Маленький человек

День для Пузырькова не задался с самого утра, погода навевала грусть и тоску. Небо заволокло серостью. Мелкий моросящий дождь, который  вовсе нельзя было назвать дождём. Скорее мрачной моросью, сыпавшейся с неба мелкими, холодными каплями; беспросветным настроением для Ивана Ивановича. Всё для него было негодно и омерзительно.

Был он не первой молодости, предпенсионного возраста. Не выразительной внешности, с сединой на висках, редкие усики, из-под носа картошкой, свисали над полными губами. Зелёные  глаза,  с потухшим взглядом, смотрели с растерянностью и определённой грустью. Был скромен. Где бы он ни появлялся, всегда держался в сторонке, и это приводило лишь к тому, что его присутствие было незамеченным. До тех пор пока он, прикрыв ладошкой рот, прокашлявшись, пытался вступить в разговор. Что приводило людей в некоторое недоумение и неловкость. Выслушав его полушёпот, кивали головой в согласии, и тут же продолжали беседу, игнорируя его. Мужчину огорчало такое отношение к себе безмерно и навивало мысль о ненужности, никчёмности, лишним в этой жизни. Видя и ощущая беспросветность и равнодушие, он замкнулся в себе.

Одетый в брезентовый плащ, капюшон которого нависал  над бровями, прикрывая лицо от неприятной мороси. Присел на скамейку, стоявшую возле подъезда; обнял сучковатую палку метлы, уставился на кучу собранных им только что листьев,  вспоминал то, что произошло в его жизни и изменило её.

После сокращения персонала произошедшего в конторе, в которой проработал двадцать лет, оказался на улице. Неожиданно для него стал ненужным и обречённым на  невостребованность в его услугах. Именно в услугах, как выразился главбух Филипп Филимонович.

Как в то роковое утро, переступил порог конторы, его встретила секретарша Настя, прижимая стопку бумаг к груди и с сочувствием глядя ему в глаза, сообщила пренеприятнейшую, для него весть, о том, что его ждёт Негодуев. К которому он незамедлительно и прошёл.

– Здравствуйте, Филипп Филимонович.

В нерешительности прикрыл дверь,  сам же остался стоять возле неё, в ожидании, что на него обратят внимание и, в конце концов, пригласят пройти.

– Здравствуйте, Пузырьков, – и не глядя на него, перекладывая бумаги с места на место, сообщил:

– Иван Иванович, хочу вас уведомить, что наша контора не нуждается в ваших услугах.

– Но, как же Фил…

– Прошу вас пройти в отдел кадров, приказ об увольнении уже там…

После двухнедельной отработки, оказался за воротами некой конторы. После продолжительных поисков нового места среди таких как он бухгалтеров, и не найдя желаемого, отчаялся.

На помощь пришёл сосед, работающий в ЖЕУ слесарем. Зашёл как-то к нему починить кран. Разговорились. Оказалось, есть вакансия – дворника…

А ведь он был неплохим бухгалтером, но, по его мнению,  никто этого не ценил, хотя поручали самые сложные операции в бух учёте.

Как каждое утро, появляясь в конторе и идя по коридору, встречаясь с Негодуевым, за что ему было неловко, чуть ли не кланялся тому в приветствии. Пытаясь с ним поздороваться, но, как всегда, волнение играло с ним плохую шутку. Горло пересыхало. И приходилось прокашляться, прежде чем сказать хоть одно слово. Но Филиппу Филимоновичу было на это наплевать и он, не взглянув на него, уходил к себе в кабинет. Но, всё же, иногда главбух снисходил до своего подчинённого.  Приветствовал, одаривал невидящим взглядом или смотрел в сторону, чуть выше его уха, пренебрежительно махнув головой и в тот же миг, отвернувшись, уходил. Но и этому он был рад.

Но больше всего его огорчала то, что сослуживицы, сидящие с ним в одном кабинете, друг к другу лицом и при этом умудрялись не замечать его присутствия.
В один момент он решил показать, что и он чего-то стоит в обществе. И они ещё пожалеют, что не замечали его уникальности и прелестной внешности.

*Вспомнив эту историю, Иван Иванович тяжело вздохнул. Ещё больше сгорбился, лбом упёрся в палку метлы.

В выходной день, посетив местный вещевой рынок,  обойдя ряды несколько раз он, в конце концов, нашёл то, что искал. Подойдя к прилавку, он долго смотрел на "Косуху" чёрного цвета с металлическими заклёпками и замками. Продавщица, видя его нерешительность, спросила:

–Мужчина, вам  подать курточку? Или вы ещё не определились. Какую желаете примерить?

На что он ответил, прокашлявшись в кулак, и ткнув в сторону куртки пальцем:

– Мне вот эту покажите…

Продавщица в ту же минуту, полкой с крючком на конце, сняла "Косуху", бросила на прилавок.

