Таракашки

Я приехал по работе в Токио.
Раскидистые липы встречали своим запахом.
Я предвкушал заселение в любимый хостел.
Вот он, Токио... Громадный и близкий.
Я ступаю по брусчатке,
проходя вдоль торгового центра "Оригато"...

Я никогда здесь не жил. Мысли - были. Мимолетные, неубедительные. На уровне "а не рвануть ли...". Но после переезда из Яцусиро в Иокогаму стал бывать в Токио намного чаще. Гуляя по нему, с каждым шагом я впитываю "свой Токио" и пропитываю его собой.

Замаячили дома микрорайона, где приютился хостел "Синкансэн". В прошлый раз я был в этих краях осенью. Было пасмурно, но приятно. А теперь, ранним летом, я позволил себе сентиментальную восторженность от предвкушения: это мой Токио. И он здесь. В "Синкансэне" и окрестностях.

Вот бы сейчас зайти в этот дом, подняться и остановиться вон в той квартире. Понимать, что она - твоя... Но - только хостел "Синкансэн". И только на пару дней. Спасибо судьбе за это.

Я прохожу мимо детских площадок...

Скрытая под щедрыми кронами сакур, маленькая светлая вывеска едва привлекает взгляд. Дверь манит зайти. Затаив дыхание, оттягивая момент, изучая знакомые надписи катаканой на обветшалых стенах.

Меня никто не спешит встретить в хостеле "Синкансэн".
Пожилая работница ресепшен, как они настойчиво называли вахту,
особой радости не излучала...

- Здравствуйте! У меня бронь с сегодня на два дня.
- Извините. Мы можем Вас заселить на сутки, но завтра в полдень Вам придется выехать.
- То есть как это выехать? Подождите. Я бронировал койко-место на 2 дня.
- Сожалею, но у нас завтра начинается ремонт.

Я оцепенел. Как такое может быть?
Я заблаговременно звонил в этот хостел. Причем дважды: накануне - и двумя днями ранее.

- Ничем не могу вам помочь. Могу дать телефон соседнего хостела.
- Давайте... Что-то еще предпринимать у меня не было ни сил, ни времени, да и желание подползало очень нехотя.

Благо, стояла чудная солнечная погода. Превозмогая раздражение и гнев, я прогуливался, стараясь найти удовольствие во всём происходящем, смиренно наблюдая за ходом событий.

В "Терияки" я добрался минут через 10-12. Это была обыкновенная рабочая общага. На входе - очень полная, потенциально симпатичная хостесс...нет, вахтер, дежурная, как угодно... Надо сказать, она была весьма гостеприимна и уступчива.

- Меня зовут Наоко. Наоко Мицури.
Услышав о сложившей ситуации, она предложила мне личную комнату, под ключ, но за ту же сумму, что и койко-место...

Я поднялся на второй этаж. Увидел несколько постояльцев отеля... Да... Хорошо, что Наоко Мицури предложила мне отдельную комнату. Лишь бы действительно никого не подселила.

Я вошёл в комнату. Маленькую, почти аскетичную, но с тем особым уютом, который рождается из простоты. Окно выходило на узкий внутренний двор, где под жестяным козырьком дремал рыжий кот. Он приоткрыл один глаз, словно отметив моё появление, и снова погрузился в сон.

Разложил вещи. Вещей было немного: рюкзак, сменная рубашка, блокнот и ручка. Блокнот — мой неизменный спутник. В нём — обрывки фраз, случайные наблюдения, имена, которые уже не вспомнить, и адреса, куда никогда не придёшь.

Сел у окна. Солнце клонилось к закату, окрашивая стены в охристые тона. Внизу кто;то смеялся, звенела посуда, доносился запах жареного кунжута. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к моим мелким неурядицам.

Достал блокнот. Написал: «Токио. Комната в „Терияки“. Рыжий кот под козырьком. Наоко Мицури. Ремонт в „Синкансэне“». Зачеркнул последнее. Не хотелось фиксировать досаду. Лучше оставить только образы — они мягче, они не ранят.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от старого приятеля: *«Ты в Токио? Заходи в „Кот на крыше“ вечером. Есть о чём поговорить»*. «Кот на крыше» — крошечный бар в переулке за станцией Сибуя, где подавали идеальный джин-тоник и молчаливые паузы.

Я посмотрел на часы. Времени хватало. Можно было ещё посидеть у окна, наблюдая, как тени удлиняются, а кот, наконец, решает отправиться на ночную прогулку. Можно было записать ещё пару строк. Или просто закрыть глаза и слушать город — его дыхание, его шёпот, его бесконечную, тихую музыку.

Вышел на улицу. Воздух был напоён запахом цветущих глициний. Где;то вдали заиграла мелодия — то ли из открытого окна, то ли из наушников случайного прохожего. Она растворялась в шуме машин, но я всё же уловил мотив: что;то джазовое, старое, почти забытое.

Шагал, не выбирая пути. Токио раскрывался передо мной, как страница книги, где каждая строка — новый поворот, новый запах, новый взгляд. Я знал: завтра будет новый день, новые неожиданности, новые двери, которые откроются или останутся закрытыми. Но сейчас — только этот миг, только этот город, только эта мелодия, тающая в вечернем воздухе.

