тайный ход

Тайный ход
Древняя история
Сергей Муравкин

Только глубокой ночью в княжеских покоях стало тихо. Слышалось лишь потрескивание дров в печи да где-то у стены в темном углу назойливо скреблись мыши.
Великий князь не спал второй день, но, удивительное дело, совсем не чувствовал усталости. Он помолился перед черными образами и, поднявшись с колен, подошел к огромному столу, где под чистой холщовой тряпицей его ждала поздняя трапеза. На серебряном византийском  блюде лежал кусок жареного осетра, обложенный ломтями ароматного квасного хлеба. Что он будет есть завтра? Останется ли жив он сам, его жена и дети? Нет, даже кусок не лезет в горло. Пора, наконец, решаться.
Великий князь зажег еще одну свечу и трижды громко хлопнул в ладоши. В тишине хлопки разнеслись, кажется, по всем покоям. Низкая боковая дверь бесшумно приоткрылась и из темноты возник дородный воевода Проник.
- Здесь я, великий князь, - пробасил воевода и замер, ожидая приказаний.
 - Все ли готово, боярин? – спросил князь.
- И не думай, надежа, сделал, как ты велел. Отобрал дружинников, вивлиофику  и казну уложили по ларям. Глянешь ли, надежа?
- После, Проник.… Садись-ка со мной, отведай меду.
Воевода погладил черную, начавшую седеть бороду, сел за стол напротив. Князь зачерпнул из ендовы  меду в кубки, немного пригубил свой бокал. Мыши в углу притихли, словно поняли, что князю нужно еще раз хорошенько подумать. И было о чем.
Пронику князь доверял полностью. Его воевода, вой  отчаянный и умный, не раз доказывал в деле свою преданность, а год назад спас князя от верной смерти. Как всегда, лихой дело замыслили бояре, Сляба младший и Верхолаша. С ними – десяток переметных дружинников, соблазненных щедрыми посулами и опоенных медовухой. И ведь чувствовал князь неладное! И предупреждали его – куда там… Старый сгорбленный выжлятник  предупреждал, что бояре не простят ему возвышения, что зреет смута и выступят они вот-вот. Слушал его князь с каменным лицом, но когда выжлятник, бледнея от собственной смелости, назвал имена старшего сына Ольгера и епископа Дионисия, не выдержал, вспылил, жестоко ударил выжлятника в лицо. Совсем сдурел старик на старости лет, как могут родной сын и епископ быть в сговоре с шептунами? Утер кровь выжлятник, ползал в ногах, вымаливая прощение за свои дерзостные речи. Ни одному его слову не поверил князь, не желал поверить. А зря…
В тот же день, когда смеркалось, Сляба с двумя дружинниками напал на него в узком внутреннем коридоре, который коротким путем вел к собору. Князь был просторук, даже без кольчуги, потому как шел к вечере и никогда не мог бы предположить, что стража прозевает чужих вооруженных людей. Заговорщикам негде было спрятаться в коридоре, они подкарауливали снаружи, у собора, и по команде втроем бросились на князя одновременно. Это и дало ему возможность выиграть время - нападавшие только помешали друг другу. Князь успел по коридору пробежать обратно, успел захлопнуть дверь и задвинуть засов. Лиходеи в несколько ударов снесли дверь, но было поздно, внезапность пропала. Шум услышал верный Проник, тогда еще меченоша , взятый на место из-за смелости и умения биться на мечах. У него был заветный восточный клинок, привезенный в подарок латинянами . Этот меч не требовал заточки, зато легко ломал любое оружие противника.
Первым же ударом Проник отсек Слябе правую руку. Сляба рухнул на пол, забился в судороге. Дружинники не ожидали столь быстрой расправы над своим заводилой, явно оробели и защищались от ударов Проника словно вполсилы, с тупой обреченностью приговоренных. Одного меченоша сразу же разрубил до пояса, другого только ранил, полоснув острием по лицу. Все было кончено почти мгновенно. Никогда еще князь не видел воочию такого мастерства. Он перевел дух и только тогда понял, как испугался и как был  близок к смерти.
Стоны и крики услышали в палатах. Со всех сторон сбежалась стража, челядь, появилась жена Рогнеда. Их взорам открылась ужасная картина побоища – лужи крови, отрубленные части тела.
- Добей! – князь указал Пронику на раненого дружинника. – Хотя нет, постой. В поруб  его да стерегите пуще живота своего!
В тот день молился князь, как не молился никогда в жизни. Земным поклонам и благодарениям всевышнему не было конца, сумрачно служил Дионисий, словно предчувствуя свою горькую участь.
 Захваченный дружинник молчал недолго. Проник с верными товарищами начали выворачивать ему суставы, он терял сознание, а когда приходил в себя от ушата ледяной воды, торопливо выдавал всех, кто было в сговоре. Первым взяли Дионисия, который, боясь проболтаться под пытками, а скорее всего – от ненависти, тут же откусил собственный язык. Плюясь сукровицей, епископ мычал что-то нечленораздельное и бросал на князя ненавидящие взгляды.
 По навету дружинника схватили еще троих бояр, но родной сын Ольгер еще раньше сумел бежать с небольшим отрядом своих людей. Погоня вернулась ни с чем. Скорее всего, Ольгера предупредил заранее верный человек. Год не было о нем ни слуху ни духу и – вот, объявился под стенами родного города вместе с татарами и окаянным Глебом. Кто бы мог подумать, что родной брат и родной сын дружно объединятся в борьбе против князя? Видать, совсем отвернулся от него всевышний.
Третий день войско недругов штурмует его белокаменную столицу, красу и гордость Руси, поражающую иноземцев величием резных белокаменных соборов и княжеского дворца, славящуюся умением мастеров, достатком и богатством жителей. Третий день рекою льется кровь, горит посад, горят вмерзшие в лед струги на реке, стонут под стенами и на улицах многочисленные раненые.
 Вчера подошли вражеские пороки , огромные камни, пущенные из них, пробили стены, весь сегодняшний день в проломах отчаянно бились княжеские дружинники. Горы заледенелых трупов завалили проломы, только с наступлением темноты осаждающие отступили. Завтрашний штурм может стать решающим.
…Молчит Проник, только гладит бороду да прихлебывает мед из кубка. Да и что он может сказать? Князь пристально посмотрел в глаза воеводе, тот взора не отвел, лишь вздохнул глубоко и горестно.
- Угомонились? – спросил князь, кивнув  в сторону воображаемого врага.
- Теперь начнут только утром. Бирючи  доносят – вечером подошли новые полки. Много их, надежа, боюсь, не сдюжим. Да еще татары с ними. Сказывают, не русичи, да ты и сам видел – лицами голые и мелкие против наших. Этих мало, но свирепые, собаки, и стрелы пускают метко. Еще давеча мне ловчие сказывали про них – будто служат, псы, Глебу и Ольгеру за половинную долю, а в бога нашего не веруют. Решай, князь, время дорого. Никого Глеб не пощадит, да и Ольгер…