– Эту что ли? – в её голосе слышалось удивление.

Дрожащими руками скинул с себя свою скромную, неопределённого цвета куртку, тут же влез в "Косуху".

– Ну, как? – спросил он, всё так же не глядя на продавщицу, – зеркало можно?

– Молодой человек, вы точно хотите эту куртку?

– Да!

"И, что она так удивляется?… могу себе позволить… в молодости не носил…"– подумал он тогда.

И тут же добавил:

– Зеркало будет или нет?

–Пренепременно, – пробурчала женщина, ставя перед ним зеркало. – Брать будете?

*Как же ему тогда нравился скрип застёгивающегося замочка на куртке. Музыка… – вспомнив, улыбнулся Иван Иванович.

– Заверните. Нет. В ней пойду. Сколько с меня?

–Три тысячи…

– Что? Три ты… А, была, не была.

Отсчитав нужную сумму и бросив деньги на прилавок, удалился. И тут услышал вдогонку:

– Во, даёт мужик… И на кой ему такая нужна? …брюки к ней надо другие… "Косуха" всё ж!

"Дура баба! Ничего не понимает…"

Как ни странно остался равнодушным к её словам. И был в довольстве от покупки, которую он считал, по-своему опять же уразумению, приятственной и подходящей под "не для чмошников". Засунув руки в карманы, он с гордым видом шёл по рынку. Как же ему нравилось, что наконец-то на него обратили внимание…

*Дальнейшее его просто возмутило, вскочил со скамейки. Выругался:

 – Стервы… бездушные…

В понедельник, придя в контору и  к своему сожалению никого, не встретив в  коридоре, в нерешительности замер возле двери своего кабинета. Но понимал, что долго так продолжаться не может. Пригладив редеющую шевелюру, помусляков палец,  провёл им по усикам и в следующий миг решительно распахнул дверь.

В кабинете, как всегда, женщины прихорашивались. Наводили красоту. На чуть примятых лицах сияло выражение-сама серьёзность. Как будто они выполняли особо важное, государственное дело. Но при этом хвастались, как провели время в выходные. Не обращая  внимание на него – стоявшего в дверях.

Видя такое равнодушие и безразличие к своей персоне, почувствовал не то что раздражённость или обиду - он был в панике. Неожиданно за ним захлопнулась дверь с таким грохотом, что все присутствующие вздрогнули.

Женщины  с возмущением смотрели, в ожидании оправданий за столь не обдуманный поступок. Который нарушил их идиллию.

– Приветствую, милые дамы…,– выкрикнул он.

Но видя, что дамы вовсе  не рады ему и не собираются здороваться, всё так, же смотрят на него и уже начинают поджимать только что улыбающиеся губки. Добавил: – Ну не сердитесь… сквозняк…

–Что ж вы так кричите, Иван Иванович… – сказала Вера Николаевна. В её глазах появилось удивление, – О-о, да вы, как  я погляжу, сегодня в обновке…

– И правда, – проговорила Зинаида Григорьевна, положив зеркальце в косметичку, которую незамедлительно спрятала в сумочку. – Прелестная курточка, Иван Иванович. Но я уже где-то видела точь в точь такую…

– Это "Косуха"… – почуяв, что его заметили, обратили внимание, решился на продолжение разговора.

Он даже почувствовал некую радость от того, что с ним заговорили и не только по бух учёту. Но радость была не продолжительна. Можно сказать - мимолётна. Дальнейшее его очень огорчило.

Глянув единожды на куртку и при этом не обратив никакого внимания на того кто в ней, Зинаида Григорьевна смотрела только на Веру Николаевну, которая так же как она не обращала внимание на него. Женщины обсуждали, где могли видеть такую куртку и где можно её приобрести, для своих сыновей, по более низкой цене…

*Иван Иванович вздохнул от таких нерадостных воспоминаний. Уселся на скамейку.

– Пузырьков, – вдруг услышал он, – не забудь убрать мусор в мешки и сложи на площадке возле мусорных ящиков. Скоро будет машина…

– Хорошо, Валентина Александровна,… – равнодушно ответил он.

– Пузырьков, не заболел ли ты? – женщина склонилась над мужчиной.

– Все хорошо, не беспокойтесь. Я всё успею…

– Ну, хорошо.

–Заботливая, – глядя вслед уходящей женщины, прошептал он и тут же вновь погрузился в воспоминания о прошедшей жизни.


И в детстве он был незаметным, тихим мальчиком, как во дворе своего дома, так и в садике. В то время, когда сверстники бегали, играли, дрались, рыдали, от обиды, размазывали по щекам катившиеся слёзы, вперемешку с соплями, он сидел  в песочнице, катал машинку или рисовал на асфальте разноцветными мелками, в полном одиночестве. А, если кто-то вдруг присоединялся к нему, то вскорости убегал, ища более весёлое занятие. Или компанию с кем можно было не только поиграть, но и подраться, в конце концов, что они и делали.

