Кленовый листочек

 
Максим

Первое слово, мысленно ворвавшееся в голову Максима после того, как он увидел ее обнаженную спину, было ругательным. Второе слово, перебивающее первое своим звоном, если хотите, воплем, было: «Валить!» Последующих слов он уже не разбирал, а просто машинально натягивал на ногу один носок (второго он не нашел), трусы и брюки. Ему повезло: она не проснулась ни от его пробуждения и поиска белья, ни даже когда он покинул ее квартиру, словно вор. Хотя ему казалось, что его движения вызывают невероятный грохот, точно он оказался в темной комнате, заваленной всяким хламом, на который он неуклюже натыкался и опрокидывал с полок на пол. Но это ему только казалось. Чувства восприятия Максима в тот миг были до предела оголены, и все свои движения он слышал предательски оглушающе. Некоторое облегчение наступило лишь после глотка утреннего воздуха, но тут же сменилось тошнотворным отвращением ко всему вокруг, но больше всего к самому себе.

Наденька

— Я ненавижу тебя! — сказала юная особа высокому мужчине с сединой на висках, в костюме английского покроя, и, закрыв ладонями лицо, закатилась слезами.
— Ничего, — ответил он, словно и не был её отцом, — перененавидишь! Ты мне ещё спасибо скажешь, что я уберёг тебя от этого позора! — Дрожащими руками он открыл купол глобуса барного столика и достал из его недр пачку ментоловых сигарет, припрятанных женой, хотя сам ещё лет десять как бросил курить.
— Нет! — закричала дочь. — Я тебя никогда не прощу! Понял?! — Её прелестное личико с голубыми глазками и курносеньким носиком искажала гримаса такой лютой ненависти, что дай ей в ту минуту что-нибудь острое, она, не раздумывая, вонзила бы его в грудь отцу. — Ну, ударь меня! Ударь! Что же ты ждёшь?! — продолжала бешено кричать она. — Ты только это и можешь!
Это было неправдой. Он мог многое. Ведь его работа в прокуратуре города Омска давала ей всё: лучшие «шмотки», лучших учителей, лучшие шансы на дальнейшую жизнь. Но она плевать хотела на него и на все шансы, потому что была такой же, как и он, избалованной деньгами эгоисткой и лизоблюдством окружающих.
— Ладно, дорогая моя, — ответил он, затягиваясь ментоловым дымом до выступивших жил на его шее и едва сдерживая себя, чтобы не врезать дочери пощёчину: правая рука с растопыренными пальцами уже была отведена в сторону в готовности нанести удар. Но он не ударил её по лицу, потому что любил его с того самого первого мгновения, как оно появилось на свет. Он любил её всю целиком, той слепой отцовской любовью, которая не могла сравниться ни с какой другой любовью. Он дорожил ею, словно это была его личная драгоценность, его единственное сокровище в этом мире. Он чувствовал дочь, как говорится, сердцем и в любую секунду, не раздумывая, отдал бы свою жизнь за неё, наверное, ещё и потому, что уж больно ценил кровь его, струящуюся в её венах.
Но сейчас всё полетело прахом. Его кровь была испачкана плотской похотью, и он должен был принять непростое для себя решение. Ведь над ним, как он считал, надругалась его же собственная дочь. Тайная связь с неким проходимцем, фарцовщиком Т*, расколола сердце отца на две равные части. Одна половина любила и взывала к милосердию, а вторая — гнала прочь, прочь из жизни, прочь из сердца. Мучительным было решение, но он его принял. Тайный аборт разрешит проблему позора и не допустит ненужных пересудов коллег, а также соратников по партии; а переезд дочери в купленную квартиру уберёт её с глаз долой во избежание не покидавшего его желания всё же врезать ей, как она того заслуживает.
  Спустя два дня Надежда, прихватив с собою мать, покинула отчий дом. Он не удивился поступку супруги, а где-то был даже рад такому повороту событий. Оставить дочь совсем без присмотра — ну это уж совсем ни в какие рамки, к тому же к жене Виктории он давно поостыл, хотя первые годы их совместной жизни казались ему раем.