- Что Ольгер? – встрепенулся князь. – Договаривай, чего замолчал?
- Ольгер, говорю, все припомнит: и Дионисия, и Слябу… Нас с тобой на колы подымет, а братьев с матерью – татарам в полон. Малых спасать надобно, князь. Им бы только выйти к тайным едомам , а оттуда утром уйдут по пустошам на Новгород и Белозеро!
Проник замолчал, вытер тыльной стороной ладони губы. Хорошо иметь такого воеводу, на все случаи жизни есть у него выход. Только дети-то и жена не его, а княжеские. Легко одинокому Пронику сказать "уйдут в Новгород"…
Князь помолчал, затем решительно встал:
- Помоги-то бог, боярин. Ладно, пойдем глянем!
В низенькой узкой комнате было почти темно и очень тесно от находившихся в ней людей и предметов. Трое рослых дружинников стремительно вскочили с лавки при появлении князя. Два массивных, обитых железными пластинами ларя стояли тут же. В одном, поменьше, были аккуратно сложены рукописные книги из сшитых пергаментных листов – главная ценность и забота князя. В другом, большом, - груды жемчужных и яхонтовых ожерелий, священные чаши и ризницы, драгоценные камни, подвески, золотая епископская митра, иконы в золотых окладах. Целый день князь самолично проверял, как складывают в лари все самое ценное, что ни при каких обстоятельствах не должно достаться врагу. Об этих сборах знали только те, кто находился сейчас в комнате. Да еще княгиня, хотя она знала далеко не все. Малолетние княжичи вообще ничего не ведали. Зачем им знать лишнее? Воспользуются тайным ходом, а там – поминай как звали, к утру будут уже далеко от города. Книги и казна останутся спрятанными в боковом схроне, а дальше…
 Что будет дальше, князь и сам представлял смутно. Проник убеждал его завтра в разгар очередного штурма идти на прорыв со стороны Ополья. Отобрать сотню самых опытных воев и ударить внезапно там, где враг меньше всего ожидает. Верил ли в успех воевода – неизвестно, да и сам князь не очень-то надеялся прорваться. Но, похоже, ничего другого просто не оставалось, только лютая смерть на колу, принятая от родного сына и каких-то неведомых татар. Даже слабая надежда все же лучше позорного ожидания конца.
- Ждите здесь! – приказал князь воеводе и дружинникам.
Три ступеньки вверх и – поворот на узкую, хорошо знакомую лестницу, ведущую в ложницу  княгини. Сколько раз ходил он этой дорогой почти на ощупь, сколько раз замирало сердце от предчувствия встречи с любимой женщиной, ставшей его женой двадцать лет назад!
Ни слова по-русски не понимала тогда златокудрая варяжская принцесса. Как объяснили ей, что этот шестнадцатилетний русич стал ее мужем, которому она обязана родить мальчиков, чтобы продолжился княжеский род? Но – объяснили… Молодые горячие тела сами подсказали, что делать.  Рогнеда оказалась трепетной и чуткой женой, а отменное здоровье позволяло ей рожать девять лет подряд. Молоко никогда не кончалось в ее полной и красивой груди. Иногда князь и сам в шутку припадал к коричневым торчащим соскам супруги – как учили его когда-то отец и дед. Тепловатое и несоленое молоко было невкусным, но он уверял Рогнеду, что сосет его с удовольствием, и она искренне верила мужу. В 35 лет была она по-прежнему хороша лицом и телом, желанна, только в последние годы уже не могла понести. Видимо, кончился ее женский срок. Что ж, бог и так отпустил им довольно. Шестеро детей выжили, растут здоровыми и смышлеными ребятами. Все, кроме самого первого Ольгера, оказавшегося волчьим выродком. Трое девочек, слава богу, сейчас далеко отсюда. Ранней зимой, по первопутку, отвезли их в теплые подборки , где не отыщет ни один враг. Двое поскребышей-близнецов, его надежда и услада, должны быть спасены сегодня, их жизнями князь рисковать не мог, не имел права.
Он помнил, как еще два месяца назад брал их по первому снегу на медведя. Мальчишки с горящими глазами долго готовились к охоте, выстругивали маленькими ножиками игрушечные рогатинки, мучили бесконечными вопросами старого опытного медвежатника Баню. Баня и спас их тогда ценою собственной жизни. Спас он и князя.
Матер и свиреп оказался зверь. Словно прутики переломил рогатины заводильщиков, потом – их хребты, расшвырял трусливых собак и ринулся прямо на мальчишек. Конь под князем взвился и, не подчиняясь поводу, сначала попятился, а потом на дыбках сбросил князя на землю. В суматохе один Баня проявил самообладание. Успел всадить в брюхо раненому зверю копье и тут же упал, подмятый падающей тушей. Подыхающий медведь распорол его когтями в клочья, расшвырял одежду и кишки по всем соседним кустам. Так и умерли они почти в обнимку друг с другом.
Чуть умом не тронулась Рогнеда, когда узнала о неудачной охоте. Как мог успокоил ее князь, хотя, чего скрывать, сам перепугался в тот раз до дрожи.
В княгининой ложнице было тепло, пахло смолой и особыми женскими благовониями, которыми в изобилии снабжали супругу услужливые латиняне. Рогнеда не ложилась, ожидала мужа. Встретила его с глазами, полными слез; подбородок дрожал, ей стоило не малых усилий сдержать рыдания.
- Рогнеда, лада моя, пора! – нестрого приказал князь, стараясь не смотреть на жену. – Буди детей, Проник с дружинниками уже ждет. Ты все помнишь?
Рогнеда кивнула, как всегда, безропотно повиновалась ему. Набросила горностаевую шубу и, прихватив заготовленный узелок, поклонилась мужу в пояс.
- Оставь, - сказал князь, указав на узелок.
Сонные мальчики ничего не понимали. Зачем их будят посреди ночи, зачем так тепло одевают, почему мать без конца целует их, крестит, вешает на шею какие-то обереги? Зачем их повели куда-то по длинным сумрачным переходам? Как интересно было днем смотреть на раскинувшиеся до самого горизонта шатры и кибитки за кремлевскими стенами! Настоящая, а не сказочная сеча, разворачивалась под стенами города. В самом городе беспрерывно подвозили защитникам огромные чаны с варом и кипятком, во всех ремесленных лавках и кузнях ковали острые наконечники для стрел и пик, а жители бегали с полными ведрами – тушили то и дело вспыхивающие пожары. Целый день в соборе посвящали в схиму, и монахи в остроконечных черных куколях  распевали священные псалмы. На стены и в проломы, в самую гущу сражений, братьев конечно не пускали, но и из высоких окон княжеских покоев было многое видно. А что можно увидеть ночью?
 Впрочем, недоумение и обида на взрослых вскоре прошли, уступив место всегдашнему мальчишескому любопытству. Разве не интересно?!  Впереди идут дружинники с факелами и Проник, еле-еле тащат тяжелый большой ларь, за ними – князь – у него ларь поменьше, но князь с трудом поднял его на плечо, чтобы удобней было нести. Следом мать ведет их за руку. Шли они долго и всю дорогу молчали, а пришли на задний двор, к летнему стольцу , которым зимой не пользовались.
- Подождите, - сказал князь и прислушался.
Вся процессия замерла, но вокруг было тихо. Князь шагнул куда-то в сторону и… пропал. Словно растворился в темноте.
- Сюда! – позвал он откуда-то из-под лестницы через некоторое время.
Оказывается, под лестницей была целая комната, в которой ничего не было, кроме каких-то тюков, сложенных у стены. По приказу князя дружинники быстро их раскидали, открыв доступ к маленькой, меньше человеческого роста железной двери. Князь отпер ее своим ключом и, взяв у одного из дружинников факел, первым шагнул на лестницу, ведущую круто вниз.
Лестница была настолько узкой, что по ней можно было едва протиснуться. Да еще с ларями и согнувшись в три погибели. Сразу же пахнуло затхлым воздухом и сырой землей. К счастью, лестница оказалась короткой и вскоре все они очутились в зале со сводчатыми низкими потолками. Кроме князя и Проника никто из присутствующих никогда здесь не бывал, да что там не бывал – и представить не мог, что здесь выстроены такие ходы! От недостатка воздуха факела горели совсем слабо, но все же можно было рассмотреть каменную кладку уходящего еще ниже прохода. Князь встал спиной к этому ходу, загородил его так, что все были у него на виду
- Сейчас мы войдем в потайной ход. Он ведет за крепостные ворота, к реке. Мы с Проником пройдем с вами до середины, до схрона, дальше пойдете сами. Нам нужно быть здесь, а вы ничего не бойтесь – вас встретят верные люди!
"Встретят ли?", - подумал князь.
Честно говоря, он не был уверен, что случится именно так. "Верные люди", посланные еще три дня назад при первых известиях о вторжении врагов, словно сквозь землю провалились. Никаких известий, и связаться с ними нет возможности! Но и в этом случае Рогнеда знает, что делать. Жалко дружинников, но тут уж ничего не поделаешь…
До схрона совсем близко и путь к нему довольно широкий. А вот дальше… Вчерашней ночью они с Проником долго осматривали сужающийся и ненадежный лаз – взрослому мужчине пролезть дальше было невозможно.  Но жена, дети!? Они-то должны пролезть, ведь пролез же летом Освирька – дворовый мальчишка далеко не самого маленького роста! Безъязыкий, немой Освирька даже не понимал, какую службу сослужил великому князю. Восторженно мычал, еще не оправившись полностью от испуга, бестолково показывал, как протискивался узким ходом, помогая себе руками. В схроне князь буквально силой затолкал его в ход, а верный Проник у реки перехватил на выходе. Место выхода было идеальное, на высоком берегу, под нависшими корнями, со стороны догадаться никак не возможно. Трижды шлепался Освирька с крутого берега в воду, трижды пролезал по тайному лазу и с каждым разом у него получалось все быстрее. Дурачку даже начала нравиться такая игра. Вот уж, действительно, простота хуже воровства!
В тот же день, от греха подальше, сжег князь старинный пергаментный свиток, найденный в вивлиофике отца, и в тот же день под вечер нашли Освирьку утонувшим в дальнем посадском колодце. А с ним утонула и великая тайна, о которой могли знать только избранные. Однако, пора!
Князь осторожно распахнул полы шубы, достал сизаря, перехваченного в крылах веревочкой, и передал птицу Рогнеде. Все же лишняя надежда…
- С богом! – он перекрестил присутствующих и кивнул Рогнеде и детям. – Вы первые!
Сам пошел сразу же за ними, с трудом взвалив на плечо малый ларь и многозначительно переглянувшись с Проником.
…Один поворот, затем второй, едва заметный, от него полсотни шагов – и схрон. Где они сейчас? Наверное, уже вышли за крепостные стены.
В схроне сыро, с потолка капает вода, дубовые подпорки обросли плесенью и мхом, но еще могучие и крепкие. Видно очень плохо, шаги по земляному полу не слышны, а разговаривать князь строго-настрого запретил. Схрон узок и мал, шагов шесть в длину и еще меньше – в ширину. Дальше – совсем узкий проход, прикрытый сколоченными досками.
Рогнеда подвинула доски, легонько подтолкнула в открывшийся лаз оробевших мальчиков. Они даже не обернулись, не взглянули на князя. Не удержалась лишь Рогнеда, близко-близко увидел князь ее лицо, в котором не было ни кровинки. Он поднял руку – ждать!- и опустил свой ларь с плеча. Ждать, еще ждать! Еще немного, пусть они уйдут подальше – рука князя замерла в воздухе. Теперь – пора!

