда? Хотела бы вернуть время? – Он
покачал головой. – Бесполезно. У тебя дети есть? Хотя... какая разница теперь?
– Голос его стал тише, задумчивее. – Меня заводит... нет, не так. Меня
успокаивает процесс. Когда я узнаю тебя. Твою жизнь. Твои страхи. Твои
маленькие радости. Пока ты можешь говорить – это ложь, позерство. А вот
когда ты здесь... – Он сделал жест рукой в ее сторону, к скотчу на ее рту. –
...когда ты немеешь от ужаса, когда твои глаза говорят все, что ты не можешь
вымолвить... вот тогда я вижу истину. Я читаю тебя. Как книгу.
Он замолчал, затягиваясь сигаретой. Его глаза в полумраке казались
огромными, почти черными.
– Женщина, – произнес он вдруг другим тоном, более твердым, словно
цитируя, – должна оставаться для мужчины загадкой. Недочитанной главой.
Мы храним книги, пока не узнаем их до конца. Потом... интерес гаснет. И
книга становится просто макулатурой. – Он бросил окурок на бетонный пол,
растер его каблуком. – Ты – моя новая книга, Марина. – Он назвал ее имя, и от
этого стало еще страшнее. – Красивая обложка. Но скоро я прочту последнюю
страницу. И тебе здесь, – он кивнул вглубь гаража, туда, где чернел провал в
полу, – в этом подвале... тебе суждено стать макулатурой. Земля здесь уже
продана застройщикам. Детскую площадку построят. Весело, да? Вот почему
я спросил про детей. Твоя гибель станет... фундаментом для их игр. Поэтично.
Он замолчал. Лицо-Гарри начало искажаться. Мышцы подергивались.
Легкая улыбка сменилась гримасой боли. Он схватился за висок, сжал глаза.
Когда он открыл их снова, взгляд был абсолютно другим. Пустым.
Безучастным. Голос стал монотонным, безжизненным:
– Гёссе... читала? «Степной волк»? – Он не ждал ответа. – Я – Гарри. Тот
самый Степной Волк. В одном теле – два зверя. Человек. И Волк. Борьба.
Вечная борьба. – Он говорил теперь словно во сне, глядя сквозь Марину. –
Гёссе писал... что путь есть к Богу. Через дух. Через самоотречение. И путь...
к Тлену. Через инстинкты. Через плоть. Он ошибался. – В его голосе
прорвалась *первая искра Волка, жесткая и режущая. – Гарри не выбирал! Он
стал Волком! Слился с ним! Я выбрал путь Тлена. Осознанно. – Искра
разгорелась в пламя безумия в его глазах. Волк вернулся полностью, его лицо
исказила ярость. – Я знаю свой конец! Я избавлю мир от таких, как я! От шлюх,
доверчивых и глупых! И от себя! Скоро! Твоя судьба – стать ступенькой на
моем пути в ад! Прими ее!
Резким движением Волк выхватил из сумочки Марины ее телефон.
Взглянул на экран, усмехнулся. Выключил его. Пальцами, похожими на
сардельки, выковырял SIM-карту и швырнул ее куда-то в темноту гаража. Сам
телефон бросил на пассажирское сиденье.
– До завтра, красотка! – Волк рявкнул, уже полностью владея лицом и
телом. В его голосе звенела садистская издевка. – Соскучишься! Ах да... твой
телефон. – Он пнул ногой сиденье, где лежал аппарат. – Шанс тебе даю. Спаси
себя! Позвони ментам! Если... – он дико захохотал, – ...если найдешь чем и
куда звонить! Ха-ха-ха!
Он схватил Марину за перетянутые скотчем лодыжки и потащил, как
мешок, к зияющему чернотой провалу в углу гаража. Люк подвала открылся с
скрежетом. Холодное, гнилостное дыхание земли ударило навстречу. Марину
сбросили вниз. Она упала на что-то жесткое и пыльное. Сверху грохнула
крышка люка. Защелкнулся тяжелый замок.
Абсолютная темнота. Тишина, нарушаемая только ее собственным
прерывистым, захлебывающимся дыханием сквозь скотч и бешеным стуком
сердца. Запах плесени, земли и страха. Слова здоровяка – о книге, о путях, о
детской площадке – вертелись в голове, смешиваясь с паникой. "Степной
волк"... Она слушала его всего неделю назад... Гарри... его безумие... его
одиночество... И этот... этот монстр нашел в этом оправдание? Мысль была
невыносимой.
Она дернулась, пытаясь разорвать скотч. Лента впилась глубже в кожу
запястий и щиколоток, вызвав острую боль. Слезы текли по вискам,
смешиваясь с пылью. Сила... какая-то сила... Раньше она верила, что ее хранят.
Что все плохое обойдет стороной. Теперь эта вера рассыпалась в прах, как
стены этого подвала. Белая полоса кончилась. Навсегда. Оставалась только эта
смрадная чернота и леденящее душу осознание: ее жизнь, ее будущее, ее
мечты – все это вот-вот сравняют с землей. Ради детской площадки.
Отчаяние накрыло с новой силой. Дыхание перехватило. Темнота
сжалась, поплыла. Силы покинули ее. Марина погрузилась в бездну
беспамятства, последним ощущением было лишь леденящее прикосновение
сырой земли под щекой.
8
Дым висел в кабинете следователя густым, едким туманом. Капитан
Чебов, откинувшись на спинку стула, смотрел на Свету не столько с
недоверием, сколько с усталым раздражением. Пепельница перед ним была
битком набита окурками. Он затянулся, выпустил струю дыма в сторону
заляпанного потолка, не сводя с нее глаз.
– Итак, Степанова Марина Сергеевна, – голос его был хриплым от
сигарет и бессонницы, – вы утверждаете, что неизвестный мужчина вынес
девушку из бара «LOST WEEKEND» в состоянии, близком к беспамятству,
загрузил ее на заднее сиденье автомобиля и скрылся. Это ваши показания.
Повторные показания.
– Да! – Света едва сдерживала ярость. Горло пересохло от дыма и
бесконечных повторов. – Я вам это уже двадцать раз сказала! Двадцать!
Видела номер: О436МР150! Видела, как он ее швырнул в машину!
Чебов кивнул, потянулся к чашке с потрескавшимся изображением
президента, отхлебнул холодного, горького кофе. Поставил чашку с грохотом.
– Машина. Мазда. Вы настаиваете. – Это был не вопрос, а констатация.
– А вот коллеги из ГИБДД сообщили интересное. Номер О436МР150
зарегистрирован на... – он посмотрел в бумажку, – ...«Дэу Нексия». Голубого
цвета. – Он поднял глаза, в них читалось: "Ну что, гражданка, соврала?" – Сто
процентов уверены, что это была Мазда? Не «Нексия»? Может, темно, свет
мешал...
– На все сто! – Света врезала кулаком по краю стола. – У меня сама была
Мазда три года! Я знаю, как они выглядят! Это была Мазда! Не «Дэу»!
Чебов вздохнул так глубоко, что его грузная грудь заметно поднялась.
Вздох обреченного человека, видящего, как его планы рушатся. Он потушил
сигарету, вдавив ее с особой силой в переполненную пепельницу.
– Ладно. – Он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. –
Свободны. Ваши контакты у нас есть. Если что – позвонят. Не задерживаю.
Его отпуск. Проклятый, выстраданный, оплаченный вперед отпуск в
Анталии. Всего через два дня. Билеты лежали в верхнем ящике стола, как
обжигающий уголь. А супруга... Он мысленно услышал ее ультиматум,
произнесенный ледяным тоном: "Турция или развод, Сереж. Выбирай: я или
твоя вечная "срочка" в этом дурдоме".
В дежурке пахло старым кофе и пылью. За столом сидел Семеныч,
оперативный дежурный, усатый ветеран с лицом, изборожденным
морщинами. Он щурился в монитор, очки съехали на кончик носа.
– Семеныч, – Чебов оперся о стойку, – что по нашему "призраку"? По
номеру хоть что-то?
Семеныч оторвался от экрана, хрипло крякнул.
– Фигня, капитан. Камеры потеряли машину за Химками. А по номеру...
– он щелкнул мышкой, – ...хозяин – Сулаймонов Абдулоджон Абдухалилович.
Таджик. Прописан на Первомайской в Можайске. Месяц назад. – Семеныч
усмехнулся, обнажив желтые зубы. – Резиновая квартирка, ясен пень. Там
искать – время терять. Кислое дело.
Чебов потер переносицу. Турция уплывала на глазах. Он ясно
представил теплый песок, шелест волн, холодную бутылку пива в руке... и
стройные ноги проходящих девушек в бикини. Мысль была сладкой и горькой
одновременно.
– Найди телефон участкового того района, Семеныч. – В его голосе
прозвучала усталая покорность.
– Ох, капитан, – Семеныч захихикал, записывая номер на обрывке
бумаги. – Да ты садист. Четыре утра! Бедолага Калинин, наверное, только
заснул...
– Он участковый, – Чебов мрачно взял бумажку. – Его долг – не спать.
И мой – тоже, видимо. – Он достал телефон. Всего два дня...
На удивление, лейтенант Калинин ответил на третий гудок. Голос был
бодрым, без следов сна.
– Калинин слушает.
– Капитан Чебов, МВД Москва. Срочно нужна инфа по твоему
"резиновому" жильцу. Сулаймонов Абдулоджон. Прописан на Первомайской.
Контакты, последние данные. Все, что есть. Жду. – Чебов бросил трубку на
стол, удивленно посмотрев на нее. – Не спит. Говорит, как огурчик.
Семеныч фыркнул:
– Молод еще, пороху не нюхал. Потом научится спать стоя.
Чебов схватил ключи от служебной "Лады".
– Еду в бар. Видео забрать. Может, там лицо видно... – Он уже
представлял, как смотрит запись и видит... ничего. Как всегда.
Директор "LOST WEEKEND" встретил Чебова в своем крошечном
кабинете, пропахшем чистящим средством. Кофе был жидкий и невкусный.
Запись с камер наблюдения была мутной, с плохими углами. Чебов
прокручивал, стиснув зубы. Вот Света, вот ее стол... Вот ее конфликт с каким-
то мужиком... Не он. Потом долгие минуты пьяного мельтешения... И вот – он.
Здоровяк. Неспешно идет к выходу. И несет ее. Блондинку. Не просто
под руку – она висит у него на плече, как тряпичная кукла, ноги волочатся по
полу. Лица не разобрать, но мощный силуэт, манера двигаться – узнаваема.
Как на ориентировке.
– Ваша охрана? – Чебов повернулся к директору, голос ледяной. – Они
что, слепые? Мужик девушку в отрубе выносит! Это же не просто пьяная!
Директор пожал плечами, его лицо выражало лишь усталую апатию.
– Капитан, вы не представляете, сколько таких "спящих красавиц"
отсюда выносят каждую ночь. Парни, подруги, таксисты... Охрана – не няньки.
Их дело – драки и воровство пресекать. На такое... – он махнул рукой, – не
обращают. Надоело.
– Внешние камеры? – спросил Чебов, уже зная ответ.
– Только на крыльцо. Для порядка. Основной фокус – внутри. Чтобы
конфликты фиксировать. – Директор протянул флешку. – Вот запись с
крыльца. Там он ее грузит в машину. Машину почти не видно, темно.
Чебов взял флешку. Тупик. Внешняя камера – ни о чем. Вдруг зазвонил
телефон. Калинин.
– Капитан? Сулаймонов – призрак. Фиктивная прописка. Хозяин
квартиры сдает ее под "резину" гастарбайтерам. Сам Сулаймонов – ни адреса,
ни телефона, ничего. Призрак.
Чебов поблагодарил сквозь зубы и отключился. Тупик полный.
Единственная ниточка...
Он набрал Семеныча, прижимая телефон к уху и выходя на
задымленную улицу. Рассвет только брезжил.
– Семеныч, ты там? Я из бара. Видео есть, но толку – ноль. Хозяин
машины – мираж. Единственное, что у нас есть – пропавшая девушка.
Блондинка, лет тридцати. Срочно копай: может, кто уже подал заявление?
Пропала с вечера из клуба «Гранат»? Я скоро буду. – Он бросил взгляд на
часы. До Анталии оставалось два дня.
ВТОРОЙ ДЕНЬ
1
Холодный рассвет едва пробивался сквозь грязные окна квартиры, когда
ключ щелкнул в замке. Света, бледная как простыня, с глубокими тенями
под глазами, словно призрак, проскользнула в прихожую.
«Света! Наконец-то!» – Людмила Евгеньевна выскочила из кухни, лицо
искажено не сном, а накопившейся за ночь яростью и тревогой. Она была
уже одета в строгий костюм, но волосы слегка растрепаны от бесконечных
подходов к окну. «Где ты была?! Смотри на часы! Восемь! Я должна была
быть на работе час назад! Машу одну оставить не могу, я ждала тебя!». Она
не договорила, махнула рукой, словно отсекая невыносимую мысль.
«Некогда разбираться! Маша в стульчике, каша на столе, почти не ела,
капризничает. Я бегу!». Она схватила сумку, уже стоявшую у двери.
*
Коридоры Психиатрической Больницы №7 встретили Людмилу
Евгеньевну знакомым, но сегодня особенно тяжелым коктейлем запахов:
хлорка, дешевая еда из столовой, лекарства и вечный, въевшийся в
штукатурку запах человеческого несчастья. Воздух казался густым,
давящим. Персонал избегал ее взгляда – опоздание директора было
событием из ряда вон.
«Тамара, а где Алексей?» – спросила она у дежурной сестры, стараясь
звучать ровно, но внутренняя пружина была закручена до предела.
Вчерашний разговор с Алексеем, его смущенные, но тревожные слова о
Карташеве: «Он сегодня целый день бормотал... «Лена... прости... дверь
открыта...» Что-то не так, Людмила Евгеньевна.»
«Ушел, Людмила Евгеньевна. Минут сорок назад. Сказал, срочные дела.
Выглядел... сам не свой. Бледный.» – Сестра пожала плечами, избегая
прямого взгляда.
Палата встретила ее гнетущей тишиной, нарушаемой только тяжелым
дыханием и бормотанием других пациентов. Михаил Карташев лежал на
боку, отвернувшись к стене. Неподвижно. Слишком неподвижно. Как
кукла, брошенная в углу. Одеяло не колыхалось. Тишина вокруг него была
не просто отсутствием звука – она была глухой, поглощающей.
