Серая Мышка. Книга 5 Глава 9

 СЕРАЯ МЫШКА   
 Книга пятая: Каменный гость

 Глава 9. Апрель 2002 года. Команда три нуля
 Несвободная часть Острова Свободы

    Тиха кубинская ночь. Собственно, еще и не ночь, а только ее провозвестница. Но так уж в этих жарких странах устроено, что долгих тихих вечеров, к каким привыкли россияне, здесь нет. Ночь – теплая, таинственная и непроглядная – обрушивается сверху разом. Об этом Витька Неелов, бывший старший лейтенант, откликавшийся на кличку Соловей-разбойник, был предупрежден заранее. Потому он и притормозил немного огромный тягач, рассчитывая подогнать его, и цистерну, полную бензина, которая немного нервировала даже его, бесшабашного сорокалетнего «парня», к точно намеченной точке, в точно назначенную минуту. Даже секунду.
   - Вот так, наверное, чувствовал себя Степан, - вспомнил он вдруг беспримерный рейд колонны с «грязными бомбами», закончившийся так удачно и для самого Соловья-разбойника, и для его товарищей, - когда сидел в своем «МАНе», перед прыжком в пропасть. Эх, Степа, Степа...
   Его лицо скривилось в досаде, а потом неуловимым движением мышц, которых на человеческом черепе таится неимоверное количество, она преобразовалось в теплую улыбку – это он вспомнил ту, что спасла бойцов, имя которым теперь было: «команда три нуля». Почему именно такое название было определено для боевой единицы, которая за прошедший месяц превратилась в слитную могучую силу, никто не знал. Разве что инструктор, полковник Николаев. Но к корейцу, который в первый же день с невозмутимым лицом развеял уверенность бойцов (и его, Витькину, тоже) в том, что круче них никого в России, и за ее пределами нет, никто с этим вопросом обратиться не посмел. Как и с тем, почему отсчет членов группы начинается с шестого. Николаев лишь усмехнулся, ответив на этот невысказанный вопрос частично; явно понимая, что не раскрывает сейчас для бойцов тайны:
   - Агента три нуля один вы знаете.
   Лицо Неелова расплылось в улыбке еще шире. Этот отъявленный бабник сам не узнавал себя; картинка прощания с группой Натальи Крупиной вызывала в нем до сих пор лишь какое-то удивительное чувство – словно махнула им, и прежде всего ему, теперь агенту три нуля тринадцать, младшая сестренка, которой у него, у Витьки, никогда не было. За которую, кстати, он был готов отдать жизнь.
   - Вот как сейчас, - пробормотал он, кинув взгляд на часы, мерно отсчитывающие секунды на панели управления грузовиком, и резко выворачивая руль, - понеслась, родимая!
   Ворота, куда резко вывернул тягач с цистерной, в которой грузно булькнули сорок тысяч литров высокооктанового бензина, он уже видел – не далее, как час назад. Витька тогда проехал мимо ворот особо охраняемого объекта осторожно, медленно. Не потому, что с таким почтением отнесся к флагу Соединенных Штатов Америки, под которым стоял морской пехотинец, покровительственно улыбнувшийся ему, а с целью на местности оценить обстановку, которую он уже знал назубок по картам. Прочувствовать, так сказать, собственной шкурой предстоящий маневр, который должен был стать пусковым крючком операции. И именно он, старший лейтенант Виктор Неелов, агент три нуля тринадцать, должен был нажать на этот крючок.
   Он и нажал – на педаль газа. А потом резко вывернул руль, направляя многотонную махину не прямо в ворота, а вскользь – так, чтобы тягач впечатался в толстый железный столб, служащий опорой и тяжеленной створке ворот, и флагштоку с тем самым звездно-полосатым флагом. Дверца «Мерседеса», с которым Витька успел сжиться, и которого ему было безумно жаль, была уже открыта. Неелов скользнул в нее, ловко перекатился по идеально ровному асфальто-бетонному покрытию, и метнулся в сторону, в темноту, которая словно замерла в ужасе; в ожидании мгновенья, когда ее в клочья порвет жаркое дыхание огненного взрыва. А в том, что такой взрыв последует, старший лейтенант Неелов не сомневался. Бензин и сам должен был вспыхнуть от страшного удара. Но в такой операции даже малейшей случайности не было места. Поэтому последним, что сделал Витька, прежде чем покинуть нагретое сидение тягача, было нажатие на кнопку, включающий механизм подрыва нехитрого устройства. Нехитрого, а, значит, очень надежного.
