Майская зима в Карелии

   Такой весны не помнят даже старожилы. Шестое мая – ходим по снегу, видим вокруг снег.  Утром  я умылся свежим снегом.  Выше нуля – только на солнцепеке.  Вот прилетел очередной снежный заряд с севера.  Север тут не далеко.  До Северного Полярного круга около трех сот километров.  Рядом.  На днях заходил в медпункт, что в поселке Тикша.  Медсестра тоже не могла вспомнить такой весны, которая не отличается от зимы почти ничем.  Хотя живет в Карелии всю жизнь.  Я уже двенадцать лет работаю тут, в лагере «Большое приключение», инструктором.  И каждую весну встречаю и провожаю в лагере.  На моей памяти не было такой затяжной зимы.  За окно смотреть жутко.  Пейзажи вокруг – зимние.  Мне видно в окно озеро.  Оно покрыто толстым льдом.  Но это не удивительно.  Даже по моим наблюдениям последние льдины уплывали с озера не раньше шестое мая, но не позднее, чем двенадцатого мая.  Удивительно состояние самого льда.  В это время обычно лед рыхлый и на него опасно ступать даже собаке.  Теперь же по льду ездят местные рыбаки на снегоходах.  Толщина льда более полуметра.  Это видно по краям проруби.  Прорубь в этом году прорубили возле маленькой бани.  Баню я топил вчера.  Выходил на лед.  Кормил хлебными крошками чаек.  Они прилетели три дня назад.  За ними вслед – трясогузки.  Одна или две пары.  Вспомнилось шестое мая в Брюсселе.  Там цвела сирень.  Стояла изнуряющая летняя жара.  Бельгию мы проходили на лошадях.  Это была экспедиция «Конная кругосветка».  Лошади хуже переносят жару, чем холод.  Я говорю о Владимирских тяжеловозах.  Именно они у нас везли кибитку с нашим житейским экспедиционным грузом.  А еще в кибитке размещался овес и сено.  Овса могли брать с собой до полутоны.  Тяжеловозы съедают в день по 5 килограмм овса.  Это если они не работают.  Наши кобылы съедали в день по 7 – 8 килограмм.   В зимние сибирские морозы мы давали им гораздо больше – до 15 килограмм.  На обогрев тела при сорока градусном морозе требуется много калорийной пищи. 
   Теперь в лагере настоящая зима.  Повариха Люда кормит нас, как мы кормили своих лошадок.  Откровенно говоря, я ехал сюда с надеждой, что похудею.  В лагере много работы.  Даже тогда, когда нет детских групп.  Поэтому я всегда тут худею.  В этот раз меня пригласили в лагерь для ухода за сибирскими хаски.  Приехал я довольно поздно.  В начале апреля.  В Иваново-Вознесенске, где я живу, уже повсюду растаял снег.  В лесах держался лишь в самых затененных местах.  В этот раз я ехал через Петрозаводск.  Все Подмосковье освободилось от снежного покрова.  В Карелии всюду был снег.  Даже в самом городе Петрозаводске лежали на скверах тощие, но живучие сугробы.  И это меня не удивило.  Так было и в прошлые годы.  Снег успевал таять в апреле.  Таяние снега, как и его появление, по сути своей, космического масштаба события, происходящие на Земле на наших глазах.  Наблюдали, как это происходит в карельских лесах?  У дерева нет рук.  Само оно не сможет даже почесать себе спинку или животик.  Или, к примеру, наклониться и почесать пятки.  Ветер, дождь, снегопад – за осень и за зиму так причешут каждое дерево, что только диву даешься.  И весь этот процесс виден на снегу уже в первые  дни весны.  А уж когда снега остается мало, тут читай, как по книге.  Там иглы сосновые пожелтевшие, тут кора сосновая золотистая, в трубочку свернутая лежит, там сучок сухой обломился.  И все это в бесконечном множестве темнеет на снегу и нагревается в первую очередь от солнца, которого порой и не видишь за тучами и облаками.  Снег под этими предметами подтаивает.  Иглы, сучья, всегда кажутся как бы вдавленными  в снег.  Сами сосны тоже прогреваются и каждой веточкой, каждой прогретой хвоинкой, помогают в таянии снега.  Почему я про сосны да про сосны.  Да просто вокруг лагеря в основном сосны и растут.  Да несколько берез и осин.  И по всей Карелии такая же картина.  Другое дело, что этим соснам не дают вырастать.  Так, тонкие и спиливают и увозят на огромных лесовозах.  Крупного, зрелого леса не осталось.  И вот этот, назовем его лесной сор, помогает растопить снег, а потом ляжет очередным, почвообразующим, слоем.
   В Карелии даже камни являются такими же помощниками в таянии снега и даже льда.  Заметил, что там, где под водой на небольшой глубине лежит камень – там обязательно лед истончится раньше.
   В этом году за апрель снег не успел растаять.  Более того, почти весь апрель ежедневно сыпало с неба то крупой, то крупными хлопьями того же снега.  И морозы после ночи не спешили уходить из лагеря.  Прятались в тени деревянных построек, уползали в низины.  Избегали болот.  Во-первых там мало тени.  А во-вторых за счет внутреннего тепла болото освобождается от снега раньше.  В редкие дни, когда наступала оттепель, первым таял свежевыпавший снег.  Старый снег так и оставался лежать, всякий раз прикрываясь новой порцией апрельского снега. 
   Май не придумал ничего своего.  Взял и скопировал апрельскую погоду.  Были два дня передышки от снега с плюсовым нулем.  Воспользовавшись этим, снег растаял вокруг домов.  Это и были первые проталины в лагере.   Другое дело, на другом берегу озера.  Там крутой берег.  Да еще смотрит на юг.  Дней десять уже там нет снега.  Туда фокусируются солнечные лучи.  Даже когда солнце за тучами.  Говорят, что ультрафиолетовое излучение легко проникает сквозь тучи.  Раньше я этому не очень доверял.  И однажды поплатился за свое легкомыслие. 
   После армейской службы, мы с женой уехали в Сочи.  Там, в пасмурный серый день я непозволительно долго пробыл на пляже в одних плавках.  Моя армейская жизнь тоже проходила в Карелии.  За все холодное лето лишь два-три раза удалось быть на солнце обнаженным по пояс.  Ноги не разу не видели солнца в течении года.  А тут на пляже на мне были только плавки.  Тогда я получил  ожег второй степени.  Пострадали ноги.  С тех пор, прежде чем загорать на солнце после зимы, я обязательно заставляю себя побыть час, другой в тени.
   Эти заметки про карельскую майскую зиму я начал утром шестого мая.  Теперь уже вечер.  Карельский вечер.  Вы помните, что чем ближе к экватору, тем короче сумерки.  То есть время от заката солнца до темноты.  Лагерь находится в Центральной Карелии.  Эта широта позволяет три летних месяца обходиться вовсе без темного времени суток.  Географы выделяют этот период в конкретные даты: с 15 мая до 15 августа.  Так как граница такого перехода от обычной ночи к белым ночам не резкая, то уже теперь ночь отличается бледно-серыми сумерками и постоянным свечением северной части неба.  Таким образом, выходит, что время темных ночей уже миновало.  Характерной особенностью белых ночей является отсутствие присутствия звезд на небе.  И тоже, если быть внимательным, то увидишь, как созвездие за созвездием, звезда за звездой, постепенно ночь от ночи, исчезают с небосвода так, словно их корова языком слизывает.  О белых карельских ночах можно прочитать у Михаила Пришвина в его книге «В краю непуганых птиц».
   Мой рабочий день закончился в восемь вечера.  Но я не перестаю ощущать себя на работе.  Всю ночь я должен время от времени, выводить на прогулку Пирата.  Его покусали соседи по вольеру: Вини, Леброн и Борей.  Леброн и Вини, каким-то образом, отстегнулись от карабинов и оказались на свободе.  Борей вылез из ошейника.  Пират оставался на цепи.  В лагере около семидесяти сибирских хаски.  Все они дружно и азартно стали лаять.  Некоторые выли, словно волки.  Я уже научился за годы понимать значение поднятого ими шума.  Но пока я добежал до места драки, Пирата уже повалили на снег и покусали.  Теперь он живет со мной в одной конуре, то есть в доме номер один.  Лена – старший наш кинолог, приходит каждое утро перевязывать его раны. 
   Кроме того, всю ночь я должен прислушиваться ко всем шумам, исходящим от собак.  Если что, срываться по тревоге и бежать на помощь.  Днем, кроме основной работы постоянно приходится колоть дрова, топить печи, носить воду.
   Иногда собаки лают на зверя.  Зимой частенько приходит "мышковать" лиса.  Весной может подойти к лагерю любопытный мишка.  В двухстах метрах от дома, где мы с Пиратом обитаем теперь, видел однажды осенью медвежий помет.  Словно кто из трехлитровой банки опрокинул на тропу варенье из брусники.