«Михаил?» – тихо позвала Людмила, осторожно приближаясь. Страх сжал
горло. Неужели...? Она протянула руку, чтобы осторожно перевернуть его,
проверить пульс.
Ее пальцы коснулись его плеча.
Время сжалось в точку.
Тело на кровати взметнулось с кошачьей, нечеловеческой скоростью.
Ледяные, сухие, невероятно сильные пальцы впились ей в горло, сдавив с
хрустом. Воздух перекрыло мгновенно. Людмила захрипела, глаза вылезли
из орбит. Она увидела его лицо. Глаза были открыты. Но это были не глаза
двадцатилетнего безумца. Это были черные, бездонные озера, лишенные
белка, полные холодной, разумной ненависти. Он не просто душил. Он
наслаждался. И бормотал, булькая, прямо в ее лицо, запах тления ударил в
ноздри: «...пришла... Дверь... открыта... Лена... ждет...»
Паника, белая и слепая, захлестнула Людмилу. Она билась, как рыба на
крючке, ноги судорожно молотили по кровати и полу, руки царапали его
руки, лицо – но кожа под ногтями казалась дубовой, неживой. В ушах ревел
океан, перед глазами плясали черно-красные пятна. «Он убьет меня...» –
пронеслось в угасающем сознании. Силы таяли. Судороги сковывали тело.
И тут, в последнем отчаянном рывке, когда тьма уже накрывала с головой,
ее рука, вцепившаяся в его рубаху в попытке оттолкнуться, рванула. Ткань
с треском разошлась по шву. Маленький серебряный крестик на тонкой
цепочке – тот самый, что она машинально надела утром, застегивая блузку,
– выскользнул и упал прямо на обнаженную кожу его предплечья, там, где
выступала кость.
Раздался шипящий звук, как от прикосновения раскаленного железа к мясу.
Из-под крестика повалил едкий, серый дымок. Карташев – нет, то, что
смотрело его глазами, – взревело. Голос был нечеловеческим, ревущим из
глубины, полным нестерпимой боли и бешеной ярости. Руки, державшие
Людмилу, вспыхнули в местах соприкосновения с крестом багровыми,
пузырящимися ожогами. Он не просто отпустил ее – он отшвырнул ее от
себя с силой, будто коснулся высокого напряжения. Людмила рухнула на
пол, захлебываясь ворвавшимся в легкие воздухом, тело выгибалось в
немых судорогах.
Карташев съежился у стены, забился в угол, прижимая обожженные руки к
груди. Черные глаза скакали в панике, и сквозь нечеловеческий вой
пробился тонкий, жалобный, по-детски испуганный голос: «Мама...
больно... мама...» – голос самого Михаила.
На дикий рев и грохот падения в палату ворвалась Тамара. Она замерла на
пороге, вцепившись в косяк, лицо ее стало землистым. «Господи...
Михаил?! Людмила Евгеньевна!» – ее крик был полон чистого ужаса.
Следом вкатились два медбрата. Один, Антон, бросился к Людмиле,
пытаясь удержать бьющееся в конвульсиях тело. Второй, Борис, огромный
мужик с бычьей шеей, шагнул к Карташеву, но на миг остолбенел, увидев
дымящиеся, покрытые страшными волдырями руки и мечущийся взгляд, в
котором смешались животный страх и остатки той черной ярости.
«Михаил! Спокойно!» – рявкнул Борис, но в его голосе слышалась не
привычная твердость, а напряжение.
«Укол! Диазепам! Быстро!» – закричала Тамара, уже выбегая в коридор.
Она вернулась через мгновение со шприцем. Руки ее дрожали, но она
профессионально ввела препарат Людмиле внутримышечно. Судороги
стали постепенно ослабевать, дыхание перешло в хриплые, прерывистые
всхлипы.
Пока Антон осторожно поднимал Людмилу, чтобы перенести в
процедурную, Борис, используя всю свою силу, заломил руки Карташева за
спину. Тот больше не сопротивлялся, его тело обмякло. Черные озера глаз
потухли, сменившись пустым, мутным взглядом знакомого сумасшедшего.
Он тихонько плакал, слюна стекала по подбородку. На его руках алели
жуткие, только что образовавшиеся ожоги в форме маленького креста.
Людмила, полуприходя в себя под действием диазепама, судорожно сжала
что-то на своей груди. Серебряный крестик. Он был горячим, как уголек. И
последнее, что она увидела перед тем, как сознание поплыло, – тонкую, как
паутинка, трещину, пересекшую перекладину креста.
2
Лена почувствовала прикосновение. Не просто поглаживание, а холодные,
чуть влажные пальцы, скользящие по ее обнаженному плечу. Она
рванулась в сторону, в глазах –вспышка белого света, смешанная с
темными пятнами. Горло сжал немой, хриплый крик, прежде чем голос
сорвался в настоящий вопль. Руки сами отшвырнули приблизившуюся
тень.
– Лена! Лена, это я! Андрей! Ты что, совсем? Успокойся! – его голос звучал
слишком громко, слишком нарочито спокойно в тишине комнаты. Он грубо
схватил ее запястья, не давая оттолкнуть себя снова, и притянул к себе. Его
запах –одеколона, смешанный с чем-то чужим, химическим – ударил в нос.
Силы покинули Лену. Слезы текли горячими, солеными ручьями, но она
закусила губу, пытаясь взять себя в руки. Сквозь пелену слез она узнала
Андрея. Но узнавание не принесло облегчения, только новую волну холода
по спине. Как он здесь? Где "здесь"?
– Успокойся, солнышко. Просто кошмар приснился, да? – его ладонь
тяжело легла ей на лоб, словно проверяя температуру. Жест был
неестественным, натянутым.
– Где я? – голос Лены звучал сипло, чужим. Она сжалась под одеялом,
сканируя комнату. Слишком яркий, безличный свет льется с потолка.
Стены – холодный, больничный белый. Мебель – новая, безликая, из
дешевого каталога. Ни одной личной вещи. Ни одной фотографии. Словно
номер в плохой гостинице. Или камера.
– Лена... Ты меня пугаешь. Ты совсем ничего не помнишь? – в его голосе
проскользнула искусственная нотка тревоги, но глаза оставались
спокойными, почти пустыми. Он присел на край кровати, слишком близко,
загораживая ей обзор комнаты.
Лена, дрожа, описала темную фигуру в дверном проеме, ощущение удара в
шею, внезапную слабость, падение на осколки вазы, холод паркета под
щекой. Андрей сидел неподвижно, слушая. Его брови были высоко
подняты, но выражение лица было скорее терпеливым, как у взрослого,
слушающего бред больного ребенка, чем по-настоящему удивленным. Он
делал вид, что хочет перебить, но Лена торопливо выпаливала слова, боясь,
что если остановится, то снова потеряет сознание.
– Как ты вообще попал ко мне? Я же дверь закрыла! На все замки! – ее голос
сорвался на визг. Она вцепилась в край одеяла.
– Я даже не знаю, где ты живешь, Лен! – он развел руками, изображая
полное недоумение. – Слушай, в ресторане тебе звонила Марина.
Помнишь? Сказала, что у нее ЧП, просила срочно приехать. Мы вместе
рванули в тот бар, помнишь? Она там была, вся в слезах. Мы ее
успокаивали, ты реально много выпила, потом тебя начало мутить... Ну, я
предложил поехать ко мне, ближе. Ты согласилась. Вот и всё. – Его история
была гладкой, как отрепетированная речь. – Кошмар тебе все это навеял,
сто процентов. От перепоя и стресса.
– Но я... я помню дом! Ярко! Где мой телефон? – она заметалась взглядом.
– Наверное, в сумке. Где-то тут валялась... – он неопределенно махнул
рукой в сторону угла.
– Ты не мог бы... выйти? Я хочу одеться. – Лена отвернулась, чувствуя себя
голой и уязвимой не только физически.
– Конечно! Я как раз на кухне, завтрак готовлю. Выбирайся! – он
улыбнулся слишком широко и вышел, оставив дверь приоткрытой на пару
сантиметров. Щель казалась глазом, наблюдающим за ней.
На тумбочке лежала ее одежда, аккуратно сложенная, как в магазине. Рядом
– телефон, выключенный. –Она судорожно включила телефон. "Нет сети".
Марина не отвечала. "Абонент временно недоступен". Лена быстро
натянула одежду, чувствуя, как ткань неприятно холодит кожу.
Кухня была ослепительно белой и пугающе чистой. Андрей навязчиво
улыбался, ставя перед ней тарелку с слишком идеальным омлетом.
– Можешь отвезти меня домой? Сейчас? – Лена отодвинула тарелку. Ее
тошнило. Она достала из сумки блистер с таблетками и запила их водой из
крана, не глядя на стакан, который он, кажется, хотел ей подать. Его взгляд
на таблетки был пристальным, оценивающим.
– Да без проблем! Мы же вчера договаривались – тебе к понедельнику
костюм для работы забрать, да? – он говорил уверенно, но Лена не помнила
такого разговора. – Ванная там, – он кивнул в сторону, – зубная щетка новая
в шкафчике под раковиной. Бери, не стесняйся.
У ее серой 17-этажки действительно не было мест. Андрей припарковался
у заброшенного на вид магазина с заколоченными окнами и граффити-
предупреждением "Смерть!" на стене. Ветер выл в проводах. Войдя в
подъезд, их встретил гулкий холод и запах плесени. Фонарь в лифте мигал.
– Какой этаж? – спросил он, его палец завис над панелью.
– Седьмой – Лена прижалась к стенке лифта, чувствуя, как кабина с
скрипом трогается вверх.
Лена вбежала в квартиру, Андрей неспешно последовал за ней, закрыв
дверь на ключ с характерным щелчком. Она ринулась на кухню. Пол был
чист. Ни осколков, ни следа воды. Вазы не было. Как будто ее никогда и не
существовало.
– Не может быть... Я же слышала, как она разбилась! Видела осколки! –
голос Лены дрожал.
Андрей устало вздохнул, прислонился к дверному косяку, скрестив руки на
груди: – Лена, ну хватит уже. Ты домой не приезжала. Мы были вместе. Все
время. – Его тон стал тверже, терпение явно иссякало.
Она лихорадочно открывала шкафы на кухне. Пусто. Бросилась в
гостиную, к серванту. Пусто. В спальню. Нигде! Андрей молча наблюдал
за ее поисками, его лицо было каменным.
– Ее нет! Нигде! – Лена обернулась к нему, в глазах – паника.
– Кого нет? – он приподнял бровь, изображая непонимание.
– Вазы! Маминой вазы! Она всегда стояла ТУТ! – она ткнула пальцем в
пустую полку в навесном шкафу. Затем схватила телефон. Марина.
"Абонент выключен". "Я... я не могу тут остаться одна. Можно я... я поеду
с тобой? Останусь у тебя?" – в ее голосе звучала настоящая мольба.
– Конечно, солнышко. Едем – его лицо мгновенно смягчилось, появилась
победная искорка в глазах.
– Может... Может сначала заедем к Марине? Я очень волнуюсь...
– Ладно уж. Договорились – он пожал плечами, как будто делал одолжение.
– Подожди..." – Лена опустилась на стул, уронила голову на руки. – Что со
мной происходит? Я с ума схожу? Я... я не понимаю, где реальность...
Может, таблетки... Доктор говорил о возможных... эффектах... – Она
подняла на него заплаканное лицо: – Есть еще кое-что... Я боюсь, ты
подумаешь, что я совсем псих...
– Лена, я же с тобой. Говори – он присел напротив, его руки лежали на столе
ладонями вверх, жест открытости, который казался фальшивым.
– Вчера... в автобусе, после свидания... – она начала.
– Ты не была в автобусе, Лен – он мягко перебил, его рука потянулась,
чтобы коснуться ее руки. Она резко отдёрнулась.
– Пожалуйста, не перебивай! – ее голос сорвался. – Я была одна... потом он
сел рядом... Мужчина... Глаза... пустые... Он говорил... говорил какую-то
чушь... Но так страшно! – слезы снова потекли. – Он сказал... что у меня...
осталось шесть дней... И что я... буду висеть... подвешенная за язык... на
железном дереве... И все повторял... 'Зачем ты это сделала?'
Андрей замер. Не просто замолчал. Весь его вид окаменел. Цвет сбежал с
его лица, оставив сероватый оттенок. Он не сводил с нее глаз, но взгляд его
стал остекленевшим, смотрящим сквозь нее. Губы беззвучно повторили:
"Железное дерево... За язык..." Затем он медленно пришел в себя, протер
ладонью лицо, изображая потрясение.
– Лена... это... это очень странно... – он замялся, играя в нерешительность.
– Знаешь... я... я возможно знаю, откуда эти слова. Но это настолько...
мрачно и безумно... Лучше тебе не знать. Вряд ли этот псих имел в виду
именно это.
– Скажи! Я должна знать! – Лена вцепилась в край стола, костяшки пальцев
побелели.
– Андрей вздохнул, приняв вид человека, вынужденного сказать
неприятную правду. Он рассказал про "Хождение Богородицы по мукам",
про ад, север, железное дерево с крючьями, грешников, подвешенных за
языки за отвращение людей от веры. Но его рассказ был менее лекционным,
более сжатым, мрачным и направленным именно на Лену. – Именно так
карают тех, кто совращал других, сбивал с пути веры, сеял неверие...
Грешники висят там, в вечной муке, за язык... – он сделал паузу, глядя ей
прямо в глаза. – Лена... ты веришь в Бога? – вопрос прозвучал как
обвинение.
– Нет! – ответила она резко, почти выкрикнула. – Как я могу верить после
того, как он забрал маму? Самую добрую?!
Андрей кивнул, лицо его выражало ложное сочувствие. – Так многие
говорят в горе... Но, знаешь, апостол Петр писал... Бог долго терпит. Он
дает время... время одуматься, покаяться... Но придет день, когда Он
вмешается. Окончательно. Истребит зло. Это и будет конец. Апокалипсис.
То зло, что вокруг нас... оно существует вопреки Богу. Он дал нам выбор...
