Безотцовщина

 ЭТО МОИ РОДИТЕЛИ. СЕЙЧАС ОНИ НАВСЕГДА ОСТАЛИСЬ ТОЛЬКО В МОЕЙ ПАМЯТИ. ОТЦУ БЫЛО ВСЕГО 37 ЛЕТ КОГДА В БОЯХ ПОД РЖЕВОМ В АПРЕЛЕ 1942 ГОДА ОН "ПРОПАЛ" БЕЗ ВЕСТИ И НАВСЕГДА ОСТАЛСЯ 37 - МИ ЛЕТНИМ... В КАЖДОМ СВОЁМ ПИСЬМЕ ОН ПРОСИЛ МАМУ ОБНЯТЬ И ПОЦЕЛОВАТЬ НАС С БРАТОМ ЗА НЕГО...

                ***

В 1941 году, сразу после начала войны, отец ушёл на фронт, а нас с мамой и младшим братом он отвёз к своим родителям в деревню Горки в Ярославской области.
Письма от отца приходили редко, а с апреля 1942 года писем от отца совсем не стало. Мама пишет запросы во все инстанции. Ответов нет.

Мы живём на иждивении отцовых родителей, которые живут очень бедно. Начинаются внутрисемейные раздоры и мама решает уехать на свою родину, где у неё были две родных тётки. Мы переезжаем к родственникам в Сталинградскую область, сначала в  станицу Алексеевскую, а затем в хутор Помалинский. Мне 5 лет брату 3. Мама работает учителем в хуторской начальной школе. Через год маму переводят на работу в хутор Чечёры. Мама получает извещение о том, что в боях под городом Ржевом наш отец «пропал без вести».

И с той поры началась для нас беспросветная жизнь военной и, а затем и  послевоенной БЕЗОТЦОВЩИНЫ. Питаемся дубовыми желудями, конским щавелем и иногда удаётся полакомиться подсолнечными выжимками, которые все называли макухой. Постоянно хочется есть.

Зимой в убогой хате холодно, мы с братом лежим на нетопленой русской печи, кутаясь в какие - то лохмотья. Мама иногда приносит с колхозного скотного двора охобку соломенных объедков для топки, которые быстро сгорают, не успев прогреть холодную печь. Ночью мама готовится к урокам при едва горящей коптилке сделанной из латунной гильзы с фитилём из солдатской шинели и заправленной  бензином с солью. В комнате постоянно стоит запах бензина и копоти. На хуторе не раз были случаи пожаров, когда бензин коптилок воспламенялся.

Все военные зимы в моей детской памяти остались как холодные,  голодные и тёмные. Но с наступлением весенней оттепели мы оживали.

Летом жить было легче… мы отогревались на солнце, оживала вся природа – появлялась зелёная трава, буйным цветом начинали цвести сады. Вместе с друзьями  мы лазили по садам и огородам, чтобы чем - то утолить свой голод, ходили на поле собирать колосья пшеницы, оставшиеся после осенней уборки, а осенью воровали арбузы с колхозной бахчи. Всё лето бегали босиком так, что от грязи и воды  икры ног покрывались зудящими язвами – ципками. Особое удовольствие доставляло нам катание на проходящих на фронт машинах, когда они на подъёмах замедляли скорость и тогда можно было сзади, зацепиться за борт или буксирный крюк.

Любили ходить купаться на Хопёр, где часами грелись, лёжа на горячем речном песке, слушая крики чибисов и любуясь бездонной лазурью голубого неба.
В начале мая 1945 года пришла радостная весть об окончании войны. Радости не было предела, мы с братом и наши друзья, хуторские мальчишки, бегали по улице от дома к дому, барабаня в пустые кастрюли, и громко кричали –УРА!  МЫ ПОБЕДИЛИ! ВОЙНА ЗАКОНЧИЛАСЬ!


 Начали возвращаться с фронта отцы наших друзей, привозя им чемоданы трофейных подарков и угощений. Нам же ждать было некого… Помню как при попытке зацепиться за проезжающую телегу, сидящая в ней женщина, стегнув кнутом свою лошадь, с укором крикнула нам с братом бежавшим за телегой  - КНУТА ВАМ ХОРОШЕГО НАДО, БЕСПРИЗОРНАЯ БЕЗОТЦОВЩИНА.

Эти слова больно тогда резанули меня и на всю жизнь оставили в моей памяти свой глубокий неизгладимый след… Всю горечь военной и послевоенной БЕЗОТЦОВЩИНЫ нам пришлось хлебнуть ПОЛНОЙ МЕРОЙ. Послевоенные годы были очень трудными. Многие люди пухли от голода и умирали, спасаясь от голода, началась миграция населения из наших краёв на восток, в более благополучные среднеазиатские республики: Казахстан и Узбекистан. 