Вжик, вжик, вжик!... Проник свою работу знает, можно не оборачиваться. Короткие вскрики прозвучали под землей глухо, словно кто-то горестно охнул. Два вскрика, а где же третий? Князь начал поворачиваться, и тут на него налетел последний дружинник, сраженный воеводой. Толчок был такой силы, что князь спиной врезался в одну из подпорок. Она слегка подалась вперед, и поперечина потолка сразу же просела под чудовищной силой, давившей на нее сверху. Тоненькая песочная струйка, разрастаясь, превратилась в обвал. Проник уперся плечами и руками в потолок, но было поздно: сил у воеводы не хватило, а князь так и не успел подняться. Хрястнула и переломилась пополам вторая подпорка, поперечины больше ничто не поддерживало.
Поток из сырой глины, песка и камней обрушился вниз, засыпав лари и похоронив заживо двоих – князя и Проника. Трое дружинников уже были мертвы.



… Исцарапанная и окровавленная Рогнеда, прижимая к себе мальчиков и согревая их дыханием, пряталась в глубоких береговых сугробах. Их так никто и не встретил.
На другой стороне реки было тихо, только время от времени проезжали всадники, освещенные луной. Из-под высокого обрыва городские стены не было видно, голубь - последняя надежда – видимо, задохнулся у нее на груди. Или она раздавила его сама, продираясь по узкому ходу?
Идти Рогнеда не могла. Страшно болела нога, сломанная при падении, еще страшней была неизвестность – что там случилось, почему послышался такой грохот, живы ли князь с Проником? Мальчики пытались плакать, и Рогнеда, боясь выдать их и себя, затыкала им рты руками, пока сыновья не заснули. Перед рассветом задремала и сама.
Когда взошло стылое февральское солнце, начался последний и решающий штурм города. Совсем близко, наверху, слышались звуки брани. Они то затихали, то доносились вновь, но Рогнеда уже ничего не слышала. Под утро приснилась ей родная деревня на берегу извилистого морского фьорда. Викинги пригоняли сюда свои драккары, сходили на берег и кланялись ей и отцу. Их рыжие волосы всегда были облеплены рыбьей чешуей.
Однажды приплыла чужая, странная лодка. Приплыла за ней, чтобы увезти далеко на восток. Неведомый князь русичей выбрал ее в жены. И Рогнеда, и отец, и все викинги пировали прямо на берегу, славили верховного бога Одина. А какой он был, Рогнеда ни тогда, ни позже не узнала. Его не рисовали красками на темных досках, ему не пели молитвы в огромных и холодных соборах, как это делали здесь в честь своего бога. Одина не было нигде, но он всегда выручал их в трудную минуту. Здешний бог был всюду, но он не хотел им помогать, он отвернулся от них…