   Стараюсь в лагере вести дневник погоды.  Записываю обычно на отдельных листках бумаги.  Не всегда они сохраняются.  Но записи, которые я вел в это время ровно три года назад, сохранились.  Шестое мая 2014 года в лагере была точь-в-точь такая же погода: утром минус три, днем на ветру около нуля, ветер северо-восточный, шквалистый, несущий на себе снежные заряды.  Облачность кучевая и кучево-снеговая.  На озере шторм.  Вот и нашли разницу.  На озере, покрытом толстым льдом, шторм не виден.  Сегодня, как и вчера, как и все эти дни, как и всю зиму, озеро подо льдом и снегом.  Три года назад, снег сошел в 20-х числах апреля.  А в конце апреля я уже столкнул на воду  нашу лодку  «Казанку» из дюралюминия. 
   Ночь прошла беспокойная.  Тускло светились окна в доме.  С улицы в них заглядывал сумрак – предчувствие белых ночей.  Всю ночь брехали на кого-то собаки.  Болели сломанные на днях ребра на правом боку.  Когда Пират в очередной раз запросился на прогулку, я обрадовался – уже давно мне было надо вставать.  Хотя на часах еще и не было пяти.  Вспомнил, что сегодня воскресенье и не стал утруждать себя утренней зарядкой. 
   Смотрю в окно.  С дальнего берега Мергубского озера приближается к лагерю белесая мутная мгла – сейчас накроет нас новым снежным шквалом.  Успел сходить в «бар Адамыча», где Люда готовит для нас еду, и затопить там печь.  Все же минус пять по Цельсию с утреца.  А помещение «бара Адамыча» сколочено из досок, так называемой «щелевки», в нем полно щелей, и оно быстро выстуживается. 
   Собираюсь кормить собачек.  Сначала насыплю сухой корм в миску Пирата.  Что бы не волновался, когда собаки во время кормления поднимут шум и гвалт.  Некоторые, как например, Саймон, истошно визжат, пока не насыплешь им на будку корма.  И совсем редко, как Кай, например,  ждут свою порцию утреннего кормления, молча.
   Завтрак прошел в теплой дружественной обстановке.  Все неровности и ровности вольера покрыты теперь льдом.  Надо быть предельно осторожным.  После кормления собак, как всегда теперь, после отъезда Димы на выходные, я топлю печь в доме номер три.  Там мы столуемся.  То есть едим.  Поставил на газовую плиту два чайника.  Ровно в девять утра у нас завтрак.  Народу в лагере осталось немного.  Хватило бы и одного чайника.  Но по привычке кипятим оба: один из нержавеющей стали со свистком, другой простой эмалированный.  Вода чистая, прозрачная, словно горный хрусталь.  Привозим её из своей скважины.  Прошлым летом её пробурили мои коллеги – геологи из Петрозаводска.  Основная, базовая можно сказать профессия у меня – горный инженер-геолог.  Раньше, пока не было скважины, воду для питья и других нужд, брали из озера.  Зимой прорубали прорубь.  Летом качали насосом в резервуар и потом из него подавали воду в столовую и к умывальникам.  Озерная вода здесь слегка окрашена торфом.  Озеро, кроме осадков и родников, еще и питается водой, стекающей из торфяных болот.    Чего-чего, а уж озер, да болот в Карелии хватает.  Кто говорит, что озер сорок тысяч, кто приводит другие цифры – шестьдесят тысяч.  Пожалуй, что Карелия – это единственная территория на земном шаре, где можно смело пить сырую воду из любой речки и из любого озера.  Лишь бы не стоял населенный пункт рядом с речкой или озером.  А как раз населенных пунктов-то в Карелии не густо.
   Выгуливал Пирата.  Хрустел под ногами лед и крупнозернистый, смерзшийся снег.  На дороге лужи прихватило льдом и сверху присыпало снежной крупой.  На формирование полноценных снежинок у зимы не хватило ни сил, ни времени.  В разрывы между тучами норовит вынырнуть солнце.  Ему теперь не надо, как в феврале, долго смотреть в одну точку, что бы прогреть что либо.  Стоит только на мгновение зацепить своим солнечным взглядом, какой либо предмет, так тут же от него пойдет пар, и снежных крупинок на его поверхности, как не бывало.  Но все не так просто.  С севера нагло прут новые порции снеговых туч.  Борьба, извечная борьба тьмы и света, тепла и холода, зла и добра.  Я знаю, что победа всегда за светом, теплом и добром.  И терпеливо ожидаю, когда же в милой, ненаглядной Карелии наступит эта победа?
   Перед уборкой вольера предупреждаю собак.  Поднимаю вверх обе руки и громко говорю:
- Добрый день! Всем добрый день! – и, немного помедлив, продолжаю:
- Уборка!  Уборка территории!  Всем приготовиться к уборке!
   Слушают все, поднимают сонные головы и внимательно смотрят в мою сторону.  Кто сидя на будке, кто лежа в будке, кто свернувшись калачиком на льду возле будки.  Молчание гробовое.  За много лет привыкли, понимают человеческую речь.  Стоит мне подойти к воротам и тихо обратиться к своему любимому вожаку Арчи с вопросом:
- Арчи, гулять пойдешь?
  Тут же все семьдесят собачьих луженых глоток начинают выть, возмущенно лаять и рваться с цепей.  Вместе с Арчи я отпускаю еще двух-трех хаски и закрываю ворота.  Но еще долго слышу возмущенные собачьи голоса. 
   Еще одно замечание о смышлености наших сибирских хаски.  Вот убираю вольер.  Слышно, как робко и несмело в промерзших голых ветках тренькает синица.  Могу греметь по льду лопатой, стучать калитками, разговаривать с Серым или с Лексом.  Тишина и покой.  Все дремлют в это время.  Но, стоит по какой либо причине тихонько от щелкнуть цепной карабин на какой-то собачке,  то словно по команде поднимается мгновенно оглушительный лай и вой.  Если карабин отстегнули на запутавшейся собачке, то через мгновение вся стая замолкает.  Но будут долго возмущаться, если берешь собаку для прогулки или хочешь ее запрячь в нарты.
   Позавчера топил баню.  Сегодня по приказу своего начальства тоже затопил баню.  Надо же чем-то скрасить этот собачий холод воскресного майского дня.  Баня крохотная.  На трех-четырех человек.  Выстроили ее по осени полтора года назад.  Прямо на берегу озера, под молодой, перспективной елью.  У этой ели своя история.  Еще летом в 2005 году, по случаю какого-то праздника в лагерь приехали местные жители.  Разговорился с одной пожилой парой.  И вот они говорят, что их родственник посадил семь или восемь елочек.  Лишь одна из них прижилась и теперь растет в лагере.  Они как раз указали на эту, теперь уже взрослую красавицу ель, возле которой и выстроили баньку.  Под елью настил из досок.  Летом здесь стоит одна из гостевых палаток.  Теперь я для бани наколол дров.  Воду брали из проруби и в ведрах бережно  несли по скользкому склону вверх.  С разрешения Олега, временно исполняющего роль директора лагеря, на днях я поставил в прорубь электрический насос.  Шланга и электрического кабеля как раз хватило до бани.  Но сегодня с утра хорошо подморозило.  Вода в шланге замерзла.  И если к обеду не оттает, на заоблачном солнце, то вновь придется таскать воду вручную двумя ведрами.   
   Сегодня в лагере семь человек.  После 18 часов идут в баню мужчины.  После 20 – ти часов идут женщины:  Люда и Лена.  В 18 часов мы с Леной начинаем вечернее кормление собачек.  Когда топил баню Дима, то я старался попасть в баню после 19-ти часов.  В это время в лагере начинался ужин.  И ребята заканчивали мыться и париться.  Все-таки для пятерых баня тесновата.  Когда я прихожу там один или двое домываются и начинают одеваться.  Крючков на вешалке иногда не хватает.  Приходится раздеваться на улице, на морозе и оставлять одежду, развесив ее на наружной стене бани.  Почти все, кто работает в лагере инструкторами – «моржи».  Спокойно могут окунуться зимой в прорубь.  На Крещение в проруби купаются все.  Дети, занятые в Программе лагеря «Большое приключение» в Карелии, инструктора, сопровождающие и администрация.  Но теперь в прорубь лезет один Дима, который работает на стройке.
   Ночью, при запутавшейся в черных сосновых ветках луне, «прогрелось» до минус семи по Цельсию.  Начавшийся было разрыхляться снег, снова сковало ледяным панцирем. 