В 1946 году мы с мамой переезжаем в хутор Аникеевский, а на следующий год в хутор Филоновский, где мама устроилась на работу в детский дом, куда приняли и нас с братом. Теперь нас кормят и одевают, у нас есть место в большой комнате детдомовского общежития и своя кровать с постелью сильно пахнущей хлоркой. В комнате много ребят – сирот, у которых во время войны погибли родители. Железные кровати плотно сдвинуты. После отбоя, когда уходил воспитатель, начиналась весёлая свалка: мы бегали по кроватям и колотили друг друга подушками, вытрясая из них всё содержимое. Кормили нас сносно, к чаю давали кусочек белого хлеба.

Однако ребята постарше, угрожая расправой, заставляли нас, младших, белый кусок выносить и отдавать им. Все старшие ребята, тайком от воспитателей, курили  и заставляли нас собирать на улицах им окурки.
 Днём мы имели возможность видеться с мамой. Она плакала и говорила нам, что решила забрать нас из детского дома и вместе с нами уехать в Казахстан, где нет голода.

Ещё работая в хуторе Аникеевском, с мамой познакомился вернувшийся с фронта к своим родителям молодой бравый лейтенант, Блазнин Василий Васильевич. Они договорились, что он поедет в Казахстан, и когда устроится там на работу и получит жильё, пришлёт нам вызов. И вызов, наконец, пришёл.   

На восток ехало очень много голодного люда, пассажирских поездов не хватало и для перевозки людей использовались товарные вагоны – теплушки, этот  товарный поезд почему то называли «пятьсот весёлым». Переполненные вагоны не вмещали всех желающих и люди ехали на крышах вагонов и тормозных площадках. Все вокзалы были забиты толпами людей с узлами и чемоданами. Особенно много было женщин с детьми.

Появилось большое число воровских банд. Воровство было массовым. То и дело было слышно, что у кого - то украли все вещи или вытащили последние деньги. Взрослые рассказывали, что особенно свирепствовали на вокзалах воровские банды «чёрной кошки» и «золотой ленты».
 
До своей станции в Осакаровском районе Казахстана, мы ехали более десяти суток с многочисленными пересадками, то на пассажирских, то на товарных поездах. Каждый раз во время пересадок, для компостирования билетов необходимо было всем пройти санобработку: прожарить одежду от кровососущих и помыться. Мне было уже десять лет и я хорошо помню, как пренебрегая всеми гендерными особенностями и физиологическими различиями, в железнодорожных банях спокойно мылись вместе, не обращая внимания друг на друга, взрослые истощённые голые мужчины, женщины и дети.
И никто при этом не испытывал ни малейшего смущения и угрызения совести...

В вагонах не было свободного места, на всех нижних полках вплотную друг к другу сидели люди, на верхних полках вместе с узлами и чемоданами лежали малые дети. Все багажные полки были заняты вещами. Проходы были заставлены громоздкими баулами, на которых сидели их владельцы. Ночью взрослые дремали сидя, приглядывая за своими вещами. Вещи воровали чаще всего ночью. Днём я не мог сидеть на одном месте и пробирался в прокуренный тамбур, где ехала в основном воровская шпана.

Все двери в тамбуре были открыты настежь и я на ходу вылезал на крышу вагона, где ехали, небольшими группами странствующие беспризорники, оборванные и грязные от паровозной копоти. Они бегали по крышам вагонов, общаясь друг с другом и обмениваясь своей добычей. Мне почему то хотелось, чтобы они принимали меня за «своего» и сидя в сторонке от них, я слышал как они на воровском жаргоне, выразительно украшенном руладами российского мата, обсуждали свои воровские похождения.

 Подражая им, я тоже бегал вдоль всего состава мчащегося поезда, перепрыгивая с вагона на вагон, пытаясь этим привлечь их внимание. Но они не замечали меня. Видимо, для них это было только прозаической обыденностью. Их безразличие ко мне свидетельствовало о том, что они не признавали меня «своим».
И как я теперь понимаю, это было наивное мальчишеское влечение к отчаянным и рискованным приключениям и романтике дальних странствий, но которое иногда и сейчас всё ещё кружит мне голову и не даёт покоя…    

                ***

Продолжение в рассказе "Отчим".

http://www.proza.ru/2017/05/04/1422


               


Рецензии