как Адаму и Еве... Они выбрали непослушание... – Его слова текли гладко,
но в них чувствовалась угроза, облеченная в псевдодуховность. Он говорил
не для утешения, а для устрашения.
– Я... я все равно не верю. Поехали – Лена встала, избегая его взгляда. Она
чувствовала себя загнанной в угол его "заботой" и этой жуткой историей.
– Хорошо – он поднялся, его лицо снова стало спокойным, почти
безмятежным.
В машине царило гробовое молчание. Лена прижалась лбом к холодному
стеклу, наблюдая, как мерцают фонари в ранних сумерках. Она бесшумно
набрала номер Марины. "Абонент выключен". Андрей вёл машину
сосредоточенно, но уголки его губ были чуть приподняты в едва уловимой,
ледяной улыбке. Дверь квартиры Марины была наглухо заперта. Ни звонка,
ни ответа. Когда они развернулись, чтобы ехать к Андрею, Лена поймала
его взгляд в зеркале заднего вида. В его глазах не было ни беспокойства, ни
сочувствия. Там была спокойная, хищная уверенность. И тень чего-то
древнего и нечеловеческого. Она содрогнулась и крепче сжала в руке
мобильный телефон, как последнюю связь с исчезающей реальностью.
"Шесть дней..." – прошептало что-то у нее в голове.
***
Не просто темнота. Густая, тяжелая, осязаемая, как черная вата,
забившая рот, нос, уши. Давила на веки даже закрытые.
Первое ощущение – холод. Ледяной, пронизывающий, идущий от
шершавого, влажного камня под спиной и бедрами. Он пробирался сквозь
тонкую ткань одежды, впивался в кожу.
Второе – боль. Распирающая, пульсирующая в висках. Тупая,
ноющая в затылке, где будто вбили гвоздь. Острая, жгучая в запястьях и
лодыжках – там что-то туго впивалось в кожу, пережимая вены.
Марина попыталась пошевелиться. Тело не слушалось, словно
налитое свинцом. Головокружение накатило волной, смешавшись с
тошнотой, подкатившей к горлу. Кислый привкус рвоты и страха заполнил
рот. Она сглотнула сухо, вызывая новый спазм.
Где я? Что случилось?
Память была рваной, затуманенной, как разбитое зеркало. Вспышки
света, звуки, запахи…
Вечер. Бар. Громкая музыка, мигающие огни. Потом он. Мужчина
за соседним столиком. Он представился… как? Гарри? Нет, сначала другим
именем? Не важно. Память обрывалась на скрипе старых ворот гаража, на
резком запахе масла и пыли. Потом – вспышка невыносимой боли в
затылке. И… ничего. Черная пустота.
Сколько времени прошло? Часы? Дни? В этой абсолютной темноте,
в этом ледяном холоде время теряло смысл. Оно растягивалось в
бесконечность каждой ноющей мышцы, каждого спазма желудка.
Она снова попыталась пошевелить руками. Тугая связь ответила
жгучей болью. Ноги тоже были стянуты. Скотч душил губы? Нет, рот был
свободен, но язык прилип к нёбу от жажды и страха.
Гарри… Имя всплыло снова. И еще что-то… Что он говорил? О
"Степном Волке"? Да! Он цитировал что-то… Говорил о раздвоении, о
человеке и звере внутри, о тоске по смерти… Она тогда вежливо кивнула,
вспомнив, что недавно читала этот странный, мрачный роман Гессе для
университета. Он показался ей тяжелым, депрессивным, слишком
метафоричным. Она не вникла, пролистала кое-как, чтобы сдать реферат.
Теперь же, в этой черной яме, связанная, с разбитой головой,
обрывки текста всплывали с пугающей ясностью. Гарри Галлер.
Трагический интеллигент. Ненавидящий мещанство. Разрываемый между
человеком и "волком" – жестоким, примитивным зверем. Жаждущий
смерти как избавления от мучительного дуализма.
Боже… Ледяной ужас, более страшный, чем боль, сковал ее. Он не
просто цитировал книгу. Он отождествлял себя с Гарри Галлером! Он жил
в этой болезненной иллюзии, в этом литературном безумии. Его "Степной
Волк" – не метафора, а вторая личность, живущая в его голове. И эта
личность… она чувствовала это каждой клеткой… была опасной.
Смертельно опасной.
Осознание обрушилось на нее, как удар: Он псих. Шизофреник. И
он верит в эту игру. Значит… Значит, чтобы выжить, ей придется играть по
его правилам. Стать частью его бредового сценария. Как та девушка в
книге… Гермина? Та, что взяла над ним верх, играла на его слабостях, вела
его? Марина смутно помнила сюжет, но ключевое – контроль через игру –
засело в мозгу. Это был единственный шанс. Хрупкий, безумный, но шанс.
Она зажмурилась, пытаясь собрать обрывки книги в голове. Гарри.
Гермина. Игра. Маскарад. Контроль. Это были ее единственные карты в
этой смертельной партии. Она должна заставить себя вспомнить больше.
Должна найти в себе силы играть роль, когда он вернется. Должна скрыть
животный страх под маской спокойствия или игривости – как там было у
Гермины?
Тишина подвала давила, прерываемая лишь далеким, мерным
звуком – кап-кап-кап воды где-то в углу. Каждая капля отсчитывала
секунды до его возвращения. Секунды ее краткого, ужасного прозрения и
леденящего раскаяния. Теперь нужно было готовиться к спектаклю.
Самому страшному спектаклю в ее жизни. Где ставка – жизнь, а партнер –
безумец, верящий, что он Степной Волк.
*Она медленно открыла глаза в темноте, вслушиваясь в тиканье
капель, и начала повторять про себя, как мантру, как последнюю надежду:
"Гермина... Я должна быть Герминой..."
Марина выплыла из липкой, черной бездны сознания. Грохот –
будто кто-то ударил кувалдой по ржавому листу – взрезал тишину подвала
и вонзился прямо в виски. Голова раскалывалась, каждый пульс отдавался
огненной волной в затылке. Холодный, заплесневелый камень под спиной,
тугая веревка, впивающаяся в запястья и лодыжки, кислый привкус страха
и рвоты во рту. Она с трудом подняла тяжелые веки. Тусклая, пыльная
лампочка под низким потолком мерцала, отбрасывая пляшущие,
искаженные тени. И вот он – огромный силуэт наверху лестницы.
Медленно, тяжело он стал спускаться. Каждый шаг глухо отдавался в
каменном мешке. Запах –бензина и чего-то звериного, дикого – наполнил
пространство вокруг нее раньше, чем он склонился над ней, заслонив собой
скудный свет. Его лицо было в тени.
– Ты еще дышишь. – голос грубый, хриплый, как скрежет камней.
Он резко дернул, отрывая полосу скотча от губ. Боль пронзила кожу, но
Марина сдержала стон, ловя ртом глотки спертого, холодного воздуха.
– Гарри... – ее голос прерывался, был хриплым от криков и страха. –
Помоги... мне...".
Здоровяк замер. Потом раздался короткий, резкий, лишенный
всякой теплоты хохот – звук, больше похожий на лай больной собаки.
– Гарри? Ха! Он спит. Пока. – Но когда он наклонился ближе, свет
лампы упал на его лицо. И Марина увидела разницу. Пустые, безразличные
глаза минуту назад сейчас были... человеческими? Не теплыми, нет.
Отстраненными, усталыми, но в них горела искра сознания, а не просто
животный голод. Это был ее шанс. Обрывки воспоминаний – вечер, чтение
Гессе, играющая Гермина, подчинившая себе мятежного Гарри... Отчаяние
сжало горло, но она заставила себя смотреть ему прямо в эти странно-
пустые глаза. Войди в роль. Стань его Герминой. Это единственный путь.
– Как тебя зовут? – спросил он ровно, без интонации, смотря сквозь
нее, будто изучая стену за ее спиной.
– Марина внутренне сжалась. Книга! Он проверяет! – Сейчас не
время, – ее голос дрожал, но она вложила в него натянутую игривость,
пытаясь скопировать манеру Гермины. – Сегодня ты своего шанса не
получишь. Как и вчера. Помни, Гарри упустил момент в баре...
Он не моргнул. – Но ты же знаешь мое имя. Теперь твоя очередь. –
Голос оставался спокойным, почти монотонным, но в этой неестественной
ровности таилась угроза. Он был здесь, человек, но Марина ощущала, как
под тонкой пленкой сознания бурлит что-то иное. Зверь. Он не ждал в
засаде – он уже был здесь, притаившись, напрягшийся, готовый в любой
миг сорваться с цепи. Она почти физически чувствовала этот взгляд
хищника, оценивающего добычу, предвкушающего хруст костей, теплоту
крови, последние судороги под когтями...*Ужас сковал тело ледяными
тисками*.
– У тебя был шанс вчера вечером, – она заставила губы сложиться в
подобие улыбки, хотя внутри все сжималось в комок. – Я расскажу... в
следующий раз. – Она видела, как его взгляд на мгновение оживился, в
глубине усталых глаз мелькнул огонек интереса, даже... надежды?
Срабатывает?
– Гарри, – она сделала шаг в пропасть, углубляя игру. Голос все еще
дрожал, но она вложила в него капризную нотку. – Почему ты пришел без
вина? Я так мечтала выпить с тобой. Помнишь? – Вино... их ритуал в
книге... ключ к его человечности?
Он вдруг резко встал, отбрасывая огромную тень на стену. – Ты...
действительно хочешь? – в его голосе прорвалось недоверие, смешанное с
каким-то болезненным желанием. Он оглянулся, словно боясь, что его
подслушает тень. – Хорошо... Если... если я вернусь... принесу. Слово
"если" прозвучало зловеще.
– Гарри, пожалуйста! – Марина не смогла сдержать мольбу, игра
треснула, обнажив голый страх. – Не оставляй меня здесь! Я хочу уйти! С
тобой!
Он обернулся, и его взгляд изменился. Усталость сменилась глухой,
беспросветной тоской. – А знаешь, чего хочу я? – он прошептал так тихо,
что Марина едва расслышала. – Просто умереть. Мне надоело. Эта борьба...
каждый день... с ним внутри. – Он ткнул кулаком себе в грудь. – Волк... он
сильнее. Я должен его убить. Смертью. Только смерть остановит его. – В
его словах звучала не театральная жалость Гарри Галлера, а подлинная,
изматывающая ненависть к себе и своему чудовищу. Мысленно Марина
взвыла: Да! Умри! Сдохни, тварь! Но на лице – только сочувственная маска
Гермины.
Они замолчали. Марина пристально вглядывалась в его глаза.
Пустота и безразличие растаяли, сменившись странным, почти детским
спокойствием. Безмятежностью обреченного? Но это было лучше.
Крошечная искорка уверенности тлела в ней. Работает! Он в роли! Но эта
уверенность была хрупкой, как паутина. Она чувствовала – нет, знала – что
зверь под кожей не спит. Он скребется, рычит, готовый разорвать тонкую
пленку "Гарри". Ее тактика была проста и смертельно опасна: ловить
малейшие изменения в его глазах, в напряжении мышц, в тембре голоса.
Малейший намек на звериный оскал, звероватый блеск в глазах – и она
должна мгновенно реагировать, возвращать его в русло игры, к Гермине, к
вину, к их "договору". Как в книге... где Гермина владела им... где ему
нравилось это подчинение... где он жаждал его...
– Ты же помнишь, – осторожно продолжила она, как бы напоминая,
– что еще рано. Надо ждать... ждать еще два года.
Он махнул рукой, жест был резким, нетерпеливым. – Долго. – Затем
достал из кармана замусоленный бумажный пакет, вытащил нечто
бесформенное, похожее на бутерброд. – Ешь. – Протянул ей. Запах дешевой
колбасы и прогорклого масла ударил в нос. Марина почувствовала спазм
тошноты.
– Я не голодна, Гарри, – она попыталась вложить в голос мягкую
настойчивость Гермины, отводя руку с "едой". – Ты... ты ведь не ел?
Позволь мне покормить тебя. – Забота. Контроль. Как в книге.
Его лицо вдруг исказилось. Мышцы щеки дернулись. В глазах – на
долю секунды – мелькнуло что-то желтое, хищное. Он резко отдернул руку,
бутерброд упал на грязный пол. – Не хочу! –прорычал он, и в голосе
впервые прозвучал знакомый, животный рык. – Мне пора.
Он резко развернулся и зашагал к лестнице. Не оглядываясь. Марина
замерла, сердце колотилось как птица в клетке. Он уходит? Сейчас? Он
взбежал по ступеням, его тяжелые шаги гулко отдавались в подвале. Люк
захлопнулся с оглушительным, финальным БАМОМ, погрузив подвал в
полумрак, нарушаемый только мерцанием лампочки.
Тишина. Гнетущая, тяжелая. Марина осталась одна. Связанная. На
холодном камне. Под мигающей, ненадежной лампочкой, чей свет казался
теперь враждебным. Запах плесени, бензина и упавшего бутерброда
наползал на нее. Крошечная искорка уверенности, что возникла минуту
назад, погасла, задавленная ледяным ужасом. "Два года..." – прошептали ее
пересохшие губы. Что это значит? Обещание спасения? Или отсрочка
казни? Она смотрела в темный угол, где упала "еда", и вдруг ясно осознала:
игра только началась. И ставка в ней – ее жизнь. А противник – не человек,
и даже не зверь. Противник – бездна безумия, готовая поглотить их обоих.
Сколько времени у нее до его возвращения? И в каком обличье он явится?
Дрожь, холодная и неконтролируемая, прокатилась по всему телу. Она
зажмурилась, пытаясь удержать в памяти образ спокойных, почти
человеческих глаз, но перед внутренним взором вставал лишь желтый,
хищный блеск и слышался тот последний, звериный рык. Шанс был так
мал...
...Волна горького раскаяния захлестнула ее, смешавшись со
страхом. Зачем? Зачем я такая дура? Она вспомнила легкомысленные
встречи* последних месяцев. Парни с с сайта знакомств, с вечеринок.
Быстрые знакомства, доверчивые поездки к ним домой или в неизвестные
места. "Повезет – не повезет" – ее девиз. Она смеялась над подругами,
которые боялись. "Жить надо!" – гордо заявляла она. "Я чувствую людей!"
"Я королева ночи!"