СТРЯПЧИЙ



В старинном губернском городе было много красивых улиц с высокими домами, в которых был электрический свет, а в некоторых даже телефоны. Там гуляла нарядная публика, располагались лучшие и самые дорогие магазины. Там чувствовался новый двадцатый век – работал синематограф, телеграфные провода отражались в стеклах  витрин, стайки сытых воробьев то и дело слетали с них, вспугнутые лихим криком извозчика или ударом хлыста.
Ильинская Покатая так и осталась вся в прошлом. Кривая, дурно мощенная улица на окраине пользовалась недоброй славой из-за крутизны и разбойных людишек, некогда здесь обитавших. Людишки эти давно повывелись, но худая слава осталась. Остался  буйный, нетрезвый народ, вечные склоки, кровавые драки по пьяному делу и глупая фронда: мы Ильинские не горбаты, да покаты!
Домишки по улице лепились бедные, много некрашеных, только у считанных хозяев были свои палисадники. В летнюю пору здесь стояла невыносимая вонь. Хозяйки весь день выплескивали помои и воду после стирки прямо под окнами. Мутные потоки, извиваясь, долго бежали вниз, смешивались с куриным пометом и только у самой реки терялись между булыжниками в дорожной пыли.
Единственный во всей улице приличный дом с мезонином  располагался в начале подъема и принадлежал купцу Донату Стряпчему. Около дома росли вековые дубы, которые всегда отбрасывали приятную тень в жаркую погоду. Бездетный и уже немолодой Донат владел небольшой скобяной лавкой. Улица уважала его за рассудительность и основательную неторопливость в делах. Во дворе дома Стряпчего был флигель, который снимал молодой учитель математики мужской гимназии Владислав Вацула. То ли хохол, то ли поляк, Вацула был выгодным квартирантом. Платил исправно, не пил горькую, не требовал ежедневной уборки в своей комнате и вообще обладал замечательным свойством оставаться незамеченным. Часто до позднего вечера в его окне горел свет, учитель занимался своими делами, читал или писал.
Донат с супругой ложились рано, почти сразу, как пригоняли скотину с пойменных пастбищ. Мычащее стадо по мере подъема вверх становилось все меньше, то и дело скрипели ворота и хозяйки загоняли своих коров во дворы, лениво подхлестывая послушных буренок прутьями.
Стояло душное лето 1914 года. Где-то очень далеко, в Европе происходили бурные события – великие державы жили ожиданием большой войны. Здесь, на Ильинской Покатой все было тихо. Подгулявшие мужики возвращались домой – пиджаки переброшены за плечо, воротники рубах расстегнуты, картузы несут в руках, в зубах непременная цигарка и сам черт им не брат! Жены привычно ругали гуляк. Заметно стемнело, еще чуть-чуть и наступит ночь.
Донат напился чаю, перекрестился на образа в углу большой залы и достал счета за прошедшую неделю. У него был отличный приказчик, начинавший когда-то с простого мальца на побегушках. Донат сам учил его премудростям торгового дела и учеба пошла парню впрок. Но раз в неделю, в воскресенье Стряпчий самолично проверял "бугалтерью", делал это перед сном, основательно и неторопливо.
- Наш полячок-то опять заучился, - сказал Донат жене и кивнул в окно на флигель. – Прямо беда, кожа да кости остались… Как бы совсем не того, прости господи…
Жена убрала посуду, присела к мужу за стол и зевнула.
- Грамотный шибко. Да и то сказать – думает много, вот и волосики совсем редкие. Вчера письмо его относила какой-то Марии, на Мучном спуске у рынка живет. Такая же малахольная. Выхватила записку и, как угорелая, бросилась в дом. Даже шаль на скамейке позабыла!