Виктория была не просто хороша в те первые конфетно-букетные дни, когда она всплыла на его горизонте. Все её качества как любовницы: смазливое личико, глупость, длина ног и упругая попка — устраивали его и соответствовали его высокому статусу. Но, как это бывает зачастую, он заигрался и не заметил первичных признаков беременности. Центральным желанием, моментально возникшим в его голове, когда тайна всё же обнаружилась, было желание немедленно и бесповоротно вышвырнуть её на улицу. Но, поразмыслив немного, он смилостивился и оставил при себе, совсем не представляя, что их ждёт в дальнейшем и что их может сблизить как супругов. Супругов сблизил появившийся на свет ребёнок. И теперь, с момента её рождения, счастливый папаша бросил все свои силы и средства к ногам дочери, особо не концентрируя своё внимание на таких важных аспектах, как порядочность, доброта и подобный бред. В конечном итоге такое развитие принесло совсем неожиданные плоды. Красавица Надежда выросла и, унаследовав красоту матери, девочка умудрилась унаследовать ум отца, с его же пороками и недостатками. Любимая и одариваемая подарками папы, она не замечала ничего вокруг: ни бедности одноклассников, а затем сокурсников, ни полнейшего дефицита в стране СССР. Но со временем купленные по вкусу отца заграничные тряпки показались ей старомодными, и она решила проявить самостоятельность и воспользоваться услугами фарцовщиков. Вот так она и познакомилась со спекулянтом Т. Подлец он оказался тот ещё. Быстро раскусив достаток девчонки, Т принялся накручивать цены втридорога. Она же денег не считала, ведь он ей нравился. Т был не такой как все: старше на шесть лет, чертовски обворожителен, курил «Мальборо», говорил иностранным сленгом, по фирме одет, опытнее и любил её. Но любовь улетучилась тотчас, как только отец прознал про всё. И Т исчез. Согласно статье 154 УК РСФСР он на семь лет, уж папа постарался, отправился покорять сибирские просторы необъятной родины, где со временем затерялся безвозвратно и без могилы.

Максимка

Первые годы своей жизни, проведённые с мамой, Максимка помнил смутно. Почему-то в его памяти всплывал только образ бабушки, а матери — нет. Долгими днями, проведёнными в интернате, он мучительно пытался вспомнить её лицо, запах, но в голове всплывали только воспоминания о любимой бабушке: то, как она гладила его по русой головке, то, как читала ему страшные сказки о Бабе-Яге, то, как рассматривала на его спине справа, немного ниже лопатки, родимое пятнышко в виде кленового листочка. Бабушка раскрыла Максимке тайну, что эта отметина является родовым пятнышком их семьи. И у неё, и у мамы его тоже на спине мирно покоится листочек.

Вскоре Максимка узнал от воспитательницы, от одежды которой всегда пахло пирожками с капустой, что бабушка его умерла и что теперь он круглая сиротинушка. После этого глаза у Максимки были всегда красные, а ночами он, уткнувшись в подушку, чтобы не разозлить детей, подолгу втихомолку плакал. С возрастом юноша стал понимать, что должны же быть где-то его собственные отец и мать, — «но где они, что с ними?» Ответов для себя он не находил.

— Максимка, — обратилась как-то к нему любимая воспитательница, — пойдём со мной. К тебе там приехали, — она взяла его за руку и повела в игровую комнату.

Там он увидел двух незнакомых людей: маленькую и кругленькую в боках тётеньку, от которой вкусно пахло конфетами, и худого дяденьку, от которого пахло сигаретами, точно так же, как от интернатовского дворника по прозвищу Веник. Они оба почему-то дружно ему улыбались, говорили, что он прелестный ребёнок, совали ему в ладони конфеты и пряники. Подарки вываливались из его маленьких рук на пол, на что круглая тётенька успокаивала всех, подняла конфеты и попыталась втолкнуть их в карманы, но не смогла. Карманы Максимки были неуклюже зашиты детской рукой, на что воспитательница пояснила, что это для того, чтобы дети не совали в них свои руки. Максимка прижимал подарки к груди, и всё происходящее с ним казалось ему странным и стеснительным, а у воспитательницы отчего-то потекли слёзки.

Незнакомая тётенька спросила его тогда о чём-то, а он, не раздумывая, ответил: «Да». Так Максимка и попал в обычную пролетарскую семью, где общий доход не превышал 150 рублей слесаря — нового папы, плюс 250 рублей сварщицы Нины — новой мамы.