Зашёл в «Кот на крыше». Приятель уже ждал за столиком. Перед ним стоял наполовину пустой бокал.

— Ты как раз вовремя, — сказал он, поднимая взгляд. — Я заказал тебе то же.

Кивнул. Сел. Джин-тоник оказался именно таким, каким должен быть: холодным, горьковатым, с лёгкой ноткой цитруса.

— Ну, — произнёс приятель, — рассказывай.

Я сделал глоток. Посмотрел в окно, где на фоне темнеющего неба вырисовывались силуэты рекламных вывесок.

— Сегодня я встретил рыжего кота, — начал я. — И, кажется, он знает что;то, чего не знаю я...

Мы проговорили почти до закрытия бара. Приятель рассказывал о своих делах, я — о мелких странностях последних дней: о неожиданном отказе в «Синкансэне», о гостеприимной Наоко Мицури, о комнате с окном во внутренний двор.

— Знаешь, — сказал я, сделав последний глоток, — сегодня я впервые не раздражался из;за неурядиц. Просто наблюдал. Как тот рыжий кот под козырьком. Он лежал, будто знал какую;то тайну. А я сидел у окна и думал: может, он видит что;то, чего не вижу я?

Приятель усмехнулся, покрутил в пальцах пустой бокал:

— В Токио все немного философы. Даже коты. Даже тараканы.

Я замер.

— Тараканы?

— А, ты не в курсе? — он приподнял бровь. — В старых хостелах их полно. Они тут как городские хроникёры: знают каждый угол, каждую трещину в стене. Говорят, если увидишь их ночью — значит, город решил с тобой поговорить. На своём языке.

Я хотел спросить, серьёзно ли он, но в этот момент бармен объявил о закрытии. Мы вышли на улицу. Токио мерцал огнями, где;то вдали играла музыка — та же, что и днём, или другая? Не разобрать.

— Завтра загляну в «Терияки» ещё раз, — сказал я, сам не зная, зачем это произношу.

— Вот и хорошо, — кивнул приятель. — Может, кот снова будет на месте. Или тараканы. Кто их разберёт, кто из них главный в этой истории.

Он махнул рукой на прощание и свернул в переулок. А я пошёл к «Терияки», чувствуя, как ночь становится всё гуще, а тени — длиннее. Где;то там, за закрытыми ставнями, меня уже ждали незваные собеседники.

Ночь опустилась на Токио тихо, почти незаметно — как шёпот, растворяющийся в тёплом воздухе. Я вернулся в «Терияки» уже за полночь. В коридоре пахло старым деревом и чуть;чуть — плесенью. Лампочка под потолком мерцала, будто собиралась вот;вот погаснуть.

Комната встретила меня полумраком. Я включил ночник — тусклый, желтоватый свет разлился по стенам. Присел на край кровати, достал блокнот. Хотел записать что;то — не слова, а ощущение, этот странный привкус вечера, — но рука замерла. Тишина была слишком густой.

И тогда я заметил их.

Они вышли из;за плинтуса — сначала один, потом ещё, ещё. Тараканы. Не крупные, не пугающие, но их было много. Они двигались неторопливо, будто знали, что теперь это их территория. Я не стал включать верхний свет. Не хотел их спугнуть. Просто наблюдал.

Они ползали по полу, забирались на ножки стола, замирали, словно прислушиваясь. В их движениях была своя ритмика, свой незаметный танец. Я вдруг подумал: а что, если они тоже чувствуют этот город? Что, если их путь по скрипучему паркету — это такой же маршрут, как мой по улицам Токио?

Достал сигарету. Закурил у окна. Дым медленно плыл в воздухе, смешиваясь с ночным бризом. Тараканы не обращали на меня внимания. Они жили своей жизнью — тихой, незаметной, но упорной.

Я вспомнил, как в детстве боялся их. Как кричал, звал маму, если видел хотя бы одного. Теперь же сидел и смотрел, как они исследуют моё временное пристанище, и не испытывал ни страха, ни отвращения. Только лёгкую грусть — и странное чувство общности. И я, и они здесь ненадолго. Мы все — гости.

Один из них забрался на блокнот. Я замер, боясь спугнуть. Он прошелся по строчкам, будто читая их своими крошечными усиками, потом свернул к краю и спрыгнул на пол.

Я закрыл блокнот. Выключил ночник. Лежал в темноте, слушая, как за окном шумит город, а где;то рядом — едва слышно — продолжают свой путь тараканы.

Утром их уже не было. Только след из мелких пылинок на полу, будто карта невидимого маршрута. Я собрал вещи, оставил ключ у Наоко Мицури. Она улыбнулась:

— Возвращайтесь.

Я кивнул. Не сказал, что, возможно, уже завтра уеду. Не сказал, что эта ночь с тараканами вдруг сделала этот город чуть ближе, чуть понятнее.

Вышел на улицу. Токио сиял под утренним солнцем. Где;то вдали играл джаз — то ли из открытого окна, то ли из наушников случайного прохожего. Я шёл, не выбирая пути, и думал: а вдруг где;то там, в тени старых домов, они снова выходят на свою тихую прогулку? И, может быть, завтра кто;то другой увидит их — и тоже почувствует этот город по;своему.