Теперь, в липкой темноте подвала, связанная и униженная, эти
фразы звучали как дикий, порочный маскарад. Всплыли лица,
прикосновения, похотливые взгляды, быстрые поцелуи в подъездах,
подавленные стоны в чужих постелях. Сколько их было? Пятьдесят?
Больше? Она даже не всегда помнила имена. Для них она была "легкой
добычей", "веселой девчонкой", "безбашенной тёлкой". А для себя? Она
притворялась, что это свобода, раскрепощенность, власть над мужским
желанием. Королева? Нет. Потаскуха. Обыкновенная, дешевая потаскуха,
которая разбрасывалась собой, как дешевыми конфетти, лишь бы
почувствовать миг внимания, заполнить пустоту вечера, убежать от скуки
или собственной неуверенности.
Грязь подвала въедалась в кожу, впитываясь сквозь тонкую одежду
– одежду, выбранную для соблазнения. Холод камня казался карающим
прикосновением за каждую минутную слабость, за каждый опрометчивый
поступок, за бездумную отдачу своего тела практически незнакомцам.
Веревки, впивающиеся в запястья, были физическим воплощением той
невидимой веревки пошлости и легкомыслия, которую она плела себе
годами. К чему это вело? Вот к чему. К этому холодному аду. К этому
страху. К тому, что она – тварь, брошенная в подвал сумасшедшим,
который видит в ней не человека, а пешку в своей больной игре или жертву
для своего "Волка".
Как жестоко она ошибалась. Чувство людей? Оно подвело ее
катастрофически. Удача, на которую она так слепо полагалась, иссякла,
обнажив жалкую, уязвимую суть той, кем она была на самом деле: не
"королевой", а глупой, распущенной девчонкой, играющей с огнем и
наконец обжегшейся до костей. И вот цена: холодный камень подвальной
ямы, врезающиеся в плоть веревки, ноющая голова, смертельный страх и
сумасшедший с книжкой где-то наверху, который может в любой момент
превратиться в своего "Волка" и разорвать ее – расплата за каждый
легкомысленный поход на край света с первым встречным, за каждую ночь,
когда она променяла безопасность на сомнительное веселье и минутное
ощущение собственной желанности.
"Потаскуха..." – прошипела она сквозь стиснутые зубы, и слово
обожгло ее сильнее, чем веревки. "Просто потаскуха. И вот твоё
королевство. Вот твоя корона из грязи и страха."
***
Ключ скрипнул в замке с той особенной усталостью, которая бывает
только после восемнадцати часов на ногах, большей частью – на холодном
асфальте или в душных кабинетах. Капитан Чебов, Сергей Викторович,
буквально ввалился в прихожую своей квартиры. Запах лака для паркета и
вчерашнего борща смешался с въевшимся в кожу ароматом
свежезаваренного кофе и чего-то неопределенно гнетущего – запахом
МВД, который он приносил с собой, как вторую кожу. Было 17:23.
– Сережа? Это ты? – голос Аллы донесся из спальни. Не радостный,
не встревоженный – какой-то… натянутый. Как струна перед разрывом.
– Я, – хрипло бросил он, сгибаясь, чтобы снять кроссовки. Каждый
сустав ныл. Все слилось в тягучее месиво усталости.
Он прошел в коридор и замер. Дверь в спальню была распахнута
настежь. На кровати царил хаос, но хаос организованный: чемоданы. Два
больших, уже почти упакованных. Алла, в дорогих спортивных лосинах и
мятой шелковой блузке, стояла спиной к нему, методично сворачивала в
плотные рулоны его новые летние рубашки. Ее движения были резкими,
почти механическими. Воздух в комнате был спертым, тяжелым,
пропитанным запахом ее дорогих духов, которые сегодня почему-то пахли
лекарственно-тошнотливо.
– Алла… – начал он, чувствуя, как под ложечкой замерзает комок
предчувствия.
Она обернулась. Лицо ее было бледным, без макияжа, что делало ее
уязвимой и одновременно старше. Глаза – огромные, темные, с
красноватыми прожилками усталости и… чего-то еще. Глубинного
недоверия? Паники, придавленной железной волей? Тени под ними были
синюшными.
– Я ждала тебя в десять часов утра, Сережа, – произнесла она ровно,
слишком ровно. Голос был тихим, но каждое слово било, как молотком. –
Десять. Я сидела. Она показала на экран смартфона, лежащего на тумбочке.
Я звонила. Тридцать семь раз. Твой телефон… – она сделала паузу, глотая
воздух, – …молчал. Как партизан под пытками. Где ты был?
– Работа, Аллочка, – попытался он смягчить голос, сделать его
виновато-усталым. Подошел ближе, протянул руку, чтобы коснуться ее
плеча. – Всё накрылось, понимаешь? Срочное дело …
Она резко отшатнулась, как от прикосновения раскаленного железа.
Свернутая рубашка упала на пол. – Срочное дело?! Каждый раз! Каждый
чертов отпуск! Каждый выходной! Наш медовый месяц ты вспоминал про
«срочного свидетеля»! На юбилей отца опоздал на пять часов из-за
«внезапного трупа»! А теперь?!» Она ткнула пальцем в чемоданы. – Наш
отдых? Поездка, о которой я мечтала ГОД? Билеты, которые я полгода
копила с своей зарплаты, потому что у тебя вечно то ремонт машины, то
форма!.
Она задыхалась. Слезы, которых не было видно сначала, теперь
блестели в ее глазах, но не катились. Она их сдерживала с яростью.
– Алла, послушай… – он чувствовал себя последним подонком. Но
приказ есть приказ. Вернее, не приказ, а та самая гнетущая тень, нависшая
над городом, частью которой он невольно стал. Отпуск действительно
отодвинули. Всем операм. На неопределенный срок.
– Нет, ты послушай! – перебила она его. Голос снова стал тихим,
звенящим от бешенства. – Я ждала. До часу. Потом до двух. Потом я начала
звонить твоему начальству. Савельев сказал, что ты ушел с дежурства в
десять. Ушел. И пропал. Пропал на семь часов, Сергей! Куда?! В какую
яму?! К какой очередной «важной» мразоте, которая важнее меня? Важнее
нас?!
Он закрыл глаза. Усталость навалилась свинцовой плитой. – Не к
мразоте, Алла. Просто… задержался. Обстоятельства…
– ОБСТОЯТЕЛЬСТВА?! – она взорвалась снова. Схватила первую
попавшуюся вещь с кровати – его футболку – и швырнула в него со всей
силы. Ткань мягко шлепнулась о его грудь и упала на пол. – Какие еще
обстоятельства?! Ты весь в синяках? Нет! Весь в крови? Нет! Тебя грабили?
Нет! Ты просто… исчез! И заставил меня сидеть тут, как дуру, смотреть на
эти чемоданы и думать… – голос ее снова дрогнул, на этот раз от
прорывающейся боли, – …думать самое страшное! Что ты лежишь где-то в
канаве! Что с тобой случилось то, что случается с людьми твоей профессии
каждый день! Я с ума сходила, Сережа! СУМА СОШЛА!
Она подошла вплотную. Ее глаза, полные слез и ярости, сверлили
его. Он видел в них отражение своего изможденного лица. Видел страх,
который он ей причинил. Видел предательство.
– И вот теперь ты здесь, – прошептала она, и в шепоте было больше
силы, чем в крике. – Целый. Невредимый. И говоришь «обстоятельства».
Так говори. Какие обстоятельства заставили тебя смотреть на часы и
понимать, что самолет улетает, а ты даже не нашел двух минут, чтобы
позвонить жене и сказать: Алка, я жив, но задерживаюсь?!
Он глубоко вдохнул. Отступать некуда. Правда, как нож.
– Отпуск, – сказал он тихо, глядя не на нее, а куда-то поверх ее
плеча, на упакованный чемодан. – Его… сдвинули. На неделю. Минимум.
Приказ по управлению. Всем оперативным. Никто не уезжает.
Наступила тишина. Гулкая, давящая. Казалось, даже пыль в луче
заходящего солнца замерла. Алла не шевелилась. Не дышала. Ее лицо стало
абсолютно бесстрастным, маской из белого мрамора. Только глаза… в них
что-то погасло. Окончательно.
– Сдвинули, – повторила она без интонации. – На неделю. Минимум.
– Да, – выдохнул он. – Я… я не знал, как тебе сказать. Думал,
успею…
Она резко повернулась к чемоданам. Ее движения снова стали
резкими, но теперь это была ярость, превратившаяся в лед. Она схватила
ближайшую стопку его рубашек и с размаху швырнула ее обратно в шкаф.
Потом наклонилась к чемодану, щелкнула замки, распахнула его. Стала
вытаскивать вещи – ее платья, купальники, туфли – и бросать их на кровать,
на пол, куда попало. Без разбора. Без прежней аккуратности.
– Алла… – попробовал он снова.
– Молчи, – бросила она через плечо. Голос – ледяная сталь. – Просто
молчи.
Она вытащила из глубины чемодана папку с документами. На ней
яркой наклейкой было написано: «БИЛЕТЫ. АНТАЛЬЯ». Она не глядя
швырнула папку ему в грудь. Он поймал ее рефлекторно.
– Билеты, – сказала она, не оборачиваясь, продолжая выметать вещи
из чемодана. – Мои – я сдам или сожгу. Твои… делай с ними что хочешь.
Продай. Отдай своей «срочной работе. Или той «обстоятельнице», которая
оказалась важнее.» Она резко выпрямилась, обернулась. В ее глазах не
было ничего. Ни слез, ни гнева. Пустота. – Мне нужно менять билеты? –
спросила она с ледяной вежливостью, от которой стало еще хуже, чем от
крика. – Или ты уже передумал? Может, отпуск отменят вовсе? Так
удобнее, да? Тебе ведь удобнее с твоими трупами и бумагами, чем со мной?
Она не ждала ответа. Развернулась и пошла на кухню. Дверь
захлопнулась за ней негромко, но с таким финальным звуком, будто
захлопнулась крышка гроба.
Сергей Чебов остался стоять среди хаоса выброшенных вещей и
полупустых чемоданов, сжимая в руке папку с билетами в Анталью,
которые теперь были просто цветной бумагой. Запах ее духов все еще висел
в воздухе, смешиваясь с пылью и горечью. Горечь была и у него во рту. И
чувство, куда более страшное, чем усталость после смены – чувство
непоправимости. Он смотрел на закрытую дверь на кухню, за которой
стояла тишина – страшнее любого крика. И понимал, что отпуск сдвинулся
не только на неделю. Что-то сломалось здесь, в этой комнате, между ними.
И починить это будет куда сложнее, чем любое «срочное дело».
4
Шум толпы, гулкая ругань на непонятном языке из динамиков, плач
ребенка где-то вдалеке. Воздух пропитан запахом кофе, пота и отчаяния
задержанных рейсов. Олег откидывается в пластиковом кресле, довольным
взглядом окидывая Яну. Она сидит рядом, прямая, почти неестественно
собранная, уткнувшись в экран смартфона. Свет экрана холодным пятном
ложится на ее лицо.
– Тянется, потягиваясь, с довольным стоном – Ну что ж... Жаль,
конечно, что задержка, но отпуск был – огонь. – Тянется, потягиваясь, с
довольным стоном – Правда, Яночка? Солнце, море, ты... – Он берет ее
свободную руку, поглаживает костяшки пальцев. Его прикосновение
заставляет ее внутренне содрогнуться, но мускулы лица остаются
расслабленными, уголки губ приподняты.
– Правда, Олежек. Очень... освежающе. – Она делает легкое
движение, якобы чтобы удобнее держать телефон, и аккуратно
высвобождает руку из его ладони.
– "Освежающе"? Это ты про море или про мои попытки научиться
виндсерфингу? – Он подмигивает ей. Она отвечает короткой, как щелчок
затвора, улыбкой, все еще глядя на экран.
– Про все сразу. – Ее палец листает фотографии – смеющиеся лица
на пляже, закат, ужин в ресторане. Картинки идеального отпуска.
Идеальной лжи.
Внезапно экран вибрирует с коротким, резким звуком мессенджера.
Не имя, не аватарка – просто номер или псевдоним. Сообщение всплывает
поверх фотографий. Всего одна строчка, но Яна замирает. На долю секунды
маска спадает: глаза сужаются, челюсть слегка сжимается, дыхание
становится чуть поверхностнее. Паника? Нетерпение? И то, и другое.
– Что-то не так? – Он наклоняется, пытаясь заглянуть в экран.
Реакция Яны молниеносна. Палец щелкает по кнопке "Назад".
Сообщение исчезает, снова открывается альбом с отпускными фото –
счастливая пара на фоне голубого моря.
– Нет-нет, все в порядке. Просто посмотрела, сколько там фоток
накопилось. – Она поворачивает телефон к нему, показывая их общее селфи
на яхте. Вот же, смотри, какой ты загорелый! Настоящий морской волк.
Олег доверчиво улыбается, его подозрения растворяются в ее
искусной игре. Он видит только то, что она хочет показать: красивую,
любящую жену, пересматривающую воспоминания.
– Это все потому, что ты рядом была. Без тебя... – Он качает головой,
его искренность режет Яну острее ножа.
Она кладет телефон на колени, экраном вниз. Поворачивается к
нему. Теперь ее лицо – маска внимательной заботы, легкой грусти от
окончания отпуска. Но в глубине глаз, если бы Олег умел видеть, клубилась
тьма.
– Олег... У меня к тебе просьба. И... кое-что важное.
– Конечно, солнышко. Что угодно.
– Давай в воскресенье... просто побудем вдвоем дома? – Кладет руку
ему на рукав. Ее прикосновение холодное, несмотря на духоту зала. –
Тишина, покой. Никаких гостей, никаких звонков. Отдохнем от всего.
– Идея! Только мы с тобой. Как в медовый месяц. Я даже завтрак в
постель сделаю. – Расплывается в улыбке
– Прекрасно. – Ее губы растягиваются в улыбке, которая не
достигает глаз. Это скорее оскал, замаскированный под нежность. – А
потом... в понедельник... – Она снова делает паузу, драматичную,
выверенную. Смотрит ему прямо в глаза, ловя его полное доверие и
внимание. – В понедельник мне нужно с тобой серьезно поговорить. Очень
серьезно.
– О чем, Яна? Что-то случилось? Работа? Родители?