   Как мудро задуман этот посыл, эта нехитрая команда для дальнейшего поведения воды.  Вот тебе ноль градусов и замерзай, превращайся в лед, если ты вода или состоишь из воды.  При плюсовой температуре – тай на здоровье и превращайся из снега или льда в воду.  И эта, исключительная по своей продолжительности майская зима, не исключение.  Только Кто-то не торопится давать команду на таяние снега и льда.  И это настораживает, если хотите.  Сегодня с раннего утра ясное, бездонное небо.  Отбеленный морозом и солнцем снег обильно украшен синими тенями деревьев, а на озере видны оплавленные снегоходные дороги. 
   Шел мимо вольера.  Смотрю, а Майя уставилась в одну точку и внимательно что-то рассматривает среди деревьев.  Оказалось, что это белка привлекала ее внимание.  В серой дымчатой зимней шубке с рыжим пушистым хвостом.  Белок в лагере много.  Только их не всегда увидишь.  Собак они не бояться.  Собаки иногда лают на белок.  Можно видеть, как белка скачет по веткам с одного дерева на другое прямо над собачьими будками.  Вольер, как и весь лагерь, в лесу, среди деревьев. 
   Следует отметить, что за людьми, находящимися на территории лагеря постоянно идет наблюдение со стороны птиц, собак, котов и вообще диких животных, обитающих по соседству.  Выхожу из «бара Адамыча», оглядываюсь – никого, пустыня.  Делаю несколько шагов в сторону озера и кладу на снег корку хлеба.  Возвращаюсь снова в «бар» и наблюдаю через маленькое оконце, как тут же появляется сорока и начинает расклевывать корку, а то и уносит ее.  Прошлой весной, после отъезда детских групп из лагеря осталось несколько кусочков зачерствелого хлеба.  Их и высыпали прямо на снег, возле небольшой сосны.  Прилетел в тот раз, через какое-то время черный ворон.  И что вы думаете?  Схватил корку и лету!  Ничего подобного.  Он долго ходил возле этой хлебной горки.  Затем взял в клюв один кусок, второй, и, приноровившись – третий!  Четвертый кусок хлеба он зажал в когтях.  И, только нагрузившись, таким образом, улетел восвояси.
   Про собак я уже вам рассказывал, какие они чуткие и внимательные, и наблюдательные.  Еще в лагере периодически заводятся коты.  В этот раз можно видеть сразу двоих котов.  Один гладкий, угольно-черный, а другой мохнатый пепельно-серый.  На моей памяти котов водилось всегда по одному.  Было их может пять, а может шесть.  Только один из них умер своей смертью.  По болезни.  Другим помогли умереть собачки.  Известно уж какая дружба между кошками и собаками.  Для разных котов собаки определяли разную дистанцию мирного подступа к своей территории, то есть к огороженному со всех сторон вольеру.  Для одних это расстояние было метров пятнадцать – двадцать.  Другим позволялось гулять по забору и даже заходить в вольер.  Но если дистанция эта, как я понимаю, согласована обеими сторонами, то при её нарушении, собаки начинают лаять.  Стоило коту протянуть лапу, что бы пересечь эту незримую черту, как тут же поднимался возмущенный до высоких нот, лай.  Кот убирал лапу и, договаривающиеся стороны замолкали, недоверчиво наблюдая друг за другом.  Были коты, которым  дразнить сибирских хаски становилось развлечением.  И вот сидел этот кот под крышей дровяного сарая, по центру которого проходила для него граница доступности, тянул вперед лапу и замирал от восторга, пока собаки издавали дружный вой и лай.  Затем убирал лапу и спокойно ждал, пока собачья стая не затихнет.  И это могло длиться долго, пока не поймешь причину возмущения собак и не прогонишь прочь дерзкого кота.
   А по поводу  того, что за нами здесь непрестанно идет наблюдение, еще очередной пример.  Выхожу несколько минут назад, на лед.  В руке пакетик с хлебными корками.  По верх льда крупнозернистый смерзшийся и оплавленный на майском солнце снег.  Солнечно.  Белый снег, белые облачка купаются в прозрачной синеве неба.  Вокруг ни души.  Но стоило мне вытряхнуть из пакета хлеб, как тут же по снег косо заскользила чья-то легкая тень.  Поднял голову и не увидел никого.  Отошел шагов на двадцать и, оглянувшись, увидел на фоне белых облаков, совершенно не заметную обворожительно белую чайку.  А еще через мгновение их стало две, потом три, а затем пять.  Они за моей спиной уже украли корку хлеба и делили ее в сторонке.  Потом, мне во след, они долго кричали птичьи слова благодарности наше поварихе Люде, за присланное угощение.
   Но вернемся к нашим собачкам.  Девятый день мая, день Великой Победы, в нашем лагере оказался обычным зимним днем.  Легкий в четыре градуса морозец, слегка подсвеченные солнцем тучки на небесах и северный ленивый ветерок. 
   Ранним утром топлю печь в «баре Адамыча» и слышу, словно улей загудел вольер.  Тороплюсь, чтобы выяснить причину.  Вижу издали, что все собачьи носы повернуты в одну сторону.  Тут оглядывается Арчи, вожак стаи, видит меня, замирает на мгновение и, начинает лаять совсем другим голосом, чем лаял до этого.  Вся стая, словно по команде мгновенно повернулась в мою сторону.  Впечатление такое, что в голосе вожака была вся информация: кто идет, где идет, зачем идет!  Причину шума увидел издалека: отцепился Леброн и успел покусать слегка Саймона – этого необыкновенно умного, но задиристого, с проницательным взглядом карих глаз, старого кобеля из породы чукотская ездовая.  В его характере присутствует ничем не объяснимая особенность: он ни при каких обстоятельствах, ни в какое время дня и ночи, не хочет тянуть нарты.  Бились с ним, бились инструктора – каюры, и отступились.  Уже десяток лет он живет в вольере с этой особенностью.  Летом его берут в пешие походы те дети, которым он понравился.  Зимой он отдыхает.  А теперь, к тому же, и возраст у него пенсионный. 
   Вчера приходила Лена.  Перевязала покусанного Пирата, внимательно осмотрела его и сказала, что он совершенно здоров.  Вчера перевел его в вольер.  И Пирит снова оказался у своей родной будки.  Уже без Пирата, по привычке в четыре часа утра, выходил на веранду.  Сразу же охватило морозом.  Солнце еще не взошло, но было светло как днем.  Робко пели дрозды, встречая восход солнца.  С северо-восточной части неба над горизонтом веден был багровый конус.  Там, во всей своей майской победной красе должно было явиться солнце.  Но как-то скоро набежали тучки и спрятали восточную часть горизонта от моих глаз.  Сверху нехотя, лениво, вновь посыпалась манная, майская, небесная снежная крупа.  Вслед за крупой, закружились, словно выбирая выгодное место для приснежения, полноценные, пухленькие как дети, снежинки.
   Целый день с севера  налетали белесые снежные шквалы.  Где-то на востоке среди туч на мгновение открывалась праздничная синева.  Солнце тускло просвечивало сквозь серую пелену, обозначая свое присутствие, но так, ни разу и не открылось полностью. 
   Пока топил баню, успел ополоснуться горячей водой.  По просьбе Лены, вечером покормили чуть раньше собачек.  И к вечеру разыгралась настоящая метель.  Серые стволы сосен с северной стороны стали седыми.  Крыши домов побелели.  На открытые веранды домов намело сугробы.  В печке-камине деловито шумел огонь.  Сквозь закопченное стекло мигали рыжие языки пламени.  В ожидании ужина слушал радио.  Говорили о победном русском оружии.  Читали письма о фронтовиках и детях военного времени.  Непостижимо, как можно было жить на передовой с ощущением, что в любое мгновение тебя могут убить насовсем.  Какой неимоверно дорогой ценой досталась народу нашему ( а это, Слава Тебе Боже, более 120 национальностей) эта Великая Победа в Великой Отечественной войне!  Вечная Память и Вечная Слава участникам войны на фронтах и в тылу. 
   Вчера по радио же сказали, что 300 миллионов рублей выделили на разгон туч и облаков над Москвой в День Девятого мая.  Что это?  Торжество разума?  Не лучше бы эти деньги раздать оставшимся в живых участникам ВОВ?
   В результате, видел сегодня в Новостях по телевизору, небо над Москвой было в тучах и, кажется, что иногда с неба капало дождем.  На трибунах зрители сидели в теплых куртках, а на некоторых женщинах были шубы.  Спрашивается: разве не Сам Господь определяет, где и какой должна быть в то или иное время погода?  И потом, что это за войска Московского гарнизона, над которыми требуется разгонять облака и тучи?  У нас, что, солдаты из карамели сотворены или как?  Не зря же говорят в таких случаях в народе: «Не сахарные, не растают»!  Может я не прав, и чего-то понимаю не так?  Или вовсе не понимаю.  Может быть, тучи разгоняют, чтобы ребята из космоса в режиме реального времени могли своими глазами сверху любоваться картиной Победного парада?  Может быть им это необходимо?  Тогда, конечно.  Тогда совсем другое дело.  Ветераны и без 300 миллионов проживут.  Жили же как-то до этого.