Супруги еще некоторое время пообсуждали странности своего образованного жильца, потом перешли к более интересным новостям – последним городским и уличным сплетням, ценам, погоде, видам на урожай. Донат Иванович по заведенной традиции выпил на ночь маленькую серебряную рюмочку помоновской настойки, проверил замок на двери и плотно затворил ставни. Что там дальше делал Вацула, его не интересовало. Дело ученое, да и молодое. Может, задания готовил для учеников-оболтусов, может, книгу какую читал – их сейчас развелось видимо-невидимо в лавке у Таболта, может, стишки писал в местные "Ведомости", а может записку какой-нибудь Маше или Вере.
Донат Иванович был неглупым и нелюбопытным хозяином. Двадцать лет назад он удачно взял в жены единственную дочь владельца скобяной лавки Стулякова – Калину. Девка была некрасивая, но с приданным. Охотников до нее находилось немало, но Донат взял напором и хитростью. Сам Стуляков, пока был жив, любил иной раз за рюмкой помоновской откровенничать с зятем.
- А ведь ты мою Калину не любишь, - говорил он и пристально глядел в глаза Стряпчему, - ты, паря, на мне женился! На лавке, на домике вот этом… Не любишь, потому и детей у вас нет. Молится ли жена-то?
Донат обреченно кивал головой – молится, мол, да что толку.
- Ну, коли так, ладно… Родится наследник – все тебе отпишу.
Но наследник так и не родился. Не помогли ни молитвы, ни визиты к городским врачам, ни походы к старухам-заговорщицам. Калина даже ни разу не понесла. Донат стоически переносил божью кару и никогда ни словом, ни делом не обидел супругу, она же страдала, чувствуя себя виноватой, во всем старалась угодить мужу. А вот тесть с годами стал все острее переживать порчу дочери. После смерти жены и вовсе понесся под гору. Наливку пить перестал совсем, зато начал без меры хлестать горькую. Лавку забросил вовсе, да там и без него дела шли своим чередом, с утра опохмелялся дома, а с полудня начинал обходить окрестные кабаки. Тогда уже Донат с Калиной жили в его доме – тесть сам на этом настоял – и каждый день выходили с сумерками искать Стулякова. И один раз не нашли…
Водка и годы сделали свое черное дело - Стуляков замерз в крещенские морозы во дворе городского телеграфа. Как он туда попал – непонятно, а обнаружили его утром, без шубы и без шапки, скрюченного в нелепой позе, с почерневшими пальцами на руках. Весь город только и говорил о его смерти. Было следствие, да что толку. По завещанию, составленному и заверенному ранее, лавка и дом отошли Донату. Злые языки чего только не мололи, известное дело, люди завистливы, если у соседа корова отелилась. Донат старался не обращать внимания на косые взгляды, "не замечал", когда при его появлении скоренько прекращали разговоры и многозначительно переглядывались. Он знал, что чист перед богом, а сплетни скоро закончатся. Так и случилось.
 Жизнь потекла своим чередом – хлопоты в лавке, поездка с Калиной в Дивеево к святому источнику, открытие нового ремесленного училища, попечительский совет, революция, о которой у них только и узнали из газет. Царь-батюшка даровал народу свободы, а кому они здесь нужны? Слышал Донат, что есть на свете какие-то революционеры – то ли жиды, то ли поляки. Эти буйные головы боролись за свободу, убивали министров и даже чуть было не ухлопали самого государя. Но они были далеко в Петербурге и потому не воспринимались, как живые люди. Скорее, как  выдуманные злодеи наподобие тех, что показывают в "Иллюзионе".
А скоро и революционеров не стало. Огромная православная империя пережила временное помутнение, будто выдавила гноящийся прыщ. Училище пристроило слесарные мастерские, открылась вторая городская женская гимназия. По утрам, когда звонили колокола городских церквей, Донат шел в свою лавку, а гимназисты спешили в свои классы. Стряпчий уважал грамотных людей и охотно, безо всяких рекомендаций пустил жильца-учителя во флигель. Вацула явился с небольшим саквояжем, зато привез на извозчике несколько перевязанных веревками книжных стопок; сразу же объявил, что дома будет только пить чай по утрам и уплатил вперед за два месяца восемь рублей, чем тут же расположил к себе хозяев.
 С тех пор Донат его видел мало, урывками. Все отношения поддерживала жена. Учитель всегда сидел у себя во флигеле и ни разу не вышел к ним за общий стол. Стряпчий и не приглашал. Иной раз покупатели в лавке и знакомые интересовались жильцом, а что он мог сказать? Ну, живет, ну, бегает ежедневно в свою гимназию, вежливый, непьющий, жжет свечи или лампу по ночам да таскает каждый день новые книги – где он их только берет? Здравствуйте и спасибо – вот и все их разговоры. На революционера явно не похож, хоть и поляк, на злодея тоже не тянет. Ни рыба ни мясо, одно слово – учитель. Вот, правда, зазнобу завел, знать пора приспела.
- Девка-то хоть красивая? – спросил у жены Стряпчий.
- Какая девка?
- Ну, записку-то ты носила… Мария, что ли?
- Да говорю же малахольная, аж зарделась вся. Чахоточная наверное…
- Наверное, - согласился Донат. – На Мучном спуске все такие. Ох, грехи наши тяжкие…
Он затушил лампу и лег под одеяло, где жена уже жарко нагрела кровать. Когда-то это тепло сразу ударяло в голову и в сердце, жена знала и часто придвигалась к Донату совсем близко. Заплетала его ноги своими ногами и зарывалась ему в шею, под бороду, щекоча и возбуждая дыханием. Было же время! Все тогда было, да что толку. С годами все холодней становился Донат и все чаще, лежа рядом с посапывающей женой, думал о себе, о ней, о так и не родившимся наследнике. А ведь он, Донат, не вечен. Жена добрая, но ворона-вороной, кому останутся дом, лавка с работником, огород, какие-никакие деньги, фамилия, наконец? Почему так выходит, что у всех соседей детей полон дом, а у него никого? У городового Выри – семеро, у сапожника Моткова – пятеро, в еврейском поселке за рекой от ребятни аж в глазах рябит, а его господь наказывает? Вроде и жил правильно, и не обижал никого понапрасну, и в церковь ходил регулярно, и на училище жертвовал, но не дал бог детей и все тут. "И учителю не даст, – подумал вдруг Стряпчий, но тут же опомнился: - Почему же не даст?". Может, его Мария вовсе не чахоточная? Родит наследника, а то и двух – вот оно и хорошо, у учителей больше-то и не бывает.
Донат поворочался еще минут десять, покряхтел и затих. Жена уже давно спала.



…Во флигеле, где жил Вацула, горела на столе свеча в подсвечнике.  Еще один, точно такой же дешевый бронзовый подсвечник, валялся рядом с диваном. Его массивное основание со следами мозговой ткани было красно от крови. Кровь запеклась также в небольшой лужице посредине комнаты, тоненький, подсыхающий ручеек из нее убегал в затененный угол, где на гвозде висел форменный сюртук учителя.
 Сам учитель Вацула был мертв. Его затылок был размозжен сильнейшим ударом, но лицо оставалось спокойным, глаза – открытыми, а на губах застыла странная полуулыбка.

ВАЦУЛА


Владиславу Вацуле лучше было бы родиться сто лет назад, лучше было бы стать учителем истории или чистописания, если вообще стоило становиться учителем. Но он родился в 1888 году, окончил математический факультет университета, и безо всякого желания, хотя претензий к нему не было, преподавал нелюбимый предмет в мужской гимназии. Пылкость натуры, доставшаяся в наследство от отца, мало гармонировала с миром сухих чисел и размеренной жизнью губернского провинциального города. Арифметика не терпела фантазий, все геометрические теоремы были давно доказаны и доказаны раз и навсегда.
 Вацула наружно смирился с этим, но только наружно. Тридцатирублевое жалование он воспринимал как временное неудобство, научившись, впрочем, вполне сносно жить по средствам и не делать лишних долгов. Здорово помогали частные уроки, которых здесь было даже больше, чем в столице.
Вацула знал, чувствовал, что его нынешнее положение временно, оно не может продолжаться вечно, до самой смерти. Обязательно должно произойти что-то такое, что, наконец, позволит ему проявить все свои недюжинные таланты. В том, что эти таланты у него есть, Вацула никогда не сомневался.
- Вам, господин студент, надобно серьезно заниматься наукой, - говорил любимый профессор в университете.
Это ему-то, бедному православному поляку, бегающему по урокам, чтобы заплатить за учебу, за квартиру и не умереть с голоду! Но все равно, прозорливость профессора была приятна. Хуже обстояло дело с друзьями по курсу. Как они умудрялись не замечать его способностей? Для них он был и остался просто товарищем, небогатым и обыкновенным человеком; довольно замкнутым, стесняющимся заводить знакомства с девицами. Да и были ли они у него, друзья-то?
Здесь, в большом губернском городе его воспринимали точно так же. Директор гимназии был с ним вежлив и доброжелателен. Иногда они играли в шахматы, и если директор выигрывал, то доброжелательности становилось чуть больше, если проигрывал – меньше. Коллеги учителя поначалу приглашали его к себе домой на чай – познакомиться с семьей, а пуще всего – с взрослеющими дочерьми, если таковые имелись. Вацула несколько раз принимал эти приглашения. Провинциальные барышни краснели в его присутствии, жеманно оттопыривали мизинчики, удерживая чашку, рассуждали о символистах и только что появившихся футуристах. "Бальмонт просто прелесть, а Маяковский гадкий! Ах, вы, конечно, читали Бальмонта?". Читал, естественно, читал, но почему же сразу "прелесть"? Вацула отвечал односложно и не выказывал ни малейшего желания поухаживать.
Ни одна из этих барышень не могла тронуть его сердце, по-настоящему понравилась Вацуле только одна Маша, дочь следователя Круглякова, с которой они познакомились в библиотеке дворянского собрания. Их никто не представлял друг другу, но молодым людям двадцатого века подобные условности казались смешными. Они сразу подружились и быстро стали говорить друг другу "ты". Кругляковы жили на Мучном спуске в собственном доме. Жили скромно, т.к. семья была большая, и своих средств у главы семейства Андрея Васильевича не было. Только казенное жалование, собственно, как и у Вацулы. "Любезный зятек!" – несколько раз в шутку называл Кругляков Вацулу. Пожалуй, к тому все и шло.
Нынешним летом, когда в гимназии начались каникулы, они виделись почти каждый день. Ходили в театр, в кинематограф, фотографировались несколько раз у Йодко, читали вслух запрещенного Арцибашева, а вечерами гуляли по великолепному, обсаженному каштанами бульвару. Любовались видами реки и поймы, которые открывались со скамеек верхней смотровой площадки около собора. Колокола негромко звонили к вечерней молитве, Вацула держал Машу за руку а, мимо проходили знакомые и незнакомые горожане, парами или целыми семьями. Горожане, по большей части, видами не интересовались, они шли на реку купаться. Мужская купальня находилась совсем близко, женскую из целомудренных соображений устроили ниже по течению, хотя надо было бы сделать наоборот. То и дело мужчин "сносило" течением, и они заплывали на женскую территорию. В этом случае дамы поднимали невообразимый визг, слышимый даже здесь, на площадке. Впрочем, очень скоро визг сменялся хохотом. В старую, как мир, игру во все времена играли по одним и тем же правилам.