   Губы сами отсчитывали: «Один, два, три…»; ноги, за последний месяц привыкшие к бешеным, многокилометровым нагрузкам, с немыслимой быстротой несли его к укрытию, определенному заранее. Вот они в последний раз оторвались от асфальта, и тело свершило еще один кувырок, чтобы замереть уже на нежной травке, что совсем недавно пробилась на крутом склоне кювета. «Пять!» - тело уже само, без команды и усилия тренированных мышц, взлетело в воздух; так высоко, что по рукам старшего лейтенанта, которыми он сейчас прикрывал голову с буйной растительностью, едва не промчался огненный вихрь. Благо, закон всемирного притяжения никто не отменил – даже на этот краткий исторический миг. Он и швырнул Неелова назад, на «гостеприимную» кубинскую землю, в которую очень злой русский гость вжался всем телом.
   Теперь ночи вокруг не было. Но и разглядеть что-то в том шквале света, который извергался с места катаклизма вместе с воем ветра, чем-то звонко лопающимся, и истошными криками американских вояк, сбегающихся со всех концов базы, было невозможно. Так что сам Соловей-разбойник пока дисциплинированно лежал, готовый приступить к новой фазе операции, и лишь в голове прокручивал действия других агентов три нуля, которые должны были воспользоваться этой суматохой и фактором неожиданности…
   Капитан Алексей Сабуров, он же агент три нуля семь (почти, блин, Джеймс Бонд) свою часть операции начал механически. Все волнения и сомнения остались на бесчисленных тренировках. Тело само подкинулось с укрытия – в тот самый момент, когда плотно прикрытые глаза ощутили все-таки световой удар. Взрыв десятков тонн бензина достиг ушей, когда руки уже резали проволоку каким-то хитрым устройством, ничем не напоминающие кусачки, или (было же такое!) агрегат, собранный из штык-ножа и ножен к нему. «Кусачки» - кстати, отечественного производства – резали толстую проволоку легче, чем ножницы бумагу. Две секунды, и капитан уже переваливается через забор трехметровой высоты. Прямо на голову морского пехотинца, который, как и ожидалось, сейчас тер ладонями глаза. Алексей представил, как в голове этого накачанного и широкоплечего негра сверкнула еще одна молния – когда на нее обрушился короткий, но такой сокрушительный удар человеческого кулака. Как утверждал полковник Николаев, ставивший капитану этот удар (а все его утверждения до сих пор сбывались), на полчаса этот боец, несомненно, получивший хорошую подготовку, никому мешать не будет.
   - Ни нам, ни своим, - усмехнулся Алексей, бережно укладывавший тяжелое тело на бетонную дорожку, которая полутораметровой полосой тянулась по всему периметру базы.
   Бережно – не потому, что капитан боялся насторожить кого-то лязгом амуниции морского пехотинца, который в гуле огненного катаклизма никто не мог расслышать. Просто это было приказом полковника Николаева, а значит, Натальи Крупиной – по возможности беречь «живую силу вероятного противника».
   - Впрочем, - усмехнулся Сабуров, - сейчас противник самый настоящий. Вон – еще кто-то шевелится.
   Он, как и старший лейтенант Неелов, тоже прокручивал в уголке головного мозга картинку действий товарищей; синхронизировал свои движения с ними. Этому удивительному искусству владения тягучим ритмом времени успел обучить команду три нуля полковник Николаев; как и многому другому. Так что сейчас Сабуров был готов поклясться, что расслышал, как амуниция все-таки негромко лязгнула, и стукнула – прикладами автоматических винтовок М-16, которыми была вооружена охрана базы. Лязгнула и стукнула сразу в восьми точках; именно такую смену охраны внешнего периметра базы имела караульная команда гарнизона. Теперь все они грезили (каждый сам о своем), а восемь стремительных силуэтов разбежались по местам, тоже определенным планом операции. Теперь их задачей было отсечь  пункты скопления  того самого личного состава. Таких было четыре – штаб Гуантанамо; казармы морской пехоты; караульное помещение, и те самые злосчастные ворота, которые сейчас пылали, объятые горящим бензином. Здесь противника было больше всего; он продолжал прибывать, в основном растерянный и безоружный. Так что капитану пришлось остановиться, и притормозить взмахом руки, который уже вполне можно было разглядеть, напарника, агента три нуля восемь, тоже носившего раньше на погонах по четыре маленьких звездочки.