   В доме, в котором могут проживать 13 человек, живу один.  После работы топлю печь, читаю, греюсь у печки-камина.  За окном зимние серые, тягучие, словно жгут, сумерки.  Предчувствие майских белых ночей, до которых остается всего одна неделя.  Все вокруг, как бы замерло, как бы продолжает оставаться в состоянии зимней спячки.  Так кажется со стороны.  На самом деле, карельская тайга уже проснулась, уже идет скрытая непрерывная подготовка всего живого, что находится в ее недрах, в ее болотистых чащобах к непрерываемому свету, к хрупкому северному теплу, к короткому северному лету.  Под окном жиденький куст черемухи уже на миллиметр выдвинул острые, туго скрученные почки.  Все видела и перевидала карельская тайга.  Ко всякой погоде приучил её Господь Бог.  Вот и теперь это странное для людей майское продолжение зимы, для неё повод неспешной подготовки к весне и ничего больше.  На оттаявших болотных кочках бардовая клюква, багульник, морошка, брусничник – все готово к росту, к цветению и к новым ягодам.  Снег – это своего рода консервированная вода.  Да, наличие почти в середине мая такого количества законсервированной воды, чревато большими половодьями.  Вместе с тем, это огромный по площади отражатель для солнечного тепла, который может сдержать или вовсе отменить предстоящие весенние разливы рек и озер.  Как все теперь сложится – Одному Богу известно.  Недаром мама моя любила повторять: «У Бога всего много».
   Ночная метель прикрыла, присыпала белой, пшеничной мукой тонкого помола редкие куртины проталин.  На каждом стволе каждого дерева с комля до вершины снежная вертикальная полоска с северной стороны.  С юга на стволы смотреть: темные на белом.  С севера, совсем другая картина.  Словно маскировочный халат набросили на каждую ветку, на каждый ствол.  О весне теперь вспомнишь только глядя в календарь.  Май – он и в Африке – май.  Причем в северном полушарии, а Карелии как раз там и расположена, май – это не первый весенний месяц и даже не второй.  Это уже последний, крайний месяц весны.  Это уже почти лето.  А десятое мая – это вам ого-го!  В Подмосковье – это уже время черемуховых холодов.  Цветение черемухи всегда сопровождается холодами и даже заморозками.  И на здоровье.  Пусть бы так и в Карелии.  Но ведь по погоде скорее февралем назовешь сегодняшний май.  Значит такая продолжительная задержка весны в этих краях необходима Кому-то Свыше!  Значит, игра идет, что называется, по крупному.  Ведь не человек, вернее не только человек ждет весны.  Прежде всего сама природа ждет.  Нас, людей, на Земле более семи с половиной миллиардов.  Мало ли чего  каждый из нас может ждать от погоды.  Да тут голова кругом пойдет и вообще хаос наступит.  А ждет весны в срок – именно природа.  А она, Слава Тебе Богу, одна у нас на всех и на всей земле Матушке.  Характер, правда, у нее тоже разный бывает и многообразие опять же.  Но, это же десятки, ну сотни вариаций, но ни как уж ни семь с половиной миллиардов.  А у Пушкина тут ясно сказано: «Зимы ждала, ждала природа…».  Безусловно, не пройдет и полгода, как тайное станет явным.  При желании мы сможем собрать все факты случившейся задержки весны и последствия этой задержки.  Проанализировать и ответить на вечный юридический вопрос: “QUI PRODEST”? – Кому выгодно?
   А пока этим ранним февральским, простите, майским карельским утром, успел затопить свою печь, печь в «баре Адамыча» и сижу за столом, поеживаясь от зимней стужи, от зимней метели, от зимней непогоды, которая тесным квадратом окружила мой дом.
   Да, проживая с Пиратом несколько дней в одной конуре, то бишь, в одном доме, под одной крышей, я приметил, что поднявшись со своей лежанки, с коврика, он шагу не сделает, пока не потянется, пока не выгнется, пока не выполнит растяжку каждой своей задней лапы. 
   - Учитесь, студент! – мысленно говорю я себе теперь.  Собака – это тоже часть природы.  У природы многому можно и следует научиться.  Ибо всё, что мы видим вокруг себя в природе – все создано Господом Богом.  Всё в мудрости, в суровом благочестии и красоте…
   Мягкая, теплая зима выдалась в этом мае в Карелии.  Всего-то  и было минус семь с утра и то один только раз.  А то все больше минус четыре.  Метет за окнами.  Растут сугробы.  Липнет снег к веткам сосен, к колючим веточкам можжевельника.  И придумала зима себе развлечение.  Насыплет, насыплет снег на крышу, а потом как дунет ветром изо всех сил и целое облако снежной пыли, как продолжение белой крыши летит дальше, в тайгу, на новое место временного проживания. 
   Уже, кажется, что в целом мире зима и кроме зимы нет и не будет теперь никогда иного времени года, иной погоды.   
   Слава Богу финская печка-камин не устает превращать в серую золу громадные тяжелые сосновые и осиновые чурбаки, вырабатывая при этом зыбкое тепло, которого зачастую не хватает для обогрева двух половин дома.  Когда выносишь еще горячий поддон с золой, то ветром разносит золу по снегу.  И снег потом, когда придет весна, в этом месте скорее растает.
   От печи идет тепло.  Но на весь дом этого тепла не хватает, как я уже и говорил.  От окон всегда несет холодом.  А потом, когда дрова в печи разгорятся, я перевожу заслонку на дежурный режим горения.  Тогда дрова не горят, а тлеют.  Так меньше тепла, но и на дольше хватает самого процесса.  Ибо днем в дом захожу редко.  Подкладывать дров не кому кроме меня. 
   За ночь печь остывает.  В доме становится холодно.  Бересту и лучину для растопки печи я готовлю заранее.  Дрова поэтому разгораются быстро.  Хорошо после морозного стылого метельного ветра зайти в дом и согреть озябшие руки у печки.
   Колоть дрова и подвозить их на санках к дому приходится самому.  С самого детства эти слова: печка, поленья, лучина, береста, звучат как песня для меня.  На зиму в Рязанской области, где прошло мое детство, мать с отцом заготавливали еще по осени внушительную поленницу дров.  Почти всегда это были дрова из березы.  Они были красиво уложены возле дома под навесом или под крышей сарая. 
   - Петька, принеси дров!  Или: - Петька, сходи за водой!  -  эти просьбы-команды с охотой, а иногда и с ленцой тут же выполнялись.
   Теперь родители на том свете и приходится самому себе командовать или просить себя о заготовке дров или воды.
   После полудня, робко, несмело, сквозь свинцово-серую пелену снеговых туч, стало проглядывать солнце. 
   Собираемся в доме номер три на чай к полудню.  В лагере нас осталось пятеро.  Дима повез Олега в Сегежу.  Олег поехал домой в свою Вятку на выходные.  Через десять дней он вернется.  Олег, Дима, Саша и Егор работают на стройке.  В лагере всегда что либо строится.  Сейчас это столовая и новые туалеты.  Строят, что называется, своими силами.  Строители – инструктора.  Профессиональных строителей на сколько мне известно среди них нет.  Дома, собранные нашими строителями зимой легко продуваются суровыми северными ветрами.  Особенно на холод в доме номер четыре жалуется Люда.  Она там живет.  Топит вечером печь.  Но ночью дрова в печи сгорают и становится холодно.  Особенно зябнет голова, как говорит Люда.  Говорит, что каждую ночь просыпается от холода.  В окошко дует. 
   К вечеру чаще стали появляться просветы в небе.  Чаще это белое зимнее карельское безмолвие стало озаряться солнцем.  Тучи заторопились просыпать весь накопившийся в них снег.  Крупные конгломераты снежинок иногда косо, иногда почти отвесно, несколько театрально и дружно, молча падали на снегом занесенные крыши и веранды.  С крыш вновь стали свисать молочно-белые сосульки.  К вечеру они вытянулись и стали острым своим частоколом загораживать часть стены и окна.  Снова стало подмораживать.  Хотя и днем тепла не было.