– Нет, не сейчас, Олег. – Качает головой, ее рука сжимает его рукав
чуть сильнее – не ласка, а хватка, – Суббота... вечер... мы устали. (Ее взгляд
становится пронзительным, тяжелым). Отдохнем в воскресенье. А в
понедельник... в понедельник я тебе все расскажу. И поверь, (она
произносит это слово с ледяной отчетливостью) твоя жизнь после этого
разговора изменится. Очень сильно.
Тишина. Вернее, шум аэропорта вдруг кажется Олегу
приглушенным, отдаленным. Он ловит ее взгляд – в нем нет привычной
теплоты, только непроницаемая глубина и что-то... неумолимое. Его
доверчивая улыбка медленно гаснет, сменяясь легким замешательством,
первым крошечным уколом неосознанной тревоги.
– Яна? Ты меня пугаешь... Что такое? Скажи сейчас.
– Олежек, – ее маска мгновенно возвращается. Она снова становится
"любящей женой", легонько хлопает его по руке, как ребенка, – не
накручивай! Все хорошо. Просто важный разговор, который требует...
свежей головы и спокойной обстановки. В понедельник. Обещаю. – Она
берет телефон, снова включает экран, будто отвлекаясь на фото. Ее пальцы
быстро, почти незаметно, чистят историю сообщений. – Сейчас давай
лучше подумаем, что будем заказывать на ужин в самолете? Паста или
курица?
Олег смотрит на нее, на ее склоненную над экраном голову, на ее
расслабленные плечи. Он видит жену. Ту, которую любит. Его тревога
отступает под напором ее безупречной игры и его собственной слепой
веры. Он вздыхает, пытаясь отогнать смутное предчувствие.
– Ладно... в понедельник так в понедельник. А курицу, наверное.
Надоела паста за эти дни.
– Курица. – Не поднимая головы, голос ровный и спокойный, –
Хороший выбор. – Ее губы шевелятся в беззвучной улыбке, пока она
стирает последние следы сообщения от "Незнакомца". Сообщения, которое
запустило отсчет последних часов его старой жизни. До понедельника.
Где-то вдалеке объявляют их рейс. Яна поднимает глаза. В них – ни
капли любви, только холодное ожидание и непоколебимая решимость. Она
встает, поправляя сумку.
– Пойдем, Олег. Пора домой. (Слово "домой" звучит как зловещая
насмешка).
Олег берет их ручную кладь, все еще пытаясь поймать ее взгляд, ища
в нем привычное тепло. Но находит лишь отражение аэропортных огней в
глазах, которые смотрят на него как на помеху, которую скоро устранят.
Они идут к гейту, и между ними уже лежит незримая, но непреодолимая
пропасть, замаскированная под руку жены, лежащую на его предплечье.
Отсчет до понедельника начался.
•
ТРЕТИЙ ДЕНЬ
Шепот Алексея (ибо это был он, хотя его черты в дрожащем свете черных
свечей казались чужими, высеченными из старого камня) вибрировал в
каменном склепе, цепляясь за сырые стены и уходя вглубь земли. Он не
молился – он приказывал. Приказывал тем, кто дремал во тьме под
фундаментами старого крыла больницы, тем, чей долг остался
неоплаченным из-за прерванной жертвы Лены. Слова были крючьями,
цеплявшимися за древние сущности, будившими их гневную дрему.
В дверном проеме, залитом мраком, возник второй силуэт. Тот же
белоснежный лен, та же неестественная чистота одежд, резко
контрастирующая с гнилостным воздухом склепа. Мужчина был чуть ниже
Алексея, коренастее, его движения были более резкими, словно
сдерживаемая ярость кипела под ритуальным спокойствием. В руках он нес
большой, грубо сколоченный ящик из темного дерева, окованный тусклым
железом. Ящик тяжело опустился на каменный пол рядом с гранитным
алтарем с глухим стуком, подняв облачко вековой пыли.
Алексей не прервал своего шипящего монолога. Лишь кивнул, не открывая
глаз, пальцы все так же сплетены в жутковатый, паучий жест. Его напарник
– назовем его Вадим – молча принялся открывать ящик. Замки щелкнули с
металлическим скрежетом. Крышка откинулась, и в воздух ударил новый
букет запахов: горькая полынь, сухая кровь (старая, медная), тмин и… что-
то сладковато-тошнотворное, как разлагающиеся коренья.
Вадим начал вынимать содержимое, раскладывая его на свободном краю
каменного стола рядом с кривой саблей и холодной кадильницей, с
ритуальной точностью, зеркальной той, что Алексей демонстрировал
наверху:
1. *Семь черных восковых свечей:* Толстые, как рука ребенка, покрытые
мелкими, едва различимыми рунами. Они не были новыми – воск был
покрыт сетью мелких трещин, будто их уже зажигали много раз в иных,
столь же мрачных местах.
2. *Моток нити:* Не шерстяной, не льняной. Она была сплетена из темных
волос, местами седых, местами черных как смоль, туго скрученных и
пропитанных чем-то маслянистым. От нее исходил слабый запах гари и…
отчаяния.
3. *Небольшая глиняная чаша:* Грубой работы, внутри нее лежал комок
земли. Не простой. Она была неестественно черной, липкой, будто
смешанной с пеплом и засохшей кровью. Это была земля с того места.
4. *Фляга из тусклой кожи:* Из горлышка сочился слабый пар даже в
холодном воздухе склепа. Внутри – не вода. Жидкость была мутной,
желтовато-бурой, с плавающими крошечными, острыми на вид частицами.
От нее пахло желчью и горечью полыни.
5. *Кость:* Длинная, тонкая, явно человеческая. Лучевая или локтевая.
Тщательно очищенная, отполированная до гладкости, но сохранившая
следы древнего перелома, сросшегося криво. На ней был выцарапан тот же
знак змеиного глаза, что и на ноже и перстне Алексея.
Вадим закончил раскладку и замер, ожидая. Шепот Алексея нарастал,
приобретая металлический отзвук. Пламя черных свечей на алтаре вдруг
резко вытянулось вверх, став почти прозрачными, холодными языками.
Тени на стенах задвигались агрессивно, сгущаясь в углах, принимая
неясные, рогатые очертания. Воздух сгустился, давление на барабанные
перепонки стало физически ощутимым. Откуда-то снизу, сквозь толщу
камня, донесся глухой, протяжный стон – будто проснулся великан,
закованный в цепи глубоко под землей.
Алексей резко оборвал шепот. Его глаза открылись. Они были все так же
пусты, как стекло, но в их глубине, в отражении бесцветного пламени,
мелькнуло что-то… откликнувшееся. Он медленно разжал пальцы, сбросив
сложный жест. Его ладони легли плашмя на ледяной камень алтаря.
«Готово,» – произнес он, и голос его звучал чуждо, эхом отражаясь в
склепе, как будто говорило само помещение. – «Путь отмечен. Кровью
жертвы (он кивнул в сторону перстня, где под горным хрусталем буро-
фиолетовым пятном свернулась кровь голубя) и прахом неправедных.
Спящие услышали. Они ждут искупления долга.»
Вадим молча кивнул, его лицо оставалось каменной маской. Он взял
глиняную чашу с черной землей и поднес ее к Алексею. Тот снял перстень
с мрачным пергаментом внутри. Не колеблясь, он воткнул перстень в
липкую землю чаши, почти по самую оправу хрусталя. Камень мгновенно
помутнел еще сильнее, будто черная грязь просочилась сквозь него.
«Земля свяжет призыв с местом падения,» – пояснил Алексей, его пустой
взгляд скользнул по кости, волосам, фляге. – «Волосьями опутаем волю
жертвы. Горечью напоим его дух, чтобы слабел и гнулся. Костью укажем
на вместилище.» Он коснулся пальцем человеческой кости на столе. «Имя
уже вписано в свиток судьбы под кровью голубиной. Осталось лишь…
открыть врата в нем и выпустить Хозяев наружу, чтобы нашли они свой
долг.»
Он поднял взгляд к заколоченным окнам, будто видя сквозь доски и стены
ту самую палату 316. В его стеклянных глазах не было ни сомнения, ни
жалости. Только холодная, нечеловеческая решимость.
«Сегодня ночью,» – прошептал Алексей, и его губы растянулись в подобие
улыбке, лишенной всякой теплоты. – «Когда луна коснется вершины
старой колокольни и тени сольются воедино. Когда страх в стенах этого
места достигнет пика…» Он повернулся к Вадиму. «Все должно быть
безупречно. Проверь заклинания на дверях палаты. Убедись, что сторожа…
не помешают. Ничто не должно нарушить час искупления.»
Вадим склонил голову в безмолвном согласии. Он взял моток волосяной
нити и флягу с горькой жидкостью. Его движения снова стали резкими,
деловитыми. Ритуал переходил из фазы призыва в фазу активной
подготовки.
Алексей же остался на коленях перед алтарем. Он вынул перстень из земли,
черный налет теперь покрывал и серебро оправы. Он снова сжал его в
кулаке, чувствуя холод камня и пульсацию древней силы, заключенной в
пергаменте. Его пустые глаза были устремлены в темноту за дверью склепа,
но видели они не каменные стены, а образ молодого человека с безумными
глазами – Михаила Карташева. Клетку. И дверь в этой клетке, которую они
вот-вот распахнут настежь, выпуская не только демона, но и
долгожданных, мстительных Хозяев из глубин. Воздух в склепе сгустился
до предела, пропитанный ожиданием и запахом грядущего кошмара. Все
было почти готово.
***
Небольшое, полупустое кафе в центре Москвы. Стиль – лофт, но с
потертостями. За окном – промозглый воскресный вечер, мелкий дождь
моросит по стеклам, отражая неоновые вывески.
Запах подгоревшего кофе и влажной одежды висит в воздухе. Яна сидит в
углу, спиной к стене, нервно теребя край стакана с остывшим чаем. Ее
взгляд метается между входом и темным окном, за которым мелькают
редкие прохожие под зонтами. Она вздрагивает, когда тень падает на ее
столик.
Николай садится напротив, не снимая мокрой ветровки. Его голос тихий,
но резкий, как удар ножом о камень. – Успокойся. Ты выглядишь так, будто
собралась ограбить банк, а не навести порядок в личной жизни.
– Не говори глупостей, Коля. – Резко поднимает на него взгляд, в ее глазах
вспышка гнева, – Это не личная жизнь. Это... хирургия. Радикальная. – Она
бросает быстрый взгляд по сторонам, опуская голос почти до шепота, – Все
готово? На даче?
Николай кивком подзывает официанта, заказывает эспрессо. Его движения
спокойны, выверены. – Все чисто. Старый дом, глухой район, соседи
только летом. Идеальное место, чтобы... потеряться. – Он ловит ее взгляд,
его губы растягиваются в едва заметной, безрадостной улыбке, – Степан
уже проверил подъездные пути. Никаких камер. Никаких свидетелей.
– Степан... Тот самый? Ты уверен в нем? Абсолютно?
– Сидел пять лет за грабеж. Не сдал никого. Знает цену молчанию и...
нашей щедрости. – Достает сигарету, крутит в пальцах, не зажигая. Его
взгляд становится жестче. – Для него это просто работа. Без лишних
вопросов. Надежнее пули. – Он наклоняется через стол, его дыхание пахнет
ментолом и холодом, – Главное – твоя часть. Ты справишься?
– Он... сегодня вечером был таким доверчивым. Готовил завтрак на утро...
В ее голосе проскальзывает что-то, что могло бы быть тенью сожаления, но
тут же гасится волной ненависти. – Да. Справлюсь. Порошок?
Николай неспеша засовывает руку во внутренний карман плаща. Его
движения плавные, будто он достает визитницу. Но вместо карточки на
стол, под прикрытием салфетки, ложится маленький, плотно свернутый
бумажный пакетик, прозрачный, с белым порошком внутри.
– Половина – в любой напиток. Действует через 15-20 минут. Без вкуса, без
запаха. Он просто... крепко уснет. Очень крепко. – Он придавливает
пакетик пальцем, подталкивая к Яне–
. Никаких ошибок.
Яна быстрым, почти воровским движением смахивает пакетик в ладонь,
чувствуя, как холодная бумага прилипает к влажной коже. Она засовывает
его глубоко в карман джинсов. Комок страха и отвращения подкатывает к
горлу.
– А... встреча со Степаном? Где? Когда?
– Завтра. В офисе. – Делает глоток только что принесенного эспрессо. Его
глаза равнодушно скользят по кафе, – В обеденный перерыв. Скажешь, что
пришла к Олегу, но он задержался. Будешь ждать в приемной. Степан
придет как... новый водитель. Я его проведу. Он знает, что спрашивать. Ты
просто подтвердишь детали: время выезда на дачу, что Олег будет "не в
форме", что вещи грузить не надо. Он все поймет.
– Самое ироничное будет потом, Яна. Когда этот бизнес, который он так
лелеял, станет нашим. – Ставит чашку с глухим стуком. Его взгляд
внезапно становится пристальным, оценивающим. – Все его маршруты,
клиенты, фуры... – Он протягивает руку через стол, накрывает ее холодную
ладонь своей. Его прикосновение не несет тепла, только власть и сговор. –
Наше будущее. Настоящее. Без этого балласта.
Яна не отдергивает руку. Она смотрит на их соединенные руки, как на
договор с дьяволом. Страсть, которая когда-то их связывала, теперь
сгорела, оставив пепел расчета и взаимной зависимости в преступлении.
– Он должен исчезнуть бесследно, Коля. Не просто уснуть. Исчезнуть.
Навсегда. Ты мне клялся. – Шепотом, но с внезапной жесткостью.
Сжал ее руку чуть сильнее, почти больно. – Степан знает свое дело. Болото
за дачей глубокое. Или печь в том сарае... (Он машет рукой, как будто
отмахиваясь от технических деталей. Не твоя забота. Твоя задача –
доставить его на дачу в усыпленном состоянии. Остальное – на нас.
Понедельник – точка невозврата. После него – свобода. И деньги. Много
денег.
Он отпускает ее руку. Яна быстро прячет свою под стол, стирая ощущение
его прикосновения. Она достает телефон, делает вид, что проверяет время.
Экран светится в полумраке кафе.