Надя — Кленовый Листик

Опозорившая отца дочь не остановилась на достигнутом. Кроме того, что она не подчинилась отцу и не избавилась от ребёнка, она ещё и бросила институт, а появившийся на свет сын стал для неё сплошной обузой. Но Надя долго не раздумывала. Она скинула все заботы о сыне на плечи своей мамочки, и теперь только рестораны, мужчины и деньги волновали её. Теперь только они были смыслом и неотъемлемой частью её бурной жизни. Да и перестройка в СССР, сулившая свободу и набежавшая непонятно откуда, вконец разрушила Наденьку. В определённом кругу её звали теперь не просто Надя, а Надя — Кленовый Листик. Слабовольная мать повлиять на дочь не могла. Она и раньше особым авторитетом у дочери не пользовалась, а теперь и подавно. Отец, узнав о порочащих его дочь связях, открестился от неё как от прокажённой, но всё же по привычке, втихомолку, продолжал подкидывать деньжат, хотя у самого земля уходила из-под ног. Стремительно меняющаяся обстановка в стране перевернула всё с ног на голову. Так до конца и не примкнув к той или иной политической мафии, он оказался не у дел, а на его тёплое местечко вмиг вскочил очередной подхалим из новых, перестроечных. От навалившихся со всех сторон проблем отец сильно осунулся и постарел. А когда Максимке нужно было идти в школу, бабушка чем-то тяжело заболела, после чего кем-то было принято решение, что Максимке будет гораздо лучше в интернате, а бабушка будет его там навещать.

А между тем Кленовый Листик обретала популярность. Первым, не считая конечно же фарцовщика Т*, был сутенер Вадик по прозвищу Губошлеп, которого она не запомнила в лицо, но вот боль, которую он после себя оставил, долго не могла забыть. Губошлеп, зная, что больше Надежда с ним никогда не встретится, гадко насладился ею, ведь обычно ему доставался потрепанный «материальчик». Вадик  даже подумал вытащить ее из этого порочного круга и жениться, так уж больно она ему приглянулась, но соратники по цеху разбили ему лицо и отбили всякую охоту даже помышлять о свадьбе.   Вторым оказался какой-то турок. Этот басурман знал толк в любви. Первым делом он исцеловал ее с ног до головы, чего Надежда даже не ожидала,  а затем удовлетворился сам. Третьим стал сизый африканец по имени, то ли Бааду, то ли Баако, которого Надя сразу и не увидела, так как ей завязали глаза. А после того, как с нее сняли повязку, Надежда не знала, что ей делать. Она едва не сошла с ума, а затем  долго сидела в уборной, борясь с охватившим ее ужасом и постоянно накатывающейся рвотой. Последующих клиентов Надежда уже не запоминала, они мелькали в ее опьяненных глазах, словно мошки.

Максимка

Конфеты и пряники в новой семье у Максимки куда-то пропали. Новая мама в жизни оказалась не такой уж улыбчивой, а новый папа любил водочку и по утрам долго кашлял и плевал в унитаз. В школе одноклассники, мальчики, сразу невзлюбили его и обзывали детдомовцем. Максим часто возвращался домой с разбитым носом или синяком под глазом. А вот девочки писали записки и признавались в любви, не обращая внимания даже на то, что школьный костюмчик был уже ему маловат и рубаха не всегда стирана. Юноша часто разглядывал себя в зеркало и не понимал, что же в нем такого девчонки разглядели. Неужели этот курносый нос, синяк под глазом и русый вихор на голове? Позже, в четырнадцать лет, он нашел для себя ответ, когда очутился в постели с акселераткой Таней. Пролежав молча около часа и не прикоснувшись к ней даже пальцем, он, пристыженный, покинул ее квартиру. Через некоторое время природа все же взяла свое. Девчонки выстроились в очередь к нему, а что такое отказ, он и представить не мог. Но Максим все же столкнулся с одной, как ему показалось, неразрешимой проблемой: ему всегда катастрофически не хватало денег. Подружки так и говорили ему, что если бы у него водились «мани», лучшего мужа и не надо. Хорошо, что в колледже дружок подсказал, что и как нужно делать. Теперь Максим на спор кадрил девчонок, а проснувшись однажды в постели с некой Лидией Михайловной, с огромным удивлением для себя узнал, что ей 39 лет. Лидия Михайловна работала директором в магазине «Дары Якутии», вот она его и одарила новым «прикидом»: золотыми часами и мелочью на жизнь. Позже Лида кое-что предложила ему. Ведь с него не убудет, если он переспит с ее одинокой и богатой подругой. Так и понеслось в его жизни: сначала с одной подругой, затем с другой, и так до бесконечности…