   К ужину возвратился из Сегежи Дима.  Он ездил на серой ГАЗели, отвозил Олега на поезд.  С Димой для меня Игорь Викторович, наш заведующий складом передал в подарок тельняшку пограничных войск.  Я, вдруг, вспомнил, что  пятого мая исполнилось ровно сорок лет со дня моей демобилизации из рядов Советской Армии.  Служил я в войсках ПВО.  Но так получилось, что наша войсковая часть стояла на самой границе с Финляндией.  С крыши любого здания военного городка была хорошо видна Финская территория.  Пограничники в свои наряды ходили мимо нашей части.  Таким образом, у Игоря сложилось впечатление, что я и есть настоящий пограничник.  На самом деле мы охраняли воздушную границу Союза Советских Социалистических Республик.  Тем не менее, 28 мая, День пограничных войск, я считаю и своим праздником.  Поэтому мне теперь вдвойне, приятно получить эту тельняшку от Игоря. 
   С Игорем мы земляки.  Он из Шуи.  А я живу в Иваново-Вознесенске.  Вот где проявилась историческая несправедливость в отношении этих двух городов.  Шуя – город с вековой, что называется историей.  Иваново-Вознесенску нет еще и ста пятидесяти лет.  Но так, как Иваново-Вознесенск считается городом Первого совета депутатов трудящихся, решили большевики сделать этот город областным центром.  Более того, и области (губернии) такой не существовало в царской России.  Волевым решением отчекрыжили часть территорий от Костромской, Ярославской, Владимирской и Нижегородской губерний и образовали эту, так называемую теперь Ивановскую область.  А так бы конечно Шуя больше бы подошла к роли губернского центра, чем Иваново-Вознесенск.  А всего больше к этой роли подходит Кинешма.  Но уже поезд ушел и рельсы разобрали.  Чего об этом теперь говорить…
   Оранжевым, быстро тускнеющим светом блеснуло закатное солнце сквозь плотно стоящие сосны со стороны вольера.  Обычно в это время оно там долго маячит.  Видимо тучкой накрыло.  Примета есть:  если солнце прячется на закате за тучку, то жди непогоды: или дождя, или снега.  Тем более в эту майскую зиму ничего конкретного и не скажешь. 
   Карелия давно известна нам быстрой сменой погоды.  Все тут, как впрочем и всюду на земле, зависит от направления ветра.  Тепла и солнца можно ожидать только от южных ветров.  На востоке рядом – Белое море.  С него теперь только снег или дождь.  На севере – Мурманск, обогреваемый Гольфстримом, но, тем не менее, тепла тоже оттуда ждать не приходится.  С запада, кроме дождя или мокрого снега тоже ветром ничего хорошего не приносит. 
   Как интересно, уже поздно вечером, наблюдать приближение пурги.  Сначала как будто мелом кто заштриховывает быстрыми штрихами темнеющий сосновым лесом дальний берег озера.  Затем постепенно затуманивается остров на середине озера.  В лагере еще тишина и хорошо видна каждая веточка.  Но вот закачались сосновые ветки и темные силуэты сосен наискосок, вперегонки стали чаще и чаще пересекать возникающие ниоткуда снежинки.  На светлом фоне вечернего ненастного неба невозможно разглядеть полет легких майских снежинок.  И потому кажется, что они возникают сами из пустоты, которую можно потрогать руками.  А через пять дней в этой части Карелии наступят белые ночи.  И само сочетание белых ночей и белого зимнего безмолвия для Карелии звучит как насмешка, как неудачная шутка.
   Тем не менее уж скоро одиннадцать часов ночи, а все еще светло на улице.  Вот они белые ночи и вот они зимние заснеженные пейзажи.  Такое увидеть – надолго запомнишь.  Станешь друзьям рассказывать – не поверят. 
   Сегодняшний вечер еще знаменателен тем, что ровно месяц назад я сошел на Карельскую землю в поселке Тикша со ступенек автобуса следующего по маршруту Петрозаводск – Костомукша.  Случилось это в половине седьмого.  Вечерние сумерки уже обнимали и дорогу,  и сосновый лес, примыкающий к дороге, и сам поселок.  Моросил дождь.  Поселок утопал в сугробах.  Из поселка меня забирал Кирилл – директор лагеря.  Он приехал на серой ГАЗели на склад, в Тикшу и попутно отвез меня в лагерь.  Кирилл дорогой пояснил мне, что зима была малоснежной.  Эти сугробы, со всех сторон окружающие лесную дорогу, насыпало в марте и в апреле.  Еще он успел пожаловаться на частые поломки новых, недавно купленных ГАЗелей.  В лагерь  из Москвы пригнали две ГАЗели: серую и белую.  С ними много проблем.  Нередко запасные части не подходят.  В каждой машине почти свои оригинальные узлы.  Еще в лагере есть зеленый УАЗик, который в народе зовут «Буханкой».   Но он тоже требует ремонта. 
   Я не особо тогда соскучился по зиме.  Но все же испытал некое возвышенное состояние, преодолевая сугробы.  Мне казалось, что я возвратился в свое прошлое.  Там, откуда я прибыл, уже снега не было вовсе или он лежал островками. 
   Вчера исполнился месяц, как я прибыл в лагерь.  Сегодня, оглядываясь по сторонам, могу заметить, что много изменилось вокруг, но главное, что осталось неизменным – это зимний пейзаж.  Что же поменялось?  Давайте все оценим и переоценим по-новому.  К примеру, с крыш свисают сосульки.  Но это уже другие сосульки, из нового майского снега.  С этим разобрались.  Дальше:  как ни как, а кое где обнажились камни, мох, заросли брусники и багульника.  Вдоль береговой линии на лед уже не сойдешь, как прежде – образовалась промоина между берегом и льдом около трех метров шириной.  По льду можно все еще ходить, тут мало что поменялось.  Разве что толщина льда: был полметра, стала сорок девять сантиметров.  Шучу, конечно лед я не мерил.  Птичий мир стал разнообразнее.  Трясогузки и дрозды правды куда то исчезли, вместе с чайками.  Но появились крохотные стайки, каких-то других птиц, чуть больше воробья, с красивым красным оперением.  Вполне возможно, что это те же снегири, отступающие к северу.  Самое главное – это несомненно, изменилась продолжительность светлой части суток.  Тут уже не поспоришь.  Это достояние Карельской республики и его не отнимет даже зима, которая теперь, уже кажется, осталась здесь, навсегда.
   Про солнце нужно еще говорить.  Хотя его Кто-то все время прячет то за снеговыми тучами, то за белоснежными облаками.  Солнце теперь скопило столько радостного тепла, столько зноя, что даже сквозь тучи, при мимолетном взгляде на крышу, заставляет ее потеть и плакать сосульками. 
   Заглянем теперь для сравнения в мой календарь погоды по лагерю и посмотрим, что было три года назад.  Видим, что утром плюс четыре, днем плюс шесть, дождь, пасмурно, слабый северный ветер.  Цветет верба.  Набухли почки у черемухи.  Сегодня, как вы видите, минус четыре с утра и периодически налетают тучи, сыплет снег, температура держится отрицательной.  Только там, где прогревает солнце, там идет на плюсе.  Одним словом – не май месяц!
   К нам в лагерь еще утром приехал новый сотрудник – Леша из Чувашии.  По всей видимости, Леша друг нашего повара – Люды.  С ковриком под мышкой и спальными мешками на плече они перед завтраком прошли к дому номер четыре, где в гордом одиночестве проживает Люда.  Теперь стало ясно, почему в последние дни Люда так много заготовила дров в свой дом: чтобы не заморозить Лешу, прибывшего с солнечной Чувашии.  Ему на вид лет сорок.  Круглолицый и светлоглазый – настоящий чуваш.  Люда тоже круглолицая и кареглазая.  У Люды дома остались две дочери.  Маша еще учится в школе.  С мужем у нее не лады: то ли в разводе, то ли пьяница.  А может быть и то и другое.  Она что-то говорила про мужа, но я смотрел телевизор и не очень внимательно слушал ее.  В «баре Адамыча» и телевизор и плита, на которой готовит еду Люда.
   Леша уже после завтрака присоединился к бригаде строителей.  Он объяснил, что в последнее время работал специалистом по жидким обоям.
   - Но,  шуруповерт в руках могу держать – охотно пояснил общительный Леша.
   Как говаривали мудрые люди: «Подобное тянется к подобному».  Что-то в этом роде.  Таким образом, к нашим лагерным  непрофессиональным строителям прибыл еще один такой же непрофессиональный строитель.  К чести наших строителей надо сказать, что с каждым годом у них все лучше выходит.  Красиво научились строить.  А где красота – там и надежность.  Новая столовая у них, как картинка получилась – очень уж красиво вышло. 
   Перед вечерним кормлением собак снова пошел густой-густой снег.  И сдается мне, что он теперь с комфортом проведет эту светлую, но еще не белую ночь на многочисленных сосновых и можжевеловых ветках.  Растаять он по любому не успеет, ибо к вечеру снова подмораживает.