Воспитательница Ирина Николаевна и вовсе не раз забывала поднять его после дневного сна. Только нянечка, Мария Константиновна накрыв стол к полднику и усадив деток кушать, проходила в спальню. Где и обнаруживала  в кровати, мирно посапывающего, Ванечку.  Охая и ахая, будила его. Погладив по головке, торопливо одевала и тут же отправляла в туалет, проследив, чтобы он умылся, сопровождала к столу, где дети с удовольствием  уплетали булки с кефиром…

Пузырьков встал со скамейки и стал собирать  мусор,вперемешку с листвой в мешки. Но память рисовала картинки из прошлого.

Как в школе он был продолжением садиковского пребывания. Где его вновь и вновь игнорировали. Сидя за задней партой, за широкой спиной Вадьки Великанова, закрывающего его от глаз учительницы, он был часто ею незамеченным. Что приводило иногда её в волнение.

– А, где у нас Пузырьков?

Он тут же вскакивал.

– Надо тебя пересадить… – говорила она каждый раз, но всё оставалось по-прежнему.


Да и  привык он уже быть незаметным и радовался тому, что всё остаётся только на словах. Как же он гордился, что наконец-то окончил школу..Физкультура подвела. Троечка была выставлена и то по просьбе классного руководителя. Физрук категорически был против ставить четвёрку.

– Какая четвёрка, Валентина Петровна, у него двойка… Тройка и точка.

Это его радовало, ибо не хотел опозориться перед Катькой к которой у него появилось волнующее чувство-любовь. Но, как ни старался расположить её к себе, ничего не получилось. Девочка к нему относилась пренебрежительно. Лишь однажды она всё же обратила на него внимание и то тогда, когда он оказался лежащим перед ней. Сколько он тогда испытал неприятных чувств. И виной тому был всё тот же Вадька Великанов.

Это случилось в классе шестом. Был он тогда мал ростом, непослушные волосы неопределённого цвета, из-под которых торчали чуть заострённые уши, за которые его, иногда, называли Эльфом. Что его вовсе и не обижало. Зелёные, будто выгоревшие на солнышке, глаза смотрели на всех удивлённо и безразлично. Не понимая: "… почему к нему так все относятся?..." И это его волновало всю жизнь.

Только тогда в его взгляде появлялся таинственный огонёк, когда он видел Катьку. Была она, по его мнению, самой красивой девчонкой. Чего стоили ямочки на розовых щеках, когда она улыбалась или заразительно хохотала, при этом реснички, словно крылышки бабочки порхали  над василькового цвета глазами. При встрече с ней он просто не мог отвести от неё взгляда. Так и случилось по этой причине неловкое положение, в котором он оказался…

В тот день, когда засмотревшись на Катю, он не заметил, как Вадька, хитро улыбаясь, подставил ему подножку. Он упал к ногам девочки. Тишину тут же нарушил хохот. Ему тогда и так было неловко, стыдно, больно… оказаться лежащим на полу, перед всеми… перед Катей… его любимой…, подняв глаза на стоящую над девочку, он увидел, к своему ужасу, как она смеётся над ним вместе со всеми. Вскочил. Убежал…
После этого случая он сторонился не только мальчишек, но и девчонок.

*Иван Иванович сложив мусор в мешки, сел на скамейку. Задумчиво смотрел на, росшие в палисаднике, Ирисы.

В институте он был не самым отстающим студентом. Можно сказать, шёл по успеваемости в середнячках. Учился старательно бухгалтерскому делу. Ну, уж бухгалтером он станет и всем докажет свою уникальность и профессиональность.


"Они ещё побегают… большинство не пришло на лекцию" – думал он  тогда, склонившись над тетрадкой,  о сокурсниках.

И они бегали за ним. Выпрашивали списать конспекты, которые он вёл безотрывно и старательно. И он, конечно, давал. Чувствуя при этом свою значимость, которая заканчивалась, как только ему возвращали тетрадь. Сказав ему:

– Спасибо.

Тут же забывали о нём. Подшучивали. Но по большему счёту обходили стороной и в свою компанию не брали.

Девчонки и вовсе шептались, глядя на него:

– …кому такой нужен. Ни кожи, ни рожи…


Но самое обидное было для него то, что сказала мать. И это он пронёс через всю жизнь.

– … Это у него от нерешительности, – говорила мать отцу, как-то вечером сидя в кресле и с сожалением глядя на Ваню, – хорошо, что не идиот. Хотя, иногда, мне кажется…, – но увидев, как он в тот момент побледнел, замолчала…

*–Да, – думал Иван Иванович, – жизнь мимо прошла. А была ли? Может, существование…

Неожиданно острая боль пронзила грудь. Скрутила. Бросила на скамейку. Где он и ушёл незаметно из жизни, маленьким, ничем неприметным человеком.