…Проводив Машу, Вацула, как обычно, отправился домой дальним путем, по главным улицам, чтобы потянуть время. Чем заниматься одному в жалком флигеле, где днем и ночью строчит надоедливый сверчок?  Этот сверчок вторую неделю сводил его с ума. Вацула испробовал все известные средства для борьбы с ним, но ничего не помогало. В конце концов, Вацула стал просто брызгать из чайника в углы комнаты, сверчок хотя бы на время замолкал.
С Машей Вацуле было хорошо; часы бежали незаметно, они говорили обо всем на свете, обнаруживая полнейшее совпадение взглядов и вкусов. Одному ему было скучно. Третьего дня пришло письмо от матери из Вильно. Все – старые жалобы, которые он много раз слышал. Отец беспрерывно хворает, сестра по бедности не может рассчитывать на приличного жениха с положением, мать выбивается из сил, чтобы поддерживать дом и не ударить в грязь лицом перед соседями. Приветы от знакомых и родственников, не слишком настойчивые просьбы приехать, наконец, к ним, потому что место на тридцать рублей можно без труда найти и в Вильно. Нет уж, матушка, увольте! Во всяком случае, не сейчас, когда здесь появилась Маша. Да и что у них там есть особое, чего нет здесь? Еще в университете Вацула по примеру самых смелых товарищей решил жить самостоятельно и сдаваться пока не собирается.
Вот и аптека, сразу за которой поворот на его улицу. Говорят, эту аптеку построили еще при Петре Великом. Может и так, только с тех пор ее, наверное, ни разу не ремонтировали. А вот гарнизонную гауптвахту рядом красят и штукатурят постоянно. Вацула остановился под окнами гауптвахты и достал пачку папирос. Курить он начал еще в университете, но дымил очень умеренно, не получая особого удовольствия ни от табака, ни от самого процесса курения.
Ильинская Покатая, как обычно по вечерам, была полна вкрадчивых звуков. Зимой, когда темнело быстро, в это время вся улица уже спала, но сейчас – лето, угомонятся не скоро. Несколько часов назад прошел мелкий дождичек, прибивший пыль. Острее пахло жасмином, река внизу освещалась заходящим солнцем и казалась красной. Пронесся курьерский поезд, затявкали глупые собаки, которые так и не привыкли к перестуку колес. Вацула выбросил папиросу у калитки и, стараясь не шуметь, отпер дверь своего флигеля.
Небольшой предбанник служил ему прихожей и кухней одновременно. Дальше – комната, большая и хорошо протапливаемая зимой. Два окна выходили в маленький дворик, одно – на улицу. Восходящее солнце первым делом светило в это окно; когда Вацула просыпался, то видел столбы пыли в его лучах и огромный столетник на подоконнике. Фикусы и столетники в этом городе держали все мало-мальски уважающие себя люди, так уж было заведено. Его хозяева, люди степенные и с положением, не были исключением.
Вацула стащил сапоги и, не раздеваясь, лег на койку. Спать не хотелось. Мысли набегали сами одна за одной, было просто приятно перебирать их, ни на чем не задерживаясь. Может быть, только на одной – о Маше. Возможно, и она сейчас думает о нем. Интересно, что?
Вацула прочел много книг о любви, дважды был влюблен сам, но в случае с Машей было явно что-то другое. Он чувствовал это и не мог определить своего состояния. Он жить без нее не может? Ничего подобного. Не будет Маши завтра, и по большому счету ничего не изменится. Ну, погрустит он немножко, но вешаться или стреляться ни за что не станет. Наверное, это некая привязанность, заквашенная на обожании. Так бывает, когда долгие поиски и ожидания не приносят желаемого результата, однако ясно, что дальнейшие поиски и ожидания принесут только худший результат. От добра добра не ищут. У любимого Тургенева где-то есть мудрая фраза: "И дай бог доживутся до любви!". Действительно, дай-то бог. Впрочем, кто в XX веке читает Тургенева?
Вацула зажег свечи и керосиновую лампу с абажуром, взялся за газету. Благотворительный бал в дворянском собрании, полугодовой отчет земельного ведомства, фельетон из дачной жизни, изменения в правилах пассажирских перевозок на железных дорогах, объявления о поисках "состоятельного жениха" и "невесты с приданным", новые поступления товаров в лавки, в книжный магазин Таболта, полицейская хроника – все одно и то же. Все газеты великой империи одинаковы, круг тем давно определен и остается неизменным. Скучно, господа… Вацула отбросил газету и вновь предался своим мыслям, затем незаметно задремал.
Тьфу ты, черт, опять! Этот проклятый сверчок, кажется, не намерен терпеть еще одного жильца на своей территории. Вацула вскочил, а сверчок тут же затих в зловещем ожидании. Он словно издевался над ним, потому что, стоило учителю снова присесть, как сверчок с утроенной силой возобновил стрекотание. Интересно, знала ли инквизиция об этой особо изощренной пытке? В конце концов, кто здесь гомо сапиенс? Сколько можно терпеть?!
Вацула решительно открыл крышку в половицах. Наверняка подлая козявка ускользнула сейчас в погреб, где же там она прячется? Погреб во флигеле был большой и глубокий, занимал почти всю площадь под комнатой. Хозяин говорил, что раньше в нем хранили яблоки. Теперь в погребе яблоки не хранили. Почему – Вацула не интересовался, он вообще спускался сюда только во второй раз. Вдоль стен по всему периметру были сколочены деревянные полки в несколько ярусов, на которых стояли разномастные бутылки, корзины, ящики, лежало целое и битое стекло, косы, какие-то инструменты – словом, самый разнообразный хлам.
Вацула приподнял над головой подсвечник – где же тут его мучитель? Словно дразня его, сверчок запищал совсем рядом. Учитель замер и прислушался. Ага, вот ты где! Чем бы тебя огреть? Пока Вацула раздумывал, подлое насекомое вновь замолкло. Зато очевидно послышались какие-то голоса и звук, похожий на звук разрываемого картона. Ну да, так оно и есть, звуки эти то исчезали, то появлялись вновь, и вскоре пропали вовсе. Совершенно сбитый с толку, Вацула не знал, что и думать. Кто здесь может разговаривать и рвать картон, что за глупое сравнение? Или ему показалось? Еще несколько минут, забыв о сверчке, он в полной тишине прислушивался к малейшим ночным звукам – ничего. Даже его заклятый враг хранил полнейшее молчание.
Учитель был молод и бесконечно далек от мыслей о загробной жизни, мистики, веры в приведения и прочей чепухи. Смешно верить в какие-то сверхъестественные силы, если наука делает выдающиеся открытия, если есть кинематограф, фотография, поезда развивают скорость пятьдесят верст в час, а в городе появился настоящий автомобиль на бензиновом топливе. "Да есть ли сам бог-то?" – сомневался иной раз Вацула, хотя вырос в очень религиозной семье и по выходным аккуратно ходил либо в городской костел, либо в церковь. Значит, показалось! Переутомился, наверное, хотя с чего бы?
Когда Вацула разделся и лег уже по-настоящему, разразилась сильнейшая гроза. Небо раскалывали яркие молнии, на мгновение даже в комнате становилось светло, как днем. Сквозь щель неплотно задернутых занавесок в окно был виден громадный собор на высокой горе. Во время вспышек молнии он освещался зловещим и неземным бело-синим светом и был совсем не похож на себя. Гремел гром, ветер швырял в окна потоки дождя. Впрочем, гроза продолжалась недолго, и постепенно все успокоилось.
Вацула заснул. Во сне он отчетливо слышал голоса людей, но их самих, несмотря на все усилия, увидеть не смог. Он долго бегал на голоса по длинным коридорам и бесчисленным поворотам, но человеческие голоса играли с ним в кошки-мышки. Вот же он, голос, за этим поворотом! Но за этим поворотом никого не было. Никого не было и за другими поворотами.
...Очнулся Вацула внезапно, когда над головой повисла что-то тень, заслонив луну и слабый свет керосиновой лампы. Он успел вскочить на ноги, но тут же страшный удар по голове свалил его на пол. Последнее, что он мог видеть - близко-близко перекошенное лицо неизвестного человека и еще одного, но со спины.
Сергей Муравкин
Рисунок Владимира Чучадеева