   По моим наблюдениям за весенней погодой, как я уже говорил раньше,  в лагере за десятилетний период, лед с Мергубского озера уходил самое раннее шестого мая, а самое позднее – двенадцатого мая.  Шестое мая уже миновало.  А вот двенадцатого мая наступит, дай Бог, уже завтра.  Но судя по устоявшейся, устаканившейся зимней погоде, никакой силой лед с озера не стащить завтра.  Сам он, конечно, думает о  том, как будет раскалываться, поначалу на ледяные поля, затем на ледяные полянки, затем уж на отдельные льдины, темнеть, становиться рыхлым, и пористым проницаемым для воды.  Даже думает еще под напорами шквалистых ветров прибиться к одному берегу, затем к другому.  Потереться о темные, окатанные за века до круглого состояния, валуны.  Забраться как можно дальше на песчаный пляж, отколоться от основного ледяного массива и там спокойно позагорать на майском   солнце еще денька три-четыре, когда уже на всем озере не останется ни единой льдинки.  А по широкой поверхности озера, окрашенного под цвет неба, весело из конца в конец побегут неугомонные волны…
   Веранда дома, в котором я обитаю вот уже второй месяц, почти упирается в ствол сосны или в стволы двух сосен.  Понять о том, одна сосна растет или две, трудно, почти невозможно.  Но разобраться бы в этом было бы очень интересно.  Сосна растет довольно быстро.  Высота этих сосен, так как наверху однозначно два ствола, на глаз метров двадцать, двадцать пять.  Толщина в обхвате внизу сосны, ибо внизу виден один ствол – тоже на глаз около двух метров.  Возраст, опять же на глаз, может лет так восемьдесят, а может и под сто лет.  Смотрю на это дерево и вижу, как два семечка сосны оказались так близко друг от друга и в таком благоприятном во всех отношениях участочке небогатой карельской почвы, что они, посовещавшись на досуге, решили покрепче взять друг друга за руки и… будь, что будет – расти вместе.
   Через какое-то время, а по высоте это событие отмечено на уровне двух метров, одна из сосен поняла, вдруг, что она стала худеть, терять вес.  И она решила расцепить руки и расти самостоятельно.  Подруга или сестра, назовем ее все же подругой, этой сосны, не стала спорить по пустякам и доверилась своему стремлению к небу, к теплу, к свету.  Та, которая расцепила руки, вдруг осознала, что смысл её жизни не в наборе веса или ширине талии, или высоте, а в близком и тесном общении с подругой.  Она даже мысленно для себя самой спела задорную песенку, слова которой слышала от проходящих мимо детей в красных ярких галстуках: «Без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много»…  Она протянула свою руку подруге, в надежде больше никогда не расставаться с нею.  Это видно на высоте около трех метров.  Сосны в этом месте срослись: сучек одной сосны врос в тело другой сосны.  На этот раз они поссорились по-пустяку.  Сосна, что потоньше, решила все свое свободное время потратить на воспитание и взросление сучка, которым она гордилась перед подругой.  Этот сучок обещал в будущем ловить много солнечного тепла и света и быть опорой сосне. 
   Её подруга категорически была против такого поворота дела и, как по отвесу каждой весной тянула вверх свою мутовку.  Видно, как в этом месте, чуть повыше крупного сучка, деревья вновь разошлись и более метра по высоте стволы их растут, не касаясь друг друга.
   Сучек забирал много сил, толстел, взрослел, но мало что давал сосне и даже перевешивал сосну в свою сторону.  При этом часто задавал глупый вопрос самой сосне:
   - Кто в доме главный, я или ты?
   Сосна совсем потеряла голову и решила, что надо завести еще один сучек и тогда будет счастье в доме.  Видно, как появляется выше еще один сучек и оказывается по толщине как сама сосна.  Видимо второй сучек действительно стал в доме хозяином и уже в наглую терроризировал сосну, вытягивая из нее последние соки.  Долго умоляла сосна свою подругу, вспоминала, как они были счастливы, когда крепко обнявшись, жили, как одно целое.  И подруга снова приняла сосну.  Как это могло произойти может сказать только специалист – лесовод.  Стволы срослись настолько, что более двух метров дальше по высоте смотрится, как один ствол.  Но, видимо, не судьба им была всю жизнь быть вместе, быть одним целым.
   Уже совсем с другой стороны сосна вновь покидает свою подругу и начинает самостоятельную жизнь.  К этому поступку саму сосну привела зависть.  Она всю жизнь свою завидовала спокойному, доброму характеру подруги и ничего не могла с собой поделать. 
   Даже в своей худобе и сучковатости она винила не свою природу, а других и прежде всего подругу.  Итак, сосна, уйдя от подруги оказалась на другой стороне ствола и тут она вновь просчиталась.  Эта сторона выходила на север и была меньше приспособлена для ее счастья.  Сосна это поняла, но не сразу.  Метра четыре тянется её тонкий, по сравнению с подругой, ствол, уже с северной стороны и выше, вдруг, сильно изгибается, словно сосна решили, как можно дальше уйти от подруги и жить своей собственной жизнью.  Но было поздно.  Подруга просыпалась в осеннее-весеннее время, чуть свет и успевала напитаться тепла и солнца, столь скромного в эти сезоны в Карелии. 
   Сосна пустила в ход свой излюбленный аргумент и в который раз стала наращивать сучья.  Их, там на высоте оказалось целых три.  Но один почти сразу завял, высох.  Два других все время ссорились, кто главнее и росли неслухами. 
   Так теперь и стоят, и растут, и живут дальше эти две сосны, эти две подруги, имея общие корни, и даже проросшие друг в друга стволами.
   Два самых крупных нижних сучка у вздорной неуживчивой сосны отпилили строители, когда собирали сруб дома и приделывали веранду.  К доброй сосне с прямым и открытым характером я прикрепил недавно кормушку для птиц.  Сверху накрыл её пластиковой крышей, чтобы корм не размокал под дождем.  Почти неделю уже висит эта кормушка под самыми окнами дома.  Но ни разу на неё ни села ни одна птица.  Даже сороки побаиваются подлетать так близко к окнам.  А ведь теперь, как говорится в народе: «не май месяц», погода зимняя и с кормом у птиц должно быть напряженка.
   Есть в лагере и другие места, куда можно накрошить хлебных крошек.  Но мне хотелось, когда птицы привыкнут, прямо не выходя из дома, наблюдать за их поведением…
   Картина маслом, что называется: рано утром, поскрипывая промороженным за светлую ночь снежком, ходил топить печи: в «баре Адамыча» и в доме номер три, где у нас столовая теперь, а в зимние месяцы и летом – тут кинозал.  Затем, преодолевая сугробы, спустился к озеру и по льду прошел к его середине.  Накрошил для птиц хлеба.  Чайки, видимо, улетели туда, где есть открытая вода.  Значит склюют вороны или растащат сороки.  Сегодня возле домика администрации снова увидел трясогузку.  Эти морозно-метельные дни их не было видно.
   Слово – материально.  Очередной раз сегодня убедился в этой истине.  Пришел с холода.  Греюсь у печки.  Смотрю на часы: 17:17:17.  Отрываю взгляд от циферблата электронных часов и… на тебе: на краю новой кормушки сидит синица.  Замер, чтобы не спугнуть ее.  Очки на столе.  Если протянуть руку за очками – спугнешь.  Так и смотрел, близоруко, как  кормилась синица, пока она не улетела.  Тогда быстренько одел очки.  И вторую синицу, или второй прилет той же синицы, наблюдал уже сквозь очки ясно и четко.
   Еще видел, как в прошлогодней листве, возле дома образовалась небольшая проталина, копались те, пестро окрашенные птицы, которых я видел возле бани и возле вольера чуть раньше.
   Ур-ра, заработала! – сказал я про кормушку и пошел раздавать вечерний корм собачкам…
   Сегодня, а уже на календаре моих японских электронных часов, 13 мая 2017 года, суббота, снова рано утром к кормушке прилетала синица.  Долго там что-то клевала.  В кормушку я насыпал всего понемногу: пшена, пшеничной дробленой крупы, мелко нарезанных кусочков сала и сыра…
   Выходил снова на середину озера по сухому льду, припорошенному снегом.  Мои вчерашние следы замело, как заметает в феврале любой след на снегу.  Жутко холодно.  По радио вчера обещали ночью по Карелии до минус семи.  Так оно и есть.  Снимал на видео – руки замерзают без перчаток.  Снова на озере не видел ни одной птицы.  Но вчерашний хлеб склевали…
   Сижу за столом ранним утром и боковым зрением вижу в застекленную парадную дверь, как по заснеженной веранде скачет, распушенная от холода пестрая птичка.  Привыкли они эти летние птицы: «зиму за морем жила», может, тоже впервые видят майскую зиму.