   Наконец, мимо трусцой, в которой не оставалось ничего от вальяжности, прежде заполнявшей фотографии, показанные полковником Николаевым, пробежал начальник базы, трехзвездный американский генерал. Капитан еще раз махнул рукой, и вместе с напарником занял свой пост, готовый в любое мгновенье отсечь огнем из компактного автомата потрясенную толпу, молча взирающую на гигантский костер. Все тот же план предусматривал, что стрелять не придется. Что основная часть операции, которую должна была провести тройка бойцов во главе с майором Корнилиным, будет выполнена так же стремительно и бескровно. Капитан повернул к себе руку тыльной стороной ладони, и два раза щелкнул пальцем по циферблату механизма, тоже выданному из запасников спецслужб. Это означало команду: «Шестой – пошел!»…
   Алексей Корнилин должен был бесшумно скользнуть с парой бойцов на территорию, получив сигнал от четверки пар агентов. После того, конечно, как свой сигнал подаст «тринадцатый», старший лейтенант Неелов. Пока же он, расслабив тело перед первым прыжком, вспоминал, как ласково и чуть грустно улыбнулась Наталья, когда ставила задачу перед ним, и его группой.
   - Ты должен его помнить, Леша, - инструктировала она, - на доске почета в училище он был самым крайним справа, во втором ряду. Лейтенант Емельянов. С виду – сущий басмач. У него еще на левом ухе мочки не было.
   Она при этом как-то хищно усмехнулась, и провела кончиком языка по губам так, что майор невольно подумал:
   - А не ты ли, сестренка, это ухо откусила, - и, потрясенно подавившись внутри себя, вдруг понял, - а ведь действительно ты!
- Их курс как раз выпускался, - продолжила Крупина,  - когда мы, желторотые первокурсники с восторгом смотрели на них – таких сильных и умелых. А Колька Емельянов был лучшим на курсе.
   Майор действительно вспомнил этого парня. Больше того – с Емельяновым, капитаном, а потом и майором, ему приходилось сталкиваться в Афгане, в совместных операциях.
   - Николай успел дослужиться до подполковника, - подсказала Мышка, - правда, уже не в войсках, а в органах, в Московском СОБРе. А потом, на свое несчастье, встретил меня.
   Наталья опять улыбнулась хитро, но в то же время тепло - словно вспомнила сейчас ту встречу – и продолжила:
   - Я еще и женила его, и со службы сдернула. Так сдернула, что ходу ему назад пока нет. Ни в СОБР, ни в Россию. А он, между тем, мне родней брата. Нет – он и есть мой брат. А его жена и сын… Вот, смотри.
   Наталья сунула в руки майора пачку снимков, где на верхнем всему свету улыбался вполне узнаваемый, несмотря на пролетевшие годы, Николай Емельянов. Рядом с ним, демонстрирующим неплохую фигуру на песке какого-то пляжа, сидела фигуристая женщина не старше двадцати пяти лет с ребенком на руках. В лице пацаненка угадывались черты и отца, и матери. А еще он тянул свои ручонки к невидному на снимке фотографу, или человеку, стоявшему рядом с ним. Судя по тому, как озарилось улыбкой лицо Крупиной, именно она и стояла там, на белоснежном песке, рядом с семьей Емельяновых. И Корнилин невольно позавидовал этим людям; прежде всего Наталье. А потом дал себе слово сделать все возможное, и невозможное, чтобы вернуть вот эти улыбки на их лица; вызволить и самого Емельянова, и его жену Лидию, и маленького Коленьку из плена.
   В наушнике, напоминавшим крупную горошину, четыре раза негромко щелкнуло, и тело само отреагировало на команду: «Вперед!».
   - Нет, - успел подумать он, переваливаясь через высокие забор, с гребня которого свисали концы перерезанной проволоки, - это сознание дало разрешение телу действовать автоматически. Никто ему своевольничать не даст. Только жесткий контроль и безусловное выполнение плана.
   Согласно этому плану две темные тень обогнали своего командира, агента три нуля шесть, и вот уже сдавленные хрипы доносятся от дверей, ведущих в самое нутро этой цитадели. Этим «центром притяжения» здесь был не штаб, а тюремный блок, пока еще не оборудованный (майор чуть было не подумал: «Не обжитый!») по-настоящему. По телам охранников, лежащих сейчас у распахнутой двери четырьмя безопасными кучками, он скользнул больше для проформы. В мастерстве своих товарищей, нанесших разящие, грозящие в будущем для морских пехотинцев долгой не проходящей головной болью, он не сомневался. А главное – в них не сомневался полковник Николаев, и это было гарантией от возможных случайностей.
   - Впрочем, - мелькнула мысль уже внутри, в бетонном блоке, отрезавшем собственно тюрьму от остальной территории базы, - от случайностей никто гарантировать нем может. Например, вот от этой.