– Мне пора. Он может проснуться, забеспокоиться... – Она встает,
поправляя сумку. Ее движения резкие, порывистые. – Завтра. Офис.
Обеденный перерыв.
Не вставая, смотрит на нее снизу вверх. Его взгляд – смесь контроля,
презрения и чего-то похожего на голод. – Не подведи, Яна. Ради нашего
будущего.
Яна бросает ему короткий, ничего не значащий взгляд – Не подведу. Ради
будущего. – Ее голос звучит плоским эхом его слов. Ни любви, ни страсти
– только пустота и решимость.
Она разворачивается и быстро идет к выходу, не оглядываясь. Дождь
хлещет ей в лицо, когда она выходит на улицу. Она судорожно застегивает
куртку, чувствуя жгучий холод пакетика в кармане. Не свобода ждет ее
завтра, а бездна. Но назад пути нет.
Николай смотрит ей вслед, медленно допивая эспрессо. Его лицо в
полутьме кажется каменной маской. Он достает телефон, набирает номер
без имени.
1
День четвертый
Каждое утро в офисе начинается с чашки кофе и просмотра новостей,
если закрыть глаза, то аромат кофе дает ложное представление, что ты в
кофейне. Кто-то обсуждает вчерашний вечер, кто-то молчит и смотрит в
монитор сонными глазами. И даже шумные менеджеры по продажам, тихо
занимаются подготовкой документов и готовятся к телефонным переговорам.
Рабочие телефоны сотрудников на столах тоже молчат, по той причине, что те
кто должны звонить еще пьют свой бодрящий напиток и изо всех сил
перенастраивают себя после ночного отдыха к работе. После кофе начинается
второй этап подготовки, который дает толчок к активному рабочему дню. Все
это напоминает подготовку спортсменов к старту на забег, они ходят
разминают ноги, растягиваются, а потом внезапно начинают набирать
скорость и останавливаются только на финишной прямой.
Олег, молодой парень 33 лет, собственник компании, сотрудники которой, еще
не приступили к работе, его утро так же началось с кофе и просмотра новостей.
Невысокий коренастый блондин, с вечно хмурым и недоверчивым взглядом.
На работу он приходил раньше всех, к 10 утра проводил совещание со всеми
сотрудниками компании, ставил цели, выяснял проблемы и выслушивал
предложения по работе компании. Его кабинет от общего пространства офиса
«опен-спейс» площадью 450 квадратных метров, отделяла стеклянная
перегородка, в помещении был минимальный набор офисной мебели, на стене
у окна был постер с логотипом транспортной компании «YOU TRANS» ярко
выделялся зелеными буквами на белом фоне. Он гордился логотипом потому
что лично его придумал и разработал, каждому новому сотруднику
рассказывал, как пришла идея его создания. Если кандидат восхищался им, то
он сразу же принимал положительное решение о трудоустройстве. Вообще
Олег очень любил хвастаться какой он умный, успешный бизнесмен и не
упускал любой возможности об этом напомнить.
Когда-то он тоже был сотрудником транспортной компании. На первом
курсе он устроился курьером, потом ассистентом продажника, менеджером,
руководителем отдела продаж, а закончил карьеру коммерческим директором.
Он очень понравился генеральному директору Сергею Семеновичу Швецову,
который его называл своим лучшим работником и любил как сына. Из
компании он ушел с небольшим пакетом личных вещей и флэшкой с данными
всех клиентов, создал маленькую компанию без собственных грузовых
автомобилей, переманил большую часть клиентов и распределял
грузоперевозки между собственниками грузовиков. Так из курьера получился
хороший управленец транспортно-экспедиционной компании «YOU TRANS»
в штате которой сейчас трудятся около ста сотрудников. Спустя годы он
перестал переживать, что кинул Сергея Семеновича, совесть постепенно
вернулась и жить стало легче, только год назад он вспомнил снова ООО
«ШвецКарго» и Сергея Семеновича, когда узнал, что тот стал банкротом и
застрелился на своей даче. Оправдывал себя только тем, что жизнь жестокая
штука и если не ты, то тебе обязательно вставят нож в спину.
Олег очень ответственно подошел с самого начала к безопасности и
коммерческой тайне, он знал брешь в этом направлении, а также помнил как
легко ему досталась база клиентов, поэтому личные телефоны были под
запретом, прослушка сотрудников и отслеживание по билингу были на первом
месте, компьютеры были настроены таким образом, что не передавался ни
один файл на внешние устройства и через корпоративную почту. Любая
попытка фиксировалась и отправлялась ему на почту, после чего в
обязательном случае происходило увольнение сотрудника. Конечно, он
понимал, что если кто-то сильно захочет, то может обойти любую схему
безопасности, но тем не менее тешил себя мыслью, что минимизировал риски
по максимуму.
Год назад он женился на сотруднице компании Яне Курбатовой, с
первого своего рабочего дня в должности логиста, она искала любой повод
заглянуть к нему в кабинет, внести новые идеи на совещании, которые
выпытывала у коллег на перекуре и выдавала их за свои. Уже спустя три
месяца ей удалось завоевать симпатию Олега, а вскоре они поженились. Яна
получила должность начальника логистического отдела, путем увольнения
опытного сотрудника, которого она просто выжила, после чего ее невзлюбили
все сотрудники компании.
Этот понедельник не стал исключением, к десяти утра Олег начал
проводить совещание. Он встал у двери, справа от него стояла Яна, а слева
Николай коммерческий директор и по совместительству лучший его друг. Все
сотрудники выстроились перед ними, кто-то сидел за столом, кто-то стоял.
Лена всегда занимала последний ряд, у колоны, никогда не вносила никаких
предложений и не задавала вопросов. Обычно возле нее всегда стояла Марина
и они тихо, шепотом обсуждали всякую ерунду, не обращая внимания на
совещание. Все вопросы и отчеты этих планерок дублировались в
корпоративной почте, поэтому она не боялась пропустить что-то важное. И
вообще, она относила себя к визуалам.
Марина так и не включила свой мобильный, Лена каждую минуту
смотрела на экран телефона и ждала эсмску, что она появилась в сети. Она
обратила внимание, что сегодня угрюмый Олег светился от счастья, он взял
свою пассию за руку и сообщил, что сегодня у него самый лучший день в его
жизни, через 8 месяцев он наконец-то станет отцом, а в пятницу все-таки был
подписан многострадальный контракт с крупным ритейлером. Закончил
совещание фразой, что на 2 недели, пока он будет в отпуске, его будет
замещать Николай. Все сотрудники громко аплодировали.
Только сейчас Лена увидела, что за ней стоит неизвестный для нее
человек, она знала каждого сотрудника компании, а этого видит впервые. Он
стоял облокотившись на стол и внимательно смотрел в сторону Олега. Когда
их взгляды встретились, приветственно улыбнулся и как бы оправдываясь
сказал, что он новый водитель Семен и сегодня его первый рабочий день. Лена
в ответ натянула улыбку на задумчивом лице и ничего не сказав, пошла к
своему столу.
Лена села за стол, взяла в руки холодную чашку с чаем, взглянула в
черный монитор и увидела в отражении за собой тучного мужчину из
автобуса. Она резко обернулась и увидела за собой Яну, пассию генерального
директора, которая глядела на нее испепеляющим взглядом, спустя несколько
секунд сделала недовольное выражение лица.
- Ну и что ты смотришь на меня? Работай.
- Я работаю. - голос Лены дрожал от страха, увиденного в мониторе и
недовольства, что с ней так общается эта юная выскочка.
Яна развернулась и направилась в сторону двери, вслед за ней побежал
ее новый водитель. Они вместе вышли за стеклянную дверь офиса. Туда же
направилась и Лена, чтобы вымыть чашку. Она остановилась у двери и
обратила внимание на Яну и ее нового водителя, они остановились у лифта.
Лена тихо приоткрыла дверь и услышала часть разговора.
- Ты Семен, правильно ведь?
- Да.
- Мне порекомендовал тебя мой старый знакомый, он сказал, что ты не
подведешь и что тебе нужны деньги. Я много заплачу, будь сегодня ночью
на связи, возможно ты мне понадобишься. - она протянула ему бумажку. -
Здесь адрес и номер телефона, купишь чистую симкарту и телефон, после
этого смской сразу скинешь свой новый номер.
2
Стук Лены в дверь был отчаянным, ритмичным – три коротких, два
долгих, их "секретный" стук со времен университета. Ответ – только громкое,
тревожное мяуканье Барсика из-за двери, переходящее в протяжный, почти
человеческий вопль голода и одиночества. Лена прижала ладонь к холодному
дереву, как будто могла почувствовать пустоту за ним. "Марин, открой! Это я,
Ленка!" – ее голос сорвался. Тишина. Барсик ответил новым
душераздирающим криком. Сердце Лены сжалось. Два дня без ответа на
звонки, пропущенная важная встреча в субботу – это было НЕ похоже на
Марину. Совсем.
– Служба 112, что случилось? – голос оператора был спокоен до
безразличия.
– Моя подруга пропала! Она не выходит на связь, не открывает дверь!
Ее кот орет там как резаный!
– Гражданка, полиция не занимается вскрытием дверей из-за
беспокойства о животных. Если есть основания полагать, что с человеком что-
то случилось внутри квартиры – вызывайте скорую или МЧС.
– Но она пропала! Ее нет дома, ее телефон выключен! Я не знаю, что
делать! – Лена едва сдерживала слезы от бессилия.
– В таком случае вам необходимо лично обратиться в ближайшее
отделение полиции по месту жительства пропавшей и написать заявление.
Будьте готовы предоставить документы и максимально полную информацию.
Отделение напоминало больше режимный объект, чем место, куда идут
за помощью. Высокий, увенчанный колючей проволокой забор, тяжелая
железная дверь с турникетом и глазком камеры над ней. Лена почувствовала
себя мелкой сошкой перед крепостью. За толстым бронированным стеклом
"окошечка" сидел молодой полицейский в бронежилете, автомат Калашникова
небрежно висел на плече. Он увлеченно тыкал в смартфон – на экране
мелькали яркие фигурки какой-то "бродилки".
– Можно пройти? – Лена постучала ногтем по стеклу.
Полицейский лениво поднял голову, не отрываясь от игры.
– К кому?
– Я... я хочу написать заявление. О пропаже человека.
– Паспорт. – Он протянул руку через узкую щель под стеклом. Записав
ее данные в потрепанный журнал, он вернул паспорт и махнул рукой вглубь:
– Зал. Справа. Окно "Дежурная часть". Там скажете.
Лена взяла паспорт. Глядя на мрачное сооружение, не выдержала:
– Скажите, а зачем вам такой... тюремный забор? Кого вы тут боитесь?
Полицейский наконец оторвался от экрана, его взгляд скользнул по ней
с плохо скрываемым презрением.
– Всех, гражданка. Мало ли что у кого в голове. Особенно у тех, кто с
утра пораньше заявления тащит. – Он снова погрузился в игру.
Внутри пахло пылью, дешевым табаком и казенной краской.
Выцветшие белые стены, линолеум на полу, протертый до дыр в коридорах,
скрипел под ногами. Единственный признак века – пластиковое окно дежурки.
За ним, как в аквариуме, сидел седовласый полицейский в очках. Рядом,
прислонившись к стеллажу с папками, стоял мужчина – Чебов. Он слушая
коллегу:
– ...и это был не просто труп, Петрович. Это был... конструктор. Из
кусков. Человек в полтора центнера жира решил сигануть с 22-го.
Приземлился – бум! И разлетелся... брызги метров на пятнадцать. Мы потом
часа три с совками и пакетами... Худший вызов за десяток лет службы.
Гадость.
Лена подошла к окну дежурки. Седая голова поднялась.
– Добрый вечер. Чем могу помочь?
– Добрый... Я звонила полчаса назад. О пропаже подруги. Мне сказали
приехать...
– А, да, помню. – Дежурный достал из стопки два листа и образец. –
Вот бланк. Кратко – на первом листе: ФИО пропавшей, ваши данные, суть.
Подробно – на втором: когда видели последний раз, во что была одета,
особенности, круг общения, возможные причины исчезновения. Пишите
здесь. – Он указал на скамейку у стены с привинченным к ней столиком. – Как
напишете – вызову оперативного.
Лена села. Перо шариковой ручки скрипело по бумаге. Она старалась
писать разборчиво, но мысли путались. Из дежурки доносились обрывки
разговора про "совки и пакеты", усиливая чувство абсурда и страха. Чебов,
докуривая, бросил взгляд в зал. Его внимание задержалось на Лене.
– Это кто? – спросил он дежурного, понизив голос.
– Пришла, пропавшую ищет. Подругу. Заявление пишет.
Чебов прищурился, изучая Лену сквозь стекло.
– Странно... Фигура знакомая. Где-то недавно видел... – Он напрягал
память, но связь не выстраивалась.
Лена поднесла заполненные листы к окну. Дежурный потянулся за
ними, но Чебов был быстрее. Он схватил заявление, его глаза пробежали по
строчкам с профессиональной скоростью. Взгляд задержался на месте
последней встречи.
– "Lost Weekend"? – переспросил он резко, поднимая глаза на Лену. – В
пятницу?
– Да... вроде да, – растерялась Лена. – Но я не уверена, что именно там...
– Что значит "не уверена"? – Чебов пристально вглядывался в ее лицо,
и вдруг щелкнуло: видеозапись из бара! Тот самый столик, тот спор. – Вы там
были. В пятницу. Вечером.
– Да, была...
– Пойдемте. – Его тон не допускал возражений. Он резко открыл дверь
дежурки.
Кабинет был крошечным, заставленным сломанными стульями и
горами папок. Воздух пропитал едкий запах старого табака. Чебов плюхнулся
за стол, с грохотом дернул мышку от древнего системного блока. Монитор
моргнул, выдавая синий экран смерти.
– Заводись, тварь! – Чебов с силой тряхнул системник. Машина нехотя
загудела. Он запустил видеофайл. Черно-белое, зернистое изображение бара
"Lost Weekend" заполнило экран. – Вот запись за ту пятницу. Ваша подруга
Марина была там. У барной стойки. Видите?
Лена впилась в экран. Сердце ушло в пятки. На видео действительно
была Марина! Она стояла у стойки, разговаривала с кем-то... Но где же она
сама?