Встреча

Неисповедимы, как говорится, пути, но жизнь подкидывает иногда такое, что поневоле зачешешь затылок.
Она сидела в кафе с пафосным названием «Амстердам». На её столике стояла только чашка кофе, но она его не пила, а просто пальчиком водила по краю блюдца. Кофе на вкус оказался скверным, но ей всего лишь нужен был предлог, чтобы войти в кафе и побыть одной в это раннее время. Взгляд её застыл равнодушно в одном направлении, и со стороны можно было предположить, что ей всё безразлично.
Он же шёл по проспекту Маркса и не догадывался, что кем-то свыше за него давно всё уже решено, хотя ещё тридцать минут тому назад лежал в тёплой кровати очередной подруги. Максим чувствовал лёгкую слабость в своём теле, точно такую, когда, не выспавшись, рано встаёшь. В то же время он ощущал некоторое облегчение, что ночь, проведённая с Ланой, наконец-то закончилась, и ему теперь не нужно лицемерить и говорить то, что от него хотят услышать. С каждым его последующим шагом время словно замедляло свой неотвратимый отсчёт. И вот Максим вошёл в кафе, и их взгляды пересеклись…
Нет, он ещё не успел подумать и оценить её, как это делают все мужчины, оценивая дам, а мозг его ещё не успел подхватить «вирус» любви, исходящий от неё, но тело, чёрт возьми, всё его тело замерло на мгновенье, когда он «столкнулся» с её взглядом. И тут же он услышал, как ему прошептало его же собственное сердце:
— Я замираю! Я задыхаюсь, — сказала его душа.
Тебе не выбраться из этой любви живым! — предупредила его интуиция.
Но было уже поздно. Она улыбнулась ему…

Максим сел молча рядом за столиком напротив. Ошарашенный увиденным перед собой, он забыл, зачем вообще вошёл в это кафе. Оперевшись головой на руку и запустив пальцы в волосы, он не сводил с женщины взгляда. Она же, увидев его, словно очнулась ото сна. Взгляд её прояснился, а на лице точно застыл вопрос. Сначала первый: «Кто он?..» Затем второй: «Почему он так на меня смотрит?..» Давно не испытывала она такой неловкости, но взгляд его растопил в румянец мраморную кожу на её щеках. Ей показалось, что они запылали огнём. Пальцы левой руки непослушно слегка коснулись её лица, но тут же отстранились, словно обожглись. Нужно было что-то сказать ему, но она растерялась, а ресницы её задрожали.

— Что-то не так? — произнесли её губы.
— Всё так, — ответил он.
— Вы так смотрите на меня, словно мы раньше где-то встречались.
— Нет, — ответил он.
— Тогда что же вы так смотрите?
— Я?
— Вы.
— Я смотрю на вас.
— Я это вижу. Кроме меня здесь больше никого нет.
— Да, никого.
— Вы сумасшедший? — спросила она и хотела уже встать и уйти.
— Нет, прошу вас. Не уходите, — Максим попытался подобрать ещё какие-то слова, но всё, что приходило ему на ум, показалось глупостью.
— Ещё чего, — и она привстала.
— Постойте, я…
— Что вы?
— Я не знаю, как это объяснить, но мне кажется… — Максим не находил слов, но точно знал, что если она уйдёт, он погибнет на месте.
— Вы точно сумасшедший, — повторила она и пошла к выходу.
— Постойте, — сказал Максим и последовал за ней и, обогнав у двери, спросил: — У вас было когда-нибудь такое? — его сжатая в кулак рука застыла у сердца.
— Что? — не поняла она.
— Вот здесь, — он рукой постучал по груди.
— У вас болит сердце, молодой человек?
— Оно не стучит.
— Почему? — ей стало где-то даже интересно дослушать такую глупость.
— Из-за вас, — ответил он, не сводя с неё глаз.
— Глупости, — сказала она и продолжила движение к выходу.
— Я хотел бы подарить его вам! — крикнул он ей в спину.