   Из дверей «кабинета», на предназначение которого недвусмысленно указывала стилизованная картинка писающего мальчика, исполненная в пластмассе, вышел чернокожий здоровяк, застегивающий ширинку на форменных штанах. Его толстые губы попеременно скривились в изумлении, потом предвкушении, и, наконец, торжестве, означающем вполне читаемую мысль:
   - Вот я тебя сейчас, белый засранец…
   С этой мыслью здоровяк и закатил глаза, показав миру в лице майора Корнилина чуть желтоватые белки. На взмах руки Алексея, обрушившего ребро ладони на могучую шею, «украшенную» толстыми жилами, американский сержант отреагировать не успел. Его мощные руки с закатанными до локтей рукавами форменной куртки дернулись к горлу машинально, без всякой команды уснувшего долгим сном мозга. Так что бережно опускать  тело на бетонный пол, выкрашенный в коричневый цвет,  пришлось другим рукам. У майора Корнилина руки были не такими здоровенными, но гораздо более умелыми, тренированными. Они застыли на несколько долгих мгновений - вместе со всем телом, и прежде всего с головой, сейчас сканирующей пространство в поисках других неожиданностей. Нет, таковых больше не было, и он скользнул внутрь тюрьмы, ожидая, что на напряженные нервы сейчас водопадом обрушатся страдания и мольбы пленников, которыми должны были насквозь пропитаться толстые бетонные стены.
   Но нет – здание было новым, не «обжитым» (майор еще раз усмехнулся), и ничто не обрушилось на его голову. Только впереди раздался негромкий женский крик, в котором он не смог определить – чем же он заполнен. Страхом? Мольбой? Нестерпимым ожиданием?
   - Радостью, - наконец понял он, после того, как этот крик поменял и уровень громкости, и тональность, и к нему присоединился мужской, членораздельный.
   Корнилин размашистым шагом ворвался в камеру, у двери которой лежал еще один охранник; теперь белый, и не такой крупный. А внутри едва не отшатнулся назад, когда оказался в объятиях другого мужчины, знакомого ему по далеким, еще афганским годам. Николай Емельянов погрузнел, заматерел, но был по-прежнему невероятно силен. Так что майор явственно расслышал, как затрещали его бедные «косточки», которые недавно выдержали безжалостные тренировки полковника Николаева. А ведь впереди были еще объятия Лидии, особенно жаркие после слов Алексея:
   -  Вам, ребята, привет от полковника Крупиной.
   - Натальи Юрьевны, - счастливо пискнула Лида, повисая на шее Корнилина, - как она?
   - Нормально, - стандартно ответил майор, и женщина сразу же разомкнула крепкое кольцо рук, подхватила на них мальчонку, с любопытством разглядывающего незнакомого дядьку в камуфляже.
   Наверное, потому, что в голосе Корнилина, для большинства людей совершенно бесстрастного, она сейчас явно расслышала нешуточное беспокойство, если не страх – за Наталью. Майор на несколько мгновений выпал из реальности, продолжая сканировать обстановку машинально; он опять вернулся мыслью к тому дню, когда Серая Мышка давала свои последние наставления. И к собственному вопросу:
   - А где будешь ты, Наташа?
   И он в то мгновенье едва не задохнулся от ужаса – таким страшным стало лицо полковника Крупиной. Это длилось один краткий миг, но майор каждый раз содрогался, вспоминая тот жестокий оскал Натальи – с таким настроением люди идут в последний бой. Последний для всего человечества. Сейчас, постаравшись сохранить невозмутимость на лице, которое, вопреки предложению Соловья-разбойника, полковник Николаев не разрешил разрисовывать маскировочным маркером, он неожиданно понял – та мысль была озарением. Наталья Юрьевна Крупина, агент три нуля один действительно собиралась в бой; за всех – и за него, за всю команду три нуля, за Емельяновых, прежде всего за кроху, сейчас в нетерпении дрыгавшего ножкой на руках матери.
   - В нетерпении!
   Майор понял, что время для воспоминаний истекло; вновь прозвучала привычная уже команда: «Вперед!», - хотя большим смыслом была бы наполнена прямо противоположная – «Назад!». Назад – это во двор базы, где до сих пор все было заполнено воем огня, стремящегося к небу, но не тихим стрекотанием российских автоматов, принадлежность которых, впрочем, не смогли бы определить даже прапорщики российской армии, и не буханьем более громких М-16. Потом это «назад» означало, за пределы базы, в автомобиль, который уже должен был урчать в определенном ему месте, и…
   Эта длинная цепочка должна была закончиться таким родным: «Назад, домой!».