– Марина... да, это она! – Лена подтвердила, но ее лицо выражало
растерянность. – Но... где я? Меня там нет.
Чебов резко повернулся к ней:
– Что? Вы уверены, что были там вместе с ней? В тот вечер?
– Я... не помню толком, – призналась Лена, чувствуя, как
подозрительно это звучит. – Вечер был... сумбурный. Но мой парень, Андрей,
он твердо говорит, что мы там были, и что Марина была с нами. Он
утверждает, что мы сидели за столиком, а она подошла к стойке. Но... – она
снова посмотрела на экран, вглядываясь в знакомые очертания бара, – на этом
видео я себя не вижу. Ни за столиками, ни у стойки.
Чебов прищурился, его взгляд стал пристальным, изучающим.
– Ваш парень утверждает, что вы были там вместе. Вы – не помните. А
на записи – вас нет. Интересно. Очень интересно. – Он медленно перевел
курсор на крупного мужчину, сидевшего рядом с Мариной у стойки. – Его
знаете?
– Нет... Никогда не видела. – Лена покачала головой.
– А этого? – Чебов увеличил изображение другого мужчины,
склонившегося к Марине. Его лицо было частично видно.
Лена вгляделась, и глаза ее расширились от удивления.
– Стойте! А вот этого... этого я видела! Сегодня! На работе! Он сказал,
что новый водитель... Семен, кажется?
Чебов резко повернулся к ней, его усталые глаза вспыхнули.
– Водитель? На вашей работе? И он был в баре с вашей подругой в
пятницу, в тот вечер, когда она исчезла? – Он впился в Лену взглядом. – Лена,
вашу подругу, скорее всего, похитили. Тот здоровяк – известный "решала" по
кличке Гризли. А ваш "Семен"...
Он сделал паузу, давая словам вес.
– ...он был последним, кто с ней общался перед исчезновением. И
теперь он работает у вас. Совпадение? Сомневаюсь. – Чебов снова посмотрел
на экран, потом на Лену. – А отсутствие вас на записи... Это требует
объяснений. Где был ваш парень Андрей в ту пятницу? Точно с вами?
– Он... он говорит, что да. Что мы были вместе. – Голос Лены дрогнул.
Осознание, что ее памяти нельзя доверять, а слова парня противоречат видео,
было страшным. – Я... я не понимаю.
– Я тоже пока не понимаю, – сухо сказал Чебов, схватив блокнот и
ручку. – Но складывается очень мутная картина. Ваш новый водитель Семен
– ключевая фигура. И ваш парень Андрей теперь тоже вызывает вопросы.
Почему он настаивает, что вы были там, где вас не было? – Он отшвырнул
мышь. – Назовите адрес вашей работы. Точный. И название компании. Сейчас
же. И дайте контакты этого Андрея. Я приеду к вам завтра утром, к открытию.
Первым делом – поговорю с вашим "водителем". А потом и с вашим парнем.
И время, Лена, – его голос стал жестким, – время у нас не просто на исходе.
Оно, возможно, уже вышло для Марины.
Лена вышла из участка, как будто вытолкнутая накаленной волной
подозрений и страха, которые оставил после себя Чебов. Холодный вечерний
воздух обжег легкие, но не смог рассеять туман в голове.
Она почти бежала к своей машине, инстинктивно оглядываясь. Тени в
переулке казались враждебными. Ей нужно было услышать голос Андрея.
Нужно было понять. Дрожащими пальцами она набрала его номер, прижав
телефон к уху так крепко, что костяшки побелели.
Трубку взяли на третьем гудке.
– Андрей! – вырвалось у Лены, голос хриплый от волнения. – Слушай,
я только что из полиции... у Чебова...
– Лен? Что случилось? Ты в порядке? – В его голосе была мгновенная
тревога, но Лена уже не могла доверять даже этому.
– Нет, не в порядке! – перебила она. – Этот следователь... он показал
мне запись из "Lost Weekend". За ту пятницу. Там Марина... но нас с тобой там
нет, Андрей! Совсем нет! Ни меня, ни тебя! Ты же говорил, что мы там были,
что она подошла к стойке, а мы сидели за столиком? Но нас там нет!
На другом конце провода повисла тяжелая, гулкая тишина. Слишком
долгая. Лене показалось, она слышит его учащенное дыхание.
– Лена... – наконец начал он, и его голос звучал странно сдавленно, не
как обиженный, а... настороженно. – Ты сейчас серьезно? Ты звонишь, чтобы
сказать, что не веришь мне? После всего?
– Андрей, это не вопрос веры! – Лена закричала, ее голос сорвался. – Я
видела запись! Весь бар как на ладони! Ни меня, ни тебя! Чебов спрашивает,
где ты на самом деле был тогда? И почему ты так настаиваешь, что мы были
там, где нас не было? Что происходит?!
Еще одна пауза. Короче, но ледяная.
– Ты не в себе, Лена, – прозвучало резко, отстраненно. – Тебе надо
успокоиться. Сейчас не время для истерик. Я позже перезвоню.
– Андрей, подожди! – взмолилась она. – Человек на видео, с Мариной...
он теперь работает у нас водителем! Следователь говорит, ее похитили! Этот
Семен... Андрей, ты меня слышишь?!
– Я сказал, позже! – рявкнул он в трубку, и в его голосе впервые за все
время их отношений прозвучала настоящая, неконтролируемая злость. Или
страх? – Выключи эту паранойю! Поговорим, когда очухаешься!
Щелчок. Гудки. Короткие, равнодушные.
Лена застыла посреди тротуара, словно ее окатили ледяной водой.
Телефон все еще был прижат к уху, издавая монотонные гудки отбоя. Он
бросил трубку. Он назвал ее слова паранойей. Он... выключился.
Слепо, на автомате, она ткнула пальцем в экран, набирая номер снова.
"Пожалуйста, ответь. Объясни. Скажи, что это ошибка, что я все напутала..."
Но ответил безликий голос автоответчика: «Абонент временно
недоступен...»
Она набрала еще раз. И еще. Результат тот же. Недоступен. Он
выключил телефон. Намеренно. После ее слов о видео, о Семене, о
похищении.
Весь мир вокруг Лены вдруг потерял четкость. Звуки машин, шаги
прохожих – все смешалось в невнятный гул. Она медленно опустилась на
холодное сиденье своей машины, не в силах даже вставить ключ в замок
зажигания. В голове хаотично метались обрывки:
«Четкое видео. Их нет.», «Уверенный Андрей: "Мы были там!"»,
«Семен. Его лицо на записи рядом с Мариной. Его спокойный взгляд сегодня
утром: "Новый водитель".», «Голос Чебова, жесткий, как сталь: "Андрей
теперь тоже вызывает вопросы. Почему он настаивает?"», «И этот последний,
злой окрик Андрея: "Выключи паранойю!"», «Мертвый гудок в трубке.
"Абонент недоступен".»
Она не помнила тот вечер. Он помнил его слишком хорошо, слишком
настойчиво. А теперь... оборвал ее на самом страшном и выключил телефон.
Совпадение? Как и Семен, работающий у нее после исчезновения Марины?
Лена закрыла лицо руками. Холодный ужас, липкий и неумолимый,
пополз по спине. Она была не просто в замешательстве. Она была одна. Одна
посреди лжи, которую не могла распознать. Одна с подозрениями против
человека, которого любила. Одна с осознанием, что рядом с ней, под личиной
водителя, может находиться тот, кто видел Марину последним. И что ее
собственный парень... что-то скрывает. Что-то очень страшное.
Запотевшее стекло машины затянул первый дождь. Капли стекали по
стеклу, как слезы. Лена вздрогнула от внезапного стука по крыше – просто
крупная капля. Сердце бешено заколотилось. "Время у нас не просто на
исходе. Оно, возможно, уже вышло..." – эхом прозвучали в голове слова
Чебова. Для Марины – вышло? А для нее, Лены, оно только начало свой
страшный, неумолимый отсчет?
Лена резко вставила ключ в замок зажигания. Рука дрожала. Она не
могла просто сидеть здесь. Но куда ехать? Домой? К Андрею? Каждое место
казалось ловушкой. Она была загнана в угол собственной жизнью, и стены
этого угла были сложены из обмана и страха. Звук мотора, обычно
успокаивающий, сейчас резал слух. Лена вытерла ладонью запотевшее стекло,
глядя в мокрую, темнеющую улицу. Куда? Ответа не было. Была только
нарастающая паника и леденящая душу мысль: Кому теперь можно верить?
4?
Олег подошел к Яне сзади обнял и поцеловал, его руки спустились на
ее живот.
- Любимый, остановись, не время для десерта, я накрыла на стол, давай
выпьем.
- Яна, а может всё-таки с десерта? - он развернул ее, улыбнулся и еще раз
поцеловал.
- Нет, нет, всему свое время, иди к столу и налей себе вина.
Олег сел за стол и налил вино в два бокала. Яна села напротив и
отодвинула свой бокал.
- Нет любимый, неужели ты забыл, что алкоголь теперь мне
противопоказан? Я ношу под сердцем нашего ребенка, налей мне сока.
Олег смотрел на Яну и не мог оторваться, она выглядела
сногсшибательно в новом черном платье. Он заметил, что над своей прической
она трудилась очень долго и не менее долго над своим макияжем.
- Я хочу выпить за нас, за нашу семью, за наше счастье и нашу любовь. - он
поднял бокал, а после сказанных слов выпил его залпом. Олег присел за
стол и взял в руку вилку, внезапно он почувствовал себя плохо, уперся
обеими руками на стол и попытался встать, но ничего не вышло.
- Яна, мне плохо, помоги.
- Скоро тебе будет хорошо, не переживай. - она спокойно смотрела на
своего возлюбленного и отпила еще глоток сока.
Олег пришел в себя от потока холодной воды в лицо. В глазах все
двоилось. Спустя время зрение вернулось к нему, и он сумел рассмотреть
темный подвал своей дачи. Когда попытался встать, понял, что прикован к
стулу, руки и ноги были сильно перевязаны скотчем. За спиной он услышал
голоса, но не мог разобрать, о чем говорят.
- Кто здесь? Что вам от меня надо? У меня много денег, я дам вам сколько
захотите, только отпустите меня. Пожалуйста. - он заплакал.
Спустя мгновенье он увидел перед собой своего заместителя, который
еще не давно на свадьбе был свидетелем. Николай просто стоял и молча
смотрел на испуганного друга, на его лице появилась улыбка.
- Это что шутка такая? Если да, то она ужасная, поверь, я уволю тебя за
такое. - Он услышал, что за спиной есть еще люди.
- Сегодня утром, ты сказал, что это твой лучший день, так вот, ты ошибся,
знакомый женский голос, он узнал его это Яна. - Это мой лучший день, день
возмездия и справедливого наказания. Наверное, ты сейчас думаешь за что
и почему? Ты ведь помнишь Швецова Сергея Семеновича, он мой отец, моя
фамилия от мамы. Ты убил его, уничтожил его бизнес и думал, что вот так
тебе все сойдет с рук?
- Прости... - Он не успел договорить, сзади последовал сильный удар по
голове, от которого Олег отключился.
- Семен, ты привез то, о чем я тебя просила?
- Я хотел, как раз сказать, что мне не удалось купить инсулин.
- Ты что больной и как ты собираешься его убивать? Коля и кого ты нашел
для дела? Он даже с простой вещью не смог справиться?
- Яна Сергеевна, я сейчас вас отвезу, а потом вернусь и все доделаю, даже
если он очнется, то его никто не услышит.
- Я тебе уже не доверяю, поехали вместе в аптеку и вместе вернемся сюда.
Коля, как и договаривались, отгони и избавься от нашего Мерседеса.
Встретимся с тобой на заправке, как договаривались.
- А я с твоим супер «надежным» дружком поеду на его Мазде.
5.
Марина лежала на холодном полу, все тело болело и ныло. Она то и дело
то приходила в себя, то отключалась от слабости. Время запутало ее как
мошенник с наперстками, еще секунду назад была уверенность, что под
средним наперстком горошина, что все было под контролем, уверенность,
которая меняется на разочарование и рушит надежду - её там нет. В те не
долгие моменты, когда она была в себе, пыталась понять сколько прошло
время с того момента, как она попалась в руки ублюдка. Иногда ей снились
сны, они все были одинаковыми, будто ей удается встать и оглядеться, будто
снова силы пришли к ней и вот люк, который ведет к свободе. Она взбирается
по грязной ржавой лестнице вверх, а потом переводит взгляд вниз и видит
себя, она продолжает лежать на полу, она не дышит.
Мысли о смерти перестали ее пугать, она готова умереть, она больше не
хочет биться за жизнь, жадно глотать этот спертый, тяжелый воздух.
6.
Здоровяк проснулся в своей машине на обочине дороги, он закурил и в
этот момент твердо решил уйти из этой жизни, она больше не радовала его.
Смерть даст ему победу над жизнью, которую он так ненавидел. Которая
причиняла каждый день только боль, сильную головную боль. Вот и сейчас
наступили сильнейшие спазмы в висках, то чувство, будто кто-то вставил
голову в огромные тиски и медленно их сдавливает, боль разрывала его на
части. Боль была сильнее этого мощного монстра, сильнее его сознания. Он
протянул руку к бардачку и нащупал «Фентанил», эти сильные таблетки
снимали боль, но с каждым разом эффект длился все меньше.
- Нет, не ты меня заберешь, я сам уйду. Я победитель, а не жертва, я, я, я. -
он кричал и с силой бил в руль. - Ты никто, никто...
Сильный дождь стучал по крыше автомобиля и лобовому стеклу, от чего
боль нарастала сильнее. Резко повернув ключ в замке зажигания, автомобиль
стремительно начал набирать скорость. Даже с выключенными фарами дорога
хорошо просматривалась, полосы разметки светились в ночи. Он искал
встречный автомобиль. Он искал смерть.
- Ты можешь ехать быстрее? Или боишься?
- Я не боюсь и в отличии от вас настолько уверен в себе за рулем, что
никогда не пристегиваюсь. - Семен снова перевел взгляд на лобовое стекло
и в тут же крикнул: «Держись». Он в последний момент увидел на своей
полосе машину, которая ехала ему в лоб по его полосе, резко дернул руль
вправо. Лязг тормозов. Неровное покрытие обочины, заставляющее
машину взлетать и снова приземляться. Эти несколько секунд длились
целую вечность. Яна не сумела даже ухватиться за ручку двери, она
закрыла глаза и спустя несколько секунд почувствовала удар в лицо.