ГРАФСКИЙ


Автозак ехал целую вечность…
Сначала он никак не заводился во дворе ИВС, и водитель, молодой прыщавый сержантик, бегал в охрану звонить начальству. Начальство, видимо, приказало, чтобы машина завелась. Сержант материл старый Газ, командиров, треклятую службу и ни в чем не повинных зеков. Лазил под капот, газовал, и в конце концов машина кое-как стронулась с места.
Десять человек с огромными баулами еле-еле втиснулись в дальний отсек автозака. Ехали молча. О чем говорить?  Каждый за себя, один на один со своей бедой, своей долей, а впереди неизвестность. Понятно, что везут их в СИЗО. Интересно, в какой, в городе их три? А впрочем, какая разница… Он железной двери ИВС до "гостеприимно" распахнутой дверцы автозака было всего метров десять. Конвой буквально протащил зеков это расстояние, но Графский все же успел увидеть первый в этом году снег и с наслаждением вдохнуть морозного воздуха. Садился – было слякотно и очень тепло, и вот за десять дней наступила настоящая зима. Люди, наверное, уже переоделись в дубленки и теплые шапки. Делают, что хотят, идут, куда хотят, едят, когда появляется аппетит, выпивают, курят, смотрят телевизор – словом, живут свободной и вольной жизнью, ценить которую особенно остро начинаешь, попав за решетку. Исчезнуть бы из этого вонючего автозака, испариться. Просочиться незамеченным сквозь плотные железные решетки и стенки, смешаться с толпой вольных людей. Куда бы он пошел, случись такое чудо? Что сделал бы в первую очередь?
Зак притормозил, хлопнула дверца кабины и до ушей Графского донеслись обрывки какого-то неясного разговора. Машина проехала еще немного, мотор окончательно заглох, и сразу же, почти одновременно, залаяли собаки. Двери зака открылись, раздалась команда: "Пошел по одному! По сторонам не смотреть, руки за спину!". Сквозь плотный коридор охранников и рвущихся с поводков овчарок заключенных прогнали в небольшой теплый предбанник. Железные ворота предбанника тут же захлопнулись за последним зеком. Конвойный офицер еще раз пересчитал всех по головам и затолкал бедолаг в просторную камеру с парашей в углу. В камере смрадно пахло испражнениями, кроме двух засаленных лавок вдоль стен не было никакой мебели.
- Всем сесть и ждать! – зычно приказал офицер.
Зеки, словно овцы в отаре, гурьбой сгрудились в камере. Мест на лавках, разумеется, не хватило, большинство сели просто на карачки. Только один пожилой грузин остался стоять, опираясь на палку.
- Я сказал сесть! – повторил офицер и неожиданно резко и сильно треснул грузина по башке резиновой дубинкой.
- Он не может сидеть, ноги больные, - вступился кто-то за ударенного.
- Молчать, бля! Чего он не может, теперь знаю только я! Ладно, черножопый, стой пока стоится.
Офицер вышел, замок на двери лязгнул, и в тот же миг двое примостившихся рядом на карачках зека, словно по команде, набросились на третьего. Тот даже не успел пикнуть. Один из нападавших схватил его за руки, а другой, вцепившись в шею, начал душить на полном серьезе. Зек хрипел, сучил ногами, но никто не приходил ему на помощь. Графского не поразило равнодушие окружающих, короткое недельное пребывание в ИВС быстро научило его простому тюремному правилу ни во что не вмешиваться. Впрочем, боги и так  хранили потенциального смертника, так досадившего чем-то своим недругам. Вновь лязгнул замок, и появился все тот же офицер с резиновой дубинкой. Его нисколько не удивил вид разгоряченных борьбой зеков, он попросту сделал вид, что ничего не заметил.
- Выходи по списку, по одному!

