Удар Головой

Я встретил Игоря в апреле восемьдесят девятого. Жизнь в третий раз казалась бесконечной. Первый раз это было после школы, второй — после института. Третий — когда я вернулся из армии.

Мы познакомились в военкомате. Два великовозрастных призывника без военной кафедры. Государство милостиво позволило нам доучиться, а потом предъявило счет. Я всегда подозревал, что мой долг родине сильно преувеличен. Полтора года экстремального туризма в ГДР — это был самый дорогой кредит в моей жизни.

Прошло тридцать лет, но армия до сих пор снится мне по ночам. В этих снах я пытаюсь доказать майору, что уже служил. Майор не верит. Я просыпаюсь в смертной тоске.

Нас постригли под ноль в Белой Церкви. Стояла классическая золотая осень. Желтые листья, безветрие и стадо бывших людей в серых шинелях на берегу озера. Мы казались себе тенями. Потом нас подняли по тревоге, погрузили в самолет и отправили в Тюрингию.

Веймар разлучил нас. Игоря увезли на север, я остался на юге. Он писал редко, но смешно. Материала хватало у обоих. Под конец службы Игорь замолчал. Я решил: встретимся дома.

Если вы не возвращались из армии или из тюрьмы, мне трудно объяснить это чувство. Мир снова распахнулся. Казалось, теперь-то он не захлопнется никогда.

Я позвонил ему спустя месяц. Искал работу, искал будущую жену, искал себя. — Это ты? — спросил я в трубку. — Вы куда звоните? — ответили на том конце. — Вспоминай, — сказал я, — с кем ты ломал сервелат руками в три часа ночи на киевском вокзале. Трубка молчала. — Игорь, ты почему на письма не отвечал? — Колька! — заорал он. — Ну ты гад!

Вечером мы встретились в «Якоре». В баре было накурено так, будто его не проветривали с момента нашего призыва. Официантки в тельняшках шныряли в табачном тумане. За стойкой стоял хмурый человек в засаленном кителе. — Хорошо, что мы не на флот попали, — заметил Игорь. — До сих пор бы лямку тянули. — Меня бы списали. У меня морская болезнь даже в ванне. — Тебя бы воспитывали, — резонно возразил Игорь.

Мы взяли триста грамм в мутном графине и пельмени сомнительного происхождения. Час ушел на армейские байки. Потом пошли в «Вечерние огни». Там было чище, играл саксофонист, и женщины пахли не только жареным луком.

На улицу вышли в полночь. Город тонул в весенней темени. Нам не было тридцати, и мир принадлежал нам — вместе с девчонками, метро и этим огромным небом.

Домой решили ехать на автобусе. Хотелось продлить вечер. У конечной тридцать четвертого стоял железный кассовый автомат. Билет стоил пять копеек. Кидаешь монету — получаешь талон. Игорь достал мелочь, но тут подкатил желтый «Икарус». — Занимай места! — крикнул Игорь. Я запрыгнул в салон. Двери лязгнули, автобус рванул с места. — Стой! — закричал я водителю. Водитель прибавил громкость. Юрий Антонов пел о том, что всё пройдет. — Остановите! — заорал я в окошко. — У меня там ребенок остался! Водитель ударил по тормозам так, что я прилип к лобовому стеклу. — Ты больной? — спросил он. Я выскочил на светофоре и побежал назад.

Игорь стоял у автомата. Он вел себя странно. Он размахивал руками и бил железный ящик — то справа, то слева. — Ты что делаешь? Игорь ударил ящик ногой. Ящик хрюкнул. Лампочка номинала замигала, как глаз подбитого боксера. — Ты уехал, — просопел Игорь, — а эта дрянь мне талонов не дала. — Брось, пойдем на метро. — Нет, — Игорь был неумолим. — Это вопрос принципа. Он снова пошел в атаку. Он бил ящик с упорством обманутого вкладчика. На третьем замахе из темноты вышли милиционер и двое дружинников. — Менты! — шепнул я. Игорь не слышал. Он нанес решающий удар ногой.

— И что? — спросил милиционер. — Дома тоже мебель крушишь? Игорь перестал бить автомат. — Дома, — выдохнул он, — у меня такого автомата нет. — Остряк, — констатировал мент. — Хулиган, шутник и пьяница. Три в одном. — Товарищ начальник, — начал я жалобно, — отпустите его. Мы день рождения отмечали. Мой. И его. В один день родились. Бывает же. — Бывает, — мент поправил фуражку. — В отделении разберемся. Зачем технику портил? — Он талоны не дает, — возразил Игорь. — Это потому, — наставительно сказал мент, — что ты головой не бился. Головой надо было. Глядишь, мозг бы на место встал. Дружинники противно захихикали. Мент явно вошел в раж. Он повторял «ударься головой» как священную мантру.

Медлить было нельзя. — Слушайте, — сказал я, — а если я ударюсь, отпустите? Мент замер. Дружинники перестали смеяться. — Бейся, — разрешил мент. — Посмотрим на твой мозг.

Я подошел к автомату. Вежливо отодвинул женщину, которая как раз пыталась купить талон. И с размаху приложился лбом о холодное железо. В голове щелкнуло. Резкость пропала, в ушах зашумело. Я обернулся. Они смотрели на меня в полной тишине. — Можно идти? — спросил я, разводя руками.

Мент молчал. На лице Игоря сияла идиотская улыбка. Я взял его под руку и быстро потащил в сторону метро. Дружинники нас не задерживали.

С тех пор прошло тридцать лет. Но чаще всего я вспоминаю ту женщину у автомата. Вы бы видели её лицо, когда я, приличный с виду человек, вдруг начал биться головой об кассу.