Мазда, с выключенными фарами, резко остановилась. Из нее вышел
здоровяк и направился к машине, шел зверь тихо, не торопясь, будто
переживая, что может кого-то вспугнуть, то и дело оглядываясь по сторонам.
Поравнявшись с автомобилем, он оценил его состояние, левая сторона
которой была жутко измятой, не подходя к машине, можно было понять, что
дерево полностью в салоне автомобиля на месте водителя. Жалости к
водителю не было, он сильно жалел, что сам остался жив. Он подошел ближе,
снова остановился и начал прислушиваться, резко дергая из стороны в сторону
своей головой на любой звук. На пассажирском сиденье увидел блондинку,
которая в неестественной позе лежала на ремне, напротив нее висела вся в
крови подушка безопасности.
Боль так же внезапно покинула здоровяка, как и началась. Звон в ушах
сменился тишиной ночи, боль, которая недавно сдавливала его виски и рвала
на куски, исчезла с лязгом тормозов автомобиля. Быть может и не таблетки
совсем помогли, а смерть чужаков, которые унесли боль с собой в царство
мертвых. Он упал на колени и поднял голову вверх, дождь бил его в лицо
крупными, холодными каплями, а из ноздрей сильным дыханием
выдавливались мощным потоком струи пара, как у крупного быка перед
битвой. Прям у его головы свисала рука мертвого водителя из разбитого окна,
Гарри опустил голову и прижался лицом к руке. Зверь вспомнил каждую
жертву, ведь вместе с их последним вздохом боль всегда покидала его надолго,
только сейчас он понял, что есть выбор: умереть или убить. Вчера ему
напомнила жертва, что уходить не время, что нужно продержаться еще два
года. Ей надо верить, ее надо слушать, она ему нужна, ему пора к ней.
Он осмотрелся и только сейчас обратил внимание, что разбитый
автомобиль, точно такой же марки и модели как у него. В голове созрела идея
сменить номера автомобиля, потом сжечь эту Мазду с водителем, забравшим
его боль. Яна начала приходить в себя, она почувствовала вкус соленой крови
во рту и сильную боль во всем теле, особенно в области головы. Попытки
отстегнуть ремень ничего не принесли. Слева от себя вместо Семена увидела
дерево, оно было в нескольких сантиметров от нее. Голова сильно кружилась,
а боль и слабость снова погрузили ее в бессознательность.
Когда здоровяк вернулся к разбитой машине со своими номерами,
обратил внимание, что блондинка на пассажирском сидении поменяла позу.
Он протянул свою большую мощную руку к ее шее и нащупал пульс. От этого
его лицо надело маску разочарования, ей не повезло как ему, она тоже выжила,
теперь ему надо помочь ей уйти из этого мира, но не сейчас, сейчас не время,
сейчас еще не пришла боль, которую она заберет с собой. Отверткой, которой
сменил номера, сильным ударом пробил бензобак, в салоне авто нашел пустой
стакан из-под кофе и наполнил его бензином. Затем облил задний диван и
закурил. Дождь постепенно уменьшался, но все равно, то и дело предпринимал
попытку потушить сигарету и остановить зверя, противостояние зла и добра,
в котором темная сторона сейчас была сильнее, все тщетно. Докурив, мокрый
от дождя здоровяк, решил бросить окурок в салон, но в этот момент пришла в
себя блондинка, она начала стонать и тихо просить о помощи и напомнила тем
самым о себе.
6.
Ранним утром Чебов сидел на кухне за столом и пил кофе, в этот момент Алла
— его жена, без остановки ругалась и казалось, что это никогда не закончится.
Он смотрел на ее хрупкое тело и думал, разве мог он тогда, десять лет назад
представить, что она может без остановки его пилить, представить ту
улыбающуюся, позитивную девушку теперь с вечным недовольством на лице.
За эти годы она нисколько не изменилась, все та же хрупкая не высокого роста
девушка, единственное что менялось из года в год, это ее прическа. Сейчас она
выглядела немного смешно в коротком халате, из-за больших домашних
тапочек на маленьких ступнях и угрюмого выражения лица. Она бросила
тарелку на стол с горячим омлетом, села напротив, поправила черные волосы
за ухо и замолчала, а когда их глаза встретились - продолжила свой скандал.
Чебов не вслушивался в ее слова, он понимал смысл и к тому же, все одно и
тоже на протяжении этого месяца, опять про этот отпуск. А ведь если бы не
проблема отпуска, то Алла все-равно нашла бы другую тему для скандала,
уборку, нехватку внимания или еще что-нибудь, разницы нет. Просто за все
эти годы она привыкла возмущаться и теперь с этим ничего не поделать.
Остановить ее на пике та ошибка, которую он уже не совершает, ей надо
высказаться и после этого она обязательно успокоится на какое-то время.
Трель недовольной жены остановил телефон.
- Алло. - Его лицо становилось все напряжённее, - Нашли машину? Ты в
этом точно уверен? - Он отодвинул от себя чашку с недопитым кофе. - Он
сгорел? То есть наш Чикатило сгорел в ней, что еще? Ладно я выезжаю.
- Алла, хватит визжать, поедем, не переживай! - Он сильно чмокнул свою
жену, взял портфель и хлопнул дверью.
Алла сидела ошарашенной еще минуту, потом пододвинула тарелку с
омлетом к себе.
- Отлично, поем и пойду куплю себе новый купальник, или два, нет надо
три, а то все фотографии будут одинаковые, нечего в инстграм будет
запостить. Да, работает все-таки бабская истерика на мужиков, мама была
права.
Марина проснулась от того, что услышала как открывается дверь
гаража. Мысленно она была готова умереть, а не продолжать быть здесь и
длительно ждать неизвестно чего. Открылась крышка люка, сверху показалась
девушка, которую силой толкнули вниз, и она упала на пол. Люк закрылась.
Девушка стонала от боли, ее лицо было в крови. Она попыталась встать, но
ничего не вышло. Марина подошла и помогла ей сесть на матрас.
- Ты кто и как тебя зовут, - хотя она понимала, что это новая жертва.
- Отстань от меня, где я?
- Я не знаю где мы, но это подвал гаража. Успокойся, нам отсюда не
выбраться. Ты жертва психического ублюдка как я. Просто смирись с тем,
что мы умрем.
- Я не хочу умирать. Истерично закричала новая жертва.
Марина вспомнила, что не так давно читала, что в России за год
пропадают без вести в среднем сто двадцать тысяч человек в год. Теперь и они
в этой страшной статистике. Ей было жалко эту девушку, но с другой стороны
теперь она не одна, так будет легче и не так страшно.
- На попей. - Марина протянула бутылку воды незнакомке.Она протянула
руку и жадно отпила несколько глотков воды.
- Я так же как и ты стала жертвой этого маньяка и здесь уже второй день.
Выбраться невозможно, люк закрыт с обратной стороны. Похоже, мы
умрем в этом вонючем подвале.
Яна плакала и кричала, Марина смотрела на нее со спокойствием, свои
слезы уже закончились.
- Можешь не кричать, я уже пыталась, нас никто не услышит.
Марина попыталась рассмотреть лицо Яны на сколько позволяла
тусклая лампа, оно было опухшим, под глазами были ссадины, кисти рук были
с ожогами. Марина намочила водой тряпку и протянула ее Яне, что бы та
вымыла лицо от крови.
- Ты вся в крови, вот возьми и попытайся вытереть лицо. Что с тобой
произошло?
- Я попала в аварию со своим водителем. Я выжила, а он нет. Но теперь я
не знаю кому из нас больше повезло.
Было видно, что вытирать лицо ей было больно. Все это время,
Марине казалось, что она знает эту девушку и только сейчас, когда немного
удалось вытереть кровь с лица, она ее узнала, это Яна с Ютранс, заместитель
директора.
- Я тебя узнала, мы работаем в одной компании, я Марина, из твоего отдела,
ты узнала меня?
- Нет, но возможно я тебя видела. - Яна еще раз внимательно присмотрелась
в лицо девушки.
Лена вошла в лифт бизнес центра, следом за ней успел вбежать в него
Николай, заместитель генерального директора. Он окинул ее взглядом, сухо
поздоровался и отвернулся лицом к дверям. Впервые она увидела его в таком
состоянии, было видно, что на нем нет лица, такое чувство будто он не спал
целую неделю, хотя вчера утром он светился от счастья, стоя радом с
генеральным. Он быстрым шагом устремился в кабинет директора и
захлопнул дверь. Там он находился не более пяти минут, потом вышел из
офиса.
Лена заварила кофе и в очередной раз позвонила Марине, ее телефон
по-прежнему был выключен. В сумке она нашла визитку полицейского Чебова
и решила ему позвонить, чтобы узнать есть ли какие новости о подруге, но он
не отвечал.
Чебов приехал на место происшествия и сразу отправился к
автомобилю, его осматривал эксперт. Мазда, или то что от нее осталось
выгорела практически полностью. Морда автомобиля со стороны водителя
практически отсутствовала, она буд-то вросла в сгоревшее дерево. В кармане
звонил мобильный, но сейчас было не до него.
- Ну и что тут произошло? Банальная авария? - Чебов подкурил сигарету и
пристально смотрел на эксперта, который только что осмотрел машину.
- Ну, я уверен на девяносто процентов, что машине помогли сгореть. В
бензобаке снизу я нашел пробоину, ее сделали чем-то острым, что-то типа
шила или отвертки. Есть еще один нюанс, в машине еще кто-то был,
сработала подушка безопасности пассажира, но труп у нас один —
водитель.
- Ладно, не буду мешать, надо выяснить теперь всю информацию по
машине, как закончишь позвони мне. - Чебов направился к автомобилю
ДПС.
У обочины остановился черный Форд Фокус следственного комитета.
Из него вышел высокий стройный мужчина в деловом костюме. Он
направился к сотруднику ППС, который стоял у ограждения, что-то спросил,
оба они посмотрели на Чебова.
- Добрый день, - следователь протянул руку Чебову, - Козлов Анатолий
Сергеевич, вы тут ответственный?
- Да, добрый. Следователь МВД Александр Чебов.
- Введите меня кратко в курс дела.
- Ну пока рано говорить, мы разыскиваем некого Кочеткова Анатолия за
похищение, ранее судимого по сто пятой. Судя по государственным
номерным знакам это та машина, ну и наверное это он. Труп уже увезли в
морг. На этой мазде он скрылся с девушкой.
- Кто сообщил о пожаре?
- Сотрудники АЗС, они увидели дым и позвонили на 112.
Их разговор перебил сотрудник ГИБДД.
- Я извиняюсь, что перебил, но мне передали информацию про автомобиль.
Государственный номер не соответствует винномеру. Собственник
автомобиля Стёпин Семен Сергеевич восьмидесятого года рождения.
Машину он поставил на учет два дня назад. Вот, я записал все его данные
на лист бумаги. И еще, приехал эвакуатор, мы снимаем оцепление и
уезжаем.
- Да конечно, спасибо. - Чебов протянул руку, чтобы взять листок, но его
опередил Козлов.
- Александр, давайте я возьму, вы можете пока сфотографировать листок и
выяснить, кто этот человек. Я надеюсь вы отправили оперов на АЗС
выяснить, что они видели или слышали, а так же изъять видеозапись, может
там будет что-то интересное. И еще, вот моя визитка, сегодня к пяти дня
жду вас у себя с полной информацией и рапортом. А я пока пойду к
эксперту.
У Чебова снова зазвонил телефон, на этот раз это был начальник
седствия Спиридонов.
- Да, Александр Валерьевич... - он внимательно слушал своего начальника,
- О, а это уже интересно. Да я все понял.
Спиридонов на ватсап скинул копию водительского удостоверения
Степина, он сразу узнал его, это был тот, который последним общался с
пропавшей Мариной перед ее похищением.
На АЗС опер Исаенков просмотрел видеозаписи с наружних камер
видеонаблюдения и ничего интересного не увидел, кроме Мерседеса
припаркованного за заправкой. Машина простояла до того момента, когда
заправщик увидел вдали огонь. Водитель мерседеса каждые двадцать минут
выходил из автомобиля курил и звонил по мобильному. Из-за дождя, не
удалось рассмотреть проезжающие автомобили по шоссе, не смотря на то, что
их было не так уж много. Он скинул запись на флешку и позвонил Чебову.
- Саша, на видео нихрена интересного, на заправку эта мазда не
заезжала и вообще не видно кто проезжал мимо. Из странного только
припаркованный мерс, водитель которого видно кого-то ждал и не дождался.
Курил там как паровоз и кому-то названивал. - он выслушал собеседника и
продолжил — Окей, забираю видео и еду в отдел, там увидимся.
Чебов направился в «Ютранс», надо было выяснить хоть что-то про
Стёпина. По дороге в машине он набрал Лену и уточнил этаж офиса.
- Я нашел водителя Степина, правда он сейчас мертв, и уже ничего не
расскажет про твою подругу.
- Мертв?
- Да, ДТП. В машине с ним кто-то был, я надеюсь, что это была
Марина. Но мы ее не нашли. Вот посмотри – он протянул ей телефон, в
котором открыл фото водительского удостоверения Степина. – Это же он?
- Да, это он.
- Как пройти к твоему директору?
- Никак, его нет, он уехал с женой в отпуск, если я не ошибаюсь вчера
вечером. Где марина, ее телефон не отвечает. Может она доехала с кем-то
домой?
- Этого я пока не знаю, с кем еще можно из руководства поговорить?
- Не с кем, был заместитель директора, но он пару часов назад уехал.
И я не знаю куда. - Лена вспомнила вчерашний разговор Степина с Яной. –
Вчера я слышала, что он должен был ночью встретиться с женой директора. У
них был странный разговор, я думаю у них интрижка. Она сказала ему купить
телефон и новую симку. Вот ее номер телефона.
Чебов набрал ее номер, но без ответа.
- Телефон выключен.
7других первый вариант, ониже семь лиц тьмы
© Copyright: Юрий Гроен, 2017
Свидетельство о публикации №217042500668
Свидетельство о публикации №217042500668
Рецензии