Выкрикнутый офицером вставал, и его уводили куда-то за дверь. Началось распределение вновь прибывших по боксам. Бокс – это железная коробка объемом не более кубометра с одной единственной лавочкой, сделанной так, что сидеть на ней практически невозможно. Да и как тут сядешь, если Графского вместе с сумкой впихнули в бокс, где уже находились двое – постоянно кадыхающий доходяга и солдатик. Не то что сесть, стоять пришлось впритык, навытяжку, словно в автобусе в часы пик.
- Ты кто, брат? – хрипло спросил кашляющий.
- Я?.. Я первый раз, статья 163 часть вторая.
- А я по третьему разу, погоняло Граф. Закурить есть?
- Я не курю…
Ну надо же, Граф! Еще немного и будет однофамилец. Где он, куда попал, что за кошмарный сон снится ему вот уже восьмой день кряду? Как проснуться, как вернуться в ту прежнюю жизнь без наручников, допросов, прокурорских санкций, ИВСов и СИЗО? Графский поднял голову и уставился немигающим взглядом в мощную лампочку, забранную редкой железной решеткой. Обратного пути не было. Впереди было еще хуже – сиденье в камере, суд и срок до четырех лет. Это катастрофа.
Время остановилось. Оно растянулось, потеряло значение часов и минут. День ли, ночь ли – неизвестно, да, впрочем, все равно. Графа увели первым, стало посвободней. Графский даже успел немного поговорить с солдатом, который, оказывается, попал в СИЗО за избиение командира. Солдатика ломало, видимо, он давно и прочно сидел на игле или курил какую-то дурь. Свой короткий рассказ он повторил с заученными интонациями несколько раз, постоянно хватался за сердце. Его так же забрали через какое-то время. Второй день без сна утомил Графского. Он изловчился подремать, присев на свою сумку и положив голову на скрещенные на скамейке руки. Было неудобно, но как писал гуманист Достоевский, ко всему-то подлец человек привыкает.
В соседних боксах вовсю переговаривались на своем, непонятном непосвященному человеку языке. Истеричная женщина требовала срочно вывести ее в туалет. Охранник отказывал. Женщина пригрозила, что "нассыт" тут же на полу. Потом она неожиданно тихонько запела на пару с соседом по боксу. Получалось у них удивительно слаженно, на два голоса. Под эту "колыбельную" Графский ненадолго забылся.
В свои 40 лет он хорошо представлял, кто он, что может и чего не сможет никогда. Бог не обделил его талантами, но от рождения Графский никаких талантов не развивал. Поэтому со временем они превратились просто в способности. Способность писать, способности к музыке, к общению, обаятельность, остроумие, коммуникабельность. Эти его качества нравились окружающим, а чего еще желать?  Он никогда не делал явных подлостей, но и не совершал особо благородных, жертвенных поступков. Не было поводов ни к тому, ни к другому. Жизнь текла спокойно, без рывков и водоворотов. Он в меру старался на всех работах, во время женился, родил детей, воспитывал их (или делал вид, что воспитывает), ругался с женой, изменял ей время от времени, иногда уходил в непродолжительные загулы – все в пределах разумного, без крайностей, как у всех. Наверное, это и считалось приличной и добропорядочной жизнью. Звезд с неба уже не достать, а рисковать не хочется.
Работа в главной областной газете ему нравилась. Всегда много свободного времени, при определенном навыке набросать статейку было проще простого. Все просто: если тебя не допускают к кормушке – хрюкни! Графскому нравилось бывать в командировках в самых отдаленных уголках области. Журналиста его масштаба там встречали почти как президента страны. Пузатые и заматеревшие главы местных администраций, грозные и недоступные в общении со своими подчиненными, становились заискивающими и угодливыми в беседах с ним. Там, в областном центре, он был гораздо ближе  к губернатору и администрации, чем они здесь, в забытых богом углах. Это и пугало местных князьков. А вдруг напишет лишнее, вдруг покритикует, а тебе потом расхлебывай! СССР давно уже нет, а все, по сути, осталось без изменений.

Все эти командировки проходили по одному и тому же сценарию. В первой половине дня – сбор материала, беседы с руководителями, которые всегда готовились к ней заранее и тем не менее всегда деревенели перед диктофоном и фотоаппаратом. Когда все по работе было сделано, наступало время обеда. В лучшем ресторане города или поселка уже был накрыт роскошный стол с водкой и шампанским. Несколько часов под выпивку с закуской Графский с умным видом внимал похвальбам начальников, поддакивал, при случае всегда демонстрировал собственную осведомленность о перемещениях в высших эшелонах областной власти.
 В глубине души эту власть Графский презирал. Серые, косноязычные комсомольские и партийные выкормыши вновь захватили все, что только можно, все мало-мальски достойные и прибыльные должности и посты. Ну, называют теперь на брифингах журналистов господами, ну, сами функционеры стали одеваться по моде, разъезжать в иномарках и путешествовать по миру, а по сути – тот же обком партии со всем его иерархическим идиотизмом. Престарелый и вечно болеющий президент страны вознесся на самый верх под знаменем борьбы с партийными привилегиями. Но как только прочно сел в Кремле, это знамя быстренько свернули. На чиновников всех уровней хлынул такой поток привилегий и соблазнов, о котором прежние "первые" и "вторые" и мечтать не могли. Где-то далеко внизу, под ногами остался добрый и беспамятный народ, которому плюнь в глаза – все божья роса. Этому народу врали на каждом шагу, морили голодом, месяцами не платили зарплату, а он все терпел, потому что привык смотреть на власть внизу вверх. Ты – начальник, я – дурак, закон на все времена и во всякие эпохи. Залетные словечки "менталитет" и "электорат" прижились сразу, и целая армия прикормленных политологов доходчиво объясняла электорату преимущества голосования "сердцем" за своего, народного президента.
Что тут поделаешь? Так было всегда и, похоже, так всегда и будет. Если выбор народа нужно уважать, то значит этот народ сам не достоин уважения. Графский его и не уважал. То есть, он, конечно, отдавал должное многим своим коллегам, восхищался иными деятелями культуры, науки, но народ, в конкретном значении слова, не уважал.
- С приходом, эта, Павла Ивановича, нашего нового директора, у нас на заводе стало все хорошо, - заученно вещали в микрофон какая-нибудь ткачиха или слесарь. _ Зарплату стали платить вовремя. Эта, тепло стало в домах и воду не отключают надолго….
- А какая у вас зарплата? – иногда допытывался Графский, повергая ткачиху в ужас простым и закономерным вопросом.
- Зарплата-то?
- Да, зарплата.
- У нас-то?
- Да у вас, у вас! У кого ж еще?
- Ну, эта… Перед Новым годом повысили на 15%, теперь стало хорошо.
"Хорошо" равнялось полутора тысячам рублей, из которых две трети нужно было сразу отдавать за квартиру. При этом Павел Иванович, удачно ставший главным акционером фабрики, был единственным светом в окошке и главным благодетелем. За обедом он толково рассуждал о ближайших планах своего предприятия, демонстрировал неплохое знание конъюнктуры рынка и современных экономических реалий. Знай наших! Мы в здешней глуши тоже живем по законам рынка и за гроши нас не купишь.
- Ты, Саш, про наши станки не пиши, - просил Павел Иванович, разливая водку. – Они у нас трофейные, еще из Германии вывезенные после войны. Но ничего, работают лучше новых. Главное, безработицы у нас нет. Так и напиши: нет, мол, безработицы, все при деле.
- Напишу, - обещал Графский. – Да не переживайте вы уж так-то, первый раз что ли? Все будет о,кей.

- И эту работницу вырежи как-нибудь. Могут неправильно понять. Пойдут разговоры, какие такие 15 процентов, откуда они взялись. Вырежи, Саш…
- Сделаем, чего уж там!
Павел Иванович мягчел и, наконец, становился самим собой.
- Мне бы еще посевную вовремя закончить… Ты, Саш, приезжай ко мне летом, отдохнешь, рыбки половишь. Банька и все такое… Рыбалка у нