Рублёвка и мой выпускной
Смотрю. Платья, пиджачки — от Шанель, туфли — лубутены, бриллики — с ноготь мизинца, изумруды — с мою мизинечную фалангу. И сборы, мать моя женщина!.. Аж по три тысячи! И не деревянных, если кто подумал, а зелёных. За выпускной! За торжественное прощание с детством, которое, судя по ценнику, некоторые провели в филиале алмазного фонда.
А я тут недавно бурчала в Фейсбуке: заплатила как-то за платок 450 баксов. И ведь сама! Никто канатом не тянул, пистолет к виску не приставлял. Платок, якобы «вдохновлённый Шагалом», от одной местной «художницы». Да Шагал бы в гробу сел и закурил от стресса, увидев такое вдохновение! Ага, точно... Шедевр фейсбучного разлива.
Как-то в Фейсбуке всплыл статус Божены Рынски, тоже с Рублёвки, между прочим: «Друзья, посоветуйте: чем лучше чистить фамильное серебро? Моя служанка — сроду ничего тяжелее алюминиевой ложки в руках не держала».
Читаю — и уже вижу виллу в три этажа, кухню размером с мою иерусалимскую квартиру, только потолки повыше, мрамора побольше, а золота столько, что у Тутанхамона случился бы приступ зависти.
Хотя чего уж... плакаться. Гламур-мур-мур... У меня квартирка — 120 метров, нехилая, да и район приличный. По израильским меркам — всё путём. Как бы. Но до такого гламура мне отродясь не дотянуться, хоть серебра подкупила, служанка от социальной службы завелась...
Смотрела я на этот рублёвский выпускной, на сияющие физиономии, бриллиантовые россыпи, платья стоимостью в чью-то годовую зарплату — и вдруг вспомнила свой. Вернее, его отсутствие.
Не Шанель и не Картье. Не кортежи. Не лимузины с шампанским. Кома. Восьмая тбилисская больница. Шансов выжить почти не было. Врачи шептали родителям: «Готовьтесь...» А организм, видимо, обладал характером не менее скверным, чем его хозяйка. Собрал последние силы и заявил: «Не дождётесь!» И ведь не дождались. Выжила. Всем смертям назло.
Мои одноклассники — настоящие други, не чета нынешним виртуальным «друзьям», которым даже лайки поставить жалко, не говоря о сердечках — решили: пока она в больнице, выпускного не будет. И не было. Они сидели рядом. Шутили. Приносили яблоки, доставали дефицитные летом апельсины. Один даже запел. Фальшиво, зато от души. Цветов было столько, что я, увидев эту оранжерею, подумала: видно, хоронить собрались, только забыли предупредить покойницу.
Когда я заново научилась ходить и есть, родители подарили мне два платья, добытые в Навтлуге у спекулянта польскими шмотками. Одно — бежевое, вязаное — обтягивало моё тело, как чехол на микрофон. (Как же я культурненько-то описала, а? А хотелось написать по дяде Васинову: «Как гандон на хер!») Впрочем, тело — громко сказано. Вернее — шнурок! Да ещё и с узелками на месте коленок.
Мама, глядя на меня, со слезами на глазах всхлипывала: «Одни глаза да скулы...» (А скулы у меня, между прочим, были всегда. До комы и после неё. Не надо всё валить на медицину!)
И вот теперь смотрю на Рублёвку. На платья, лимузины, фотозоны и фуршеты с лобстерами. На этот ярмарочный праздник тщеславия, где даже юность, кажется, измеряется не годами, а каратами.
А в реальной-то России — туалеты с дыркой, бомжи, дети, у которых порой нет даже собственной ложки. Вечный российский перекос: в одной руке iPhone, в другой — «Доширак». Одни измеряют счастье бриллиантами, другие — количеством дней до зарплаты.
Дядя Вася в моей голове хмыкает: «****ь, одни живут, а другие... в жопе». И ведь не поспоришь с дядей Васей. Он, конечно, не был академиком, зато формулировал без лишних дипломатических реверансов.
А может, и не стоит так реагировать? У каждого — свой выпускной. Мой был с капельницей. Без бала, без лимузинов, без бриллиантов. Вместо шампанского — лекарства, вместо вечернего платья — больничная рубашка, вместо оркестра — скрип колёс каталок по коридору.
Но рядом были люди, которые отказались от собственного праздника, потому что боялись потерять меня. И вот думаю: сколько же карат было в этой дружбе? И какой ювелир сумел бы определить её стоимость?
Я выжила. И живу. В этой — пусть не глянцевой, но настоящей — жизни. С её потерями, радостями, морщинами, ошибками и воспоминаниями, которые не купишь ни за какие зелёные.
У каждого свой мир, своя жизнь, свой выпускной... А в конце ведь все сравняемся. И те, кто при брилликах и «Лексусах», и те, кто с капельницей. Только вот бриллианты останутся в шкатулках, «Лексусы» — в гаражах. А человеческая память — в сердцах тех, кто останется после нас. Дай-то Боже!
Н. Л. ©
Свидетельство о публикации №217053100522