   Ну да, чего уж там: не нам в этом разбираться.  Но факт остается фактом: шесть и еще полмесяца – вот сколько длилась зима 2016-2017 г.г. в Центральной Карелии.
   Приехал вчера в лагерь Андрей.  Он тоже инструктор.  С Вятской губернии.  Рассказывал, как все прошлое лето провел в заснеженных горах Киргизии на высоте более 4 километров.  Работал там горно-лыжным инструктором.  Водил группы иностранных туристов по горам.  Собирается поработать в лагере до лета, а потом его пригласили работать в Крым.  Там то же лагерь клуба «Приключение», организаторами которого являются знаменитые на весь мир путешественники Дмитрий и Матвей Шпаро.
   Еще нет и восьми утра, но что-то взлаяли, взвыли собачки, спешу выяснить причину.
   Увидели нового человека – вот и подняли шум.  Андрей поселился в доме номер три, там где мы трапезничаем.
   И снова взрыв шума в вольере!  На этот раз отцепилась Тигра – рыжая малорослая голубоглазая сибирская хаски.  Открутилась гайка, так называемого строительного карабина.  Отвел Тигру на место и закрутил пассатижами гайку карабина.
   Удивительно похожи синицы.  Как их различишь?  Тем более, что прилетает на кормушку одна синица.  Сегодня уже видел несколько птиц.  А может быть это одна и та же?  Если так, то «Вокзал для двоих», а тут «кормушка для одной синицы».  Тоже неплохо.  Тут, заглянул проходя мимо, а там ни сала, ни сыра, только крупа осталась.
   Сегодня даже снег пахнет весной.  И такие уже убедительные плюс три, а на солнце должно быть и того больше, что петь хочется.  Даже песня сложилась про Мергубу.  Глупая песня.  Слуха у меня ни музыкального, ни какого другого.  А вот запел от телячьей какой-то радости…
   Еще про птиц.  Рассмотрел внимательно пеструю птичку.  Грудка и спина красноватые.  Крылышки пестрые: белые, серые и черные участки перьев.  Головка серая.  Размер чуть больше синицы. 
   Еще про кормушку.  Сразу трех птиц наблюдал в один момент.  Синица клевала крошки, а рядом птичка на полярного воробья похожа.  Другая синица ожидала на перилах веранды…
   Топил баню.  Видел одинокую чайку.  Её не видно вовсе на льду озера, ибо поверх льда – снег.  Зато хорошо заметно на темном фоне заросшего соснами острова.  Прилетел черный, словно сажа, огромный ворон, на хлебные корки, раскиданные мной по льду.  Я уже  увидел его, когда он низко, над ослепительно-белой заснеженной ровной поверхностью озера летел в сторону острова.  Он явно спешил, понимая, что снег демаскирует его.  Зато на темном лесном фоне он сразу исчез из виду. 
   Сейчас уже девятый час вечера.  На севере громоздятся, словно горы, кучевые облака.  Их вершины ярко освещены заходящим солнцем.  На бледном угасающем небосклоне подножие облаков размыто и подернуто синевой. 
   За целый месяц не обнажилось столько старой пожухлой травы, кочек, камней, мхов, сколько сегодня за день.  Конечно общий зимний пейзаж, так и остается пока зимним в лагере и на прилегающей к нему таежной и озерной территории. 
  Вечером солнце долго цедило свои лучи из золотой соломы сквозь путаницу сосновых стволов и веток.  Долго держалось тепло.  Морозить стало только после захода солнца.  На северо-западе, куда всегда летом прячется на короткое время солнце, снова толпились сизые тучи – предвестники непогоды.  Хотелось спать.  Ночная тьма теперь вернется только в середине августа.  На деревянных двух ярусных кроватях теперь пусто.  От фанеры исходит слабое отражении  вечернего света.  Окна теперь всю ночь светлы.  Но в доме еще сумрачно ночью и читать приходится с фонариком.  На второй странице рассказа Константина Паустовского «Кордон «273» я откладываю в сторону книгу, снимаю с головы налобный фонарик и придаюсь сну.  Можете подумать, что засыпать, читая Паустовского – это кощунство.  На самом деле я люблю его рассказы и повести, перечитываю их по многу раз и от каждой строки, что называется, «балдею»…
   Что-то замышляет погода.  Дни стояли, как под копирку: с утра солнце, мороз, затем весь день снежные заряды.  А сегодня при легком морозе хмурое, серое небо и штиль.  Даже не тучи меня смущают, а штиль.  Он может стать переломным моментом в погоде.  В прошедших днях северный ветер явно имел постоянную прописку.  Теперь все затихло, словно ждет прихода нового начальства.  А ведь южному ветру давно настала пора погулять по Карельским, почти наголо выбритым лесам.  Ободрить, обогреть, редкие кусты черемух и рябин.  Соснам да можжевельникам и холода ни по чем.  А вот тем трем- пяти кустам черемухи, что прижились в лагере, ой как нужно теперь тепло…
   Выгуливал хаски.  В лесу снежное молчание.  Ни лепета ручейков, ни птичьих голосов.  А и летом тут, в Карелии редко услышишь птичьи голоса.  Разве что голосистую кукушку и то не долго.  Осенью на дороге можно встретить глухарку или тетерку.  Они молча прилетают клевать песок.  Не знаю, что ждет этих птиц, когда все дороги в Карелии покроют асфальтом?  Хорошо, что это случится, не совсем скоро, может через 200 или 300 лет.
   Весь воскресный день простоял серым, но с плюсовой температурой.  К вечеру с востока, а значит с Белого моря подошел снег.  Если северный ветер нес крупные снежинки, то тут пока только снежная пыль.  Но Лена сказала, что заглядывала в интернет, где обещают всю ночь снегопад.  Впервые за эти вечера, не подмораживает….
   Не подмораживает?  Видимо, пока там, за тучами спрятанное солнце светило – не подмораживало.  Теперь по времени половина девятого.  Солнце на закате и мороз, уж не знаю на каких правах: гостя или хозяина, но возвратился в лагерь.  Подобрал тут же влагу с веранды, подсушил до хруста снег на тропе, ведущей к мастерской.  Только что ходил в мастерскую по делам. 
   Тем временем снежная пыль забелила вновь ступени, крышу соседнего дома, шершавые стволы сосен….
   Всю эту, уже белую карельскую ночь, мело и сыпало снегом.  Рано утром глянул в окно и ахнул.  Такой красоты, такого обилия снега в январе не всегда увидишь.  За ночь до двадцати сантиметров нападало.  На перилах веранды это хорошо видно.  К птичьей кормушке под окнами – очередь.
   Очередь!  Вот уж воистину Господь подсказывал, чтобы я вовремя соорудил эту кормушку и подвесил её к дереву.  Да еще крыша у кормушки пришлась кстати.  Всюду снег, а крошки – вот они, чистые, только морозец их прихватил.  Около пяти по Цельсию сегодня.  Эта самая продолжительная, может быть зима в Центральной Карелии, решила выдать заключительный аккорд.  Да, такой красоты, силы, ярости, победной мощи, что у самой видно голову закружило.
   Время кормить собачек.  Воздух настолько насыщен снегом, что вся тайга, как в тумане….
   Уже более двадцати сантиметров на перилах веранды.  А снег идет и идет.  Ветер навевает сугробы.  Вершины деревьев раскачиваются под ветром.  С них падают комья снега.  Снег повсюду.  Крыши домов, а их в этой части лагеря всего пять, дымят, пылят снегом.  И днем, словно белой ночью, сумрачно и мглисто….
   У кормушки птичий веер.  Пять – семь птиц одновременно.   До четырех умещается на самой площадке.  Люда не пожалела свиного сала.  С ломтиком сала в клюве синицы слетают с кормушки и исчезают среди заснеженной тайги.  Садятся прямо в сугроб на веранде.  Ждут своей очереди.  Резвятся.  Делают вид, что атакуют друг друга.  Цепляются за выступы сосновой коры.  Весело и с пользой отмечают этот день сбора обильного урожая снега.  Официальное начало белых ночей.  И, возможно, день начала конца матушки Зимы для Центральной Карелии.
   При утренней раздаче корма сибирским хаски, все оставались в будках до тех пор, пока я не высыпал порцию вожаку Арчи на край, покрытой снегом будки.  Тогда Арчи выглянул из будки, глянул на меня недоуменно  глазами, цвета незабудок, и только тогда вылез из будки на ветер, на снег, на холод.  Остальные собачки последовали примеру вожака.  Обычно же собаки поднимают лай, находясь вне будки, еще до моего подхода.  Да, не позавидуешь тому, кого застала эта метель в чистом поле.  Хотя чистых полей в этой части Карелии как раз и нет по природе.  Да и в лесу, кто теперь, тоже не сладко.  Ветер моментально заносит любые следы.  Сверху падают на вас снежные комья.  Уже по колено сугробы, а вам идти да идти, до какой-нибудь лесной избушки или забытого полустанка….