Она оглянулась и постаралась повнимательнее рассмотреть нахала, к тому же, никуда не спешила. Парень был моложе её лет на двадцать, высок, широк в плечах, но даже не это главное. Он говорил по-другому, не так, как все её знакомые. Он говорил глупости о своём сердце, но даже это не главное. «Что-то не так, — подумала она». И любопытство взяло верх. «Да и глаза у этого сумасшедшего… симпатичный мальчик», — зачем-то пробежали мысли в её голове. Она снова отвернулась и пошла к выходу.
Он не отставал и уже на улице, сбиваясь, стал говорить:
— Всё, что бы я вам сейчас ни сказал, может показаться вам странным и глупым. Я пытаюсь найти слова, чтобы вы не ушли, но все они пугают меня самого. Я боюсь сказать что-то, что вызовет у вас ко мне что-то не то, что я хотел.
Он говорил всё невпопад, заламывал кисти рук, засовывал их в карманы, тут же снова вынимал, и всё это он делал так, что, по всей видимости, испытывал огромную неловкость и стеснение. Она заметила это и поняла, что он пытается, пусть неуклюже, но заигрывать с ней. Это её развеселило. Она решила слегка себя позабавить и зачем-то подыграть ему.

— Так, что у вас там с сердцем?
— Горит, — ответил он и закусил верхнюю губу.
— Дааа. Неужели?
— Горит, — повторил он, не найдя, что еще сказать.
— Я его должна потушить?
— Нет. Пусть горит.
— Хм. Вы странный мальчик, — она повернула голову в сторону и снова пошла.
— И что мне делать? — разведя руки в стороны, спросил он.
На что она, не выдержав, ответила ему:
— Да я вам в матери гожусь, молодой человек, оставьте меня!
— Хорошо, — сдался он, увидев, как ее щеки запылали огнем. — Только одно.
— Что? — спросила она, разозлившись окончательно.
— Это пластика.
— Что?
— Это все ненастоящее, — он указательным пальцем покрутил у лица. — Мне на самом деле восемьдесят, а это все, заслуга доктора.
— Вот дурак, — сказала она и улыбнулась…

Сказочный день, проведенный ими вместе, пролетел, словно теплый ветерок у виска. Она и помышлять не смела, что когда-нибудь еще в своей жизни так влюбится, точно юная девчонка. Все несчастья, накопившиеся в ее душе и сердце за эти долгие годы, исчезли без следа, словно и не было их вовсе, точно смыты дождем со стекла навсегда. И мир, до этого такой туманный, такой серый, словно прояснился вокруг: зелень листвы стала ярче и сочнее, воздух, вдыхаемый ею, оказался до головокружения пьянящим, свет солнца — ослепительней. Рядом с ним ей было уютно и комфортно. Она с трепетным восторгом ловила себя на мысли, что ей нравится говорить всякую чушь и шалить, словно ребенок. Все, что говорил он ей, согревало, словно пуховая шаль. Касаясь руки его и принимая исходящее от нее тепло, она таяла и желала его немедленно, но останавливала себя, боясь ненароком испугать мальчишку и потерять навсегда. Он же растворился в ней, словно мед в родниковой воде. Согретая взглядом, улыбкой, смехом, вся его душа воспылала огнем, а тело дрожью отзывалось, когда прикасался он к руке богини. Никогда еще Максим не испытывал подобных чувств.
«Неужели это может быть?» — мысленно удивлялся он. «Мне не выбраться живым от такой любви!» — вспомнил он предупреждение интуиции и отблагодарил её.
Не раскрывая даже имён своих, они болтали обо всём и ни о чём, смеялись, что-то ели на ходу, снова болтали и смеялись… А наступившей ночью, опьянённые и охваченные жаждой страсти, упивались друг другом до безумства. И не было в те сладкие минуты счастливее их во всей вселенной…

P.S. Утром Максим покинул её квартиру, словно вор, словно последний трус. Медленно, точно в забытьи, он брёл по скверу, а ветерок, как будто подсмеиваясь над ним, всё подбрасывал и подбрасывал к его ногам сорвавшиеся с деревьев жёлто-красные кленовые листочки осени…