   Синицы и другие птицы, которые я называл «пестрыми», уже вовсе не обращают внимания на то, что стол, за которым я сижу, находится у самой застекленной парадной двустворчатой двери.  Получается, как бы часть стены – прозрачная.  Да и не мудрено.  Голод не тетка.  А холод не дядя.  Где им, птицам, в таких снегах отыскать паучка или букашку-таракашку?  Все попрятались под толстым слоем свежевыпавшего и прошлогоднего снега. 
   После обеда Лена разрешила топить баню.  Отъезд Олега произвел Лену во временно исполняющую должность директора лагеря.  Хорошо, что я наколол дров вчера и занес эти дрова в предбанник. 
   Строители на снегоходе возят свои стройматериалы по лагерной территории.  Сквозь снежные вихри едва виден бедным размытым пятном лес на острове среди озера.  Дальний берег скрыт густой кашей летящего снега. 
   Полдень.  Светопреставление.  Снежные вихри.  Саша бредет по колено в снегу в сторону дома номер три, где мы в это время пьем чай.  Смотрит на ходу в экран смартфона.
   - Что, без «Глонасса» уже и дороги не найти среди этих сугробов? – в шутку спрашиваю улыбающегося строителя.
   - Да, в зимние время такого снега не было, - отвечает Саша, коренной местный житель.  Саша родом из Суккозера.  Это поселок километров в ста пятидесяти в сторону Санкт-Петербурга. 
   Снега нападало уже по колено.  А метель продолжается.  Птицы ни на минуту не покидают кормушку.  Что-то деловито клюют.  Порхают.  Садятся прямо в пухлый снег на перила, на веранду, на кусты можжевельника. 
   Пойду еще насыплю им крошек.  Так, глядишь, и перезимуют эту странную зиму в середине мая в Центральной Карелии с Божией помощью.
   Странно выглядят несколько осмелевших, кривых от сильных порывов ветра, сосулек, обсыпанных снежинками по бокам, словно сахарной пудрой.
   Наличие растущих сосулек говорит о том, что тепло, где-то прячется внутри снеговых вихрей.  Над озером ветер просто свирепствует.  Несет с собой буйные массы снега, мгновенно заметает следы.  Стройная молодая ель возле бани и та гнется от ветра, словно мачта, несущая паруса.
   Ближе к пяти часам высоко в небе появляется изредка больше похожий на полную луну, солнечный круг.  Он едва просвечивает сквозь снеговые тучи.  И на светлом фоне его хорошо видна скорость, с какой проносятся с востока на запад серые тучи.
   От бани мне хорошо было видно, как над лагерем низко-низко, словно в испуге, со стороны болота, в южную сторону пронеслись пара взъерошенных уток.  Так ведь и не ровен час, позамерзают водоплавающие птицы без открытой воды на таком сильном холодном, пропитанном снегом ветру.
   Еще вчера я носил для чаек хлебные корки и смело выходил на лед.  Было сухо на заснеженном льду.  Сегодня, судя по темным пятнам, на лед, напором ветра, стало выдавливать воду, должно быть из трещин.  Там, где вода, снег позеленел, потемнел.  Думаю, что на лед теперь, можно выходить только в резиновых сапогах.  Хотя на льду теперь и делать то нечего.  Не случайно, дня три, как не видно рыбаков на льду.
   Еще думаю, что там, в Небесной канцелярии, могут сделать выговор майской карельской зиме, за явный перерасход снега.  Не помню, что бы за сутки, даже в зимние месяцы так много выпадало бы снега.  На подходе к бане, кое где проваливался в сугробы по пояс.  Потом  Дима накатал основные тропинки в лагере снегоходом.
   Подходит время вечерней раздачи корма собачкам.  Воды, уже при таком обилии снега, наливать в миски нет смысла.  Она быстро замерзнет, превратится в лед….
   Вот и дожили тут, в лагере, до исторического события.  До первой белой ночи.   А пока, преддверием  белой ночи, наступил и длится, и длится майский зимний вечер.  В сию минуту, земля укрытая и старым прошлогодним и новым сегодняшним снегом, светлее свинцово-серого с синеватым оттенком неба.  Ложный посыл для зрения: кажется, что свет излучает снег.  Середина мая в Центральной Карелии нередко бывают метели.  Так называемые черемуховые холода, как раз приходятся здесь на это время.  Но, повторюсь еще раз, необычность ситуации в том, что прошлогодний снег лежит почти нетронутым, под новым снегом.  С неба сыпало всю календарную весну, вплоть до этого вечера.
   Слушаю, как раз, радио и в Мурманске и в Петрозаводске на завтра обещают плюс шесть…
   Вот и узнал я теперь, благодаря кормушке, время отхода, вернее, отлета пестрых птиц ко сну.  До девяти вечера они еще порхали над кормушкой.  Теперь – никого.  Синиц не стало видно много раньше.  То ли эти дружные пестрые птички оттеснили своих соперниц, то ли синиц гораздо меньше и они все успели наклеваться, насытиться и улетели устраиваться на ночлег вглубь тайги, в чащу леса….
   «Мороз и солнце» - лучше, чем сказал, наш замечательный классик, и не скажешь про сегодняшнее утро.  Мороз в минус семь по Цельсию.  Еще и теперь, когда часы указывают восемь ноль восемь утра, на стволах и ветках сосен лежит, красуется снег.  На небе ни облачка.  Едва пробрался, утопая где по колено, где по пояс в сугробах, к озеру.  Остатний раз вышел на лед, что бы для птиц накрошить хлеба.  Уже под снегом на льду вода.  И мои следы тут же промокли, не смотря на мороз.
   Вижу, как Егор из соседнего дома, протопал на лыжах в сторону пляжа.  Видно надумал скатиться с берега.  Сверкающий немыслимой белизной снег, чистое, глубочайшее, сияющее небо, синие тени, мороз, и майское солнце – что может быть сказочнее и фантастичнее этой картины?  Еще полдня станут обдавать деревья снежной пылью, лежащие под ними сугробы.  На таком ярком солнце мороз долго не продержится.  Это, как пить дать….
   Ель, возле бани, со стороны солнца, темно-зеленая, а с северной, теневой стороны – вся в снегу, вся белая.  Вот тебе летняя и вот тебе зимняя раскраска.  Художник один – солнце!  Все остальные на земле – это лишь его помощники, это его воспитанники, это его подопечные.
   Теперь в лесу, в тайге, каждая веточка, на которой намело снега за эти сутки, оживет, придет в движение.  Стоит только на эту веточку внимательно глянуть солнечным лучам, как тут же происходит чудо.  Снег подтаивает, срывается, летит вниз, натыкается на другие ветки и рассыпается в полете на тысячи сверкающих на солнце снежинок.
   Жаль, что люди далеко находятся от такой красоты, спрятались в городах и не могут видеть этих чудесных ежесекундных явлений погоды и изменений в природе….
   Ни одно фото, ни одно видео, не сможет передать всей прелести живой погоды и живой природы.  Так, лишь сплошные намеки.
   Да, и ни одному художнику, ни одному поэту и писателю, не удалось и никогда ну удастся изобразить эти искорки живого счастья, эти мимолетные широкоформатные живые пейзажи, картины, полотна….
   Сегодня, наконец, впервые за всю весну и на целый день остались с глазу на глаз, Зима с Солнцем.  С животворным, весенним, ярким, горячим Солнцем.  Весь день при ясном, безоблачном, и безмятежно чистом небе шептались о чем-то своем, потаенном, невидимые Звезды, весеннее Солнце и майская весенняя Зима.  Солнце, должно быть, убеждало Зиму, уходить по добру, по здорову.  Зима, должно быть, жаловалась, что ей и так всегда достаются самые крохи солнечного света и тепла.  А тут, представился в кой веки раз, случай понежится на майском солнце, позагорать совершенно обнаженной, без купальника, во всей своей женской неотразимой, на самом деле, красоте и привлекательности.
   Кажется, что Солнце и Зима, расстанутся сегодня на совсем короткое время, в полном мире и согласии.
   Ибо весь день, украдкой, из всяческой мало-мальской тени, за Солнцем и Зимой, ревниво наблюдал молодой, строптивый Морозец.  И к вечеру, он с жадностью набросился на не укрытую ночным сумрачным пледом, обнаженную красавицу Зиму и стал целовать её прямо на глазах у Солнца, склонившегося к горизонту.
   Давно известно, что поцелуи продлевают жизнь.  «Похоже, что ты, красавица Зима, - подумал я, в конце своего рабочего дня, - долго еще жить будешь в этой, забытой Богом, Центральной Карелии».

16 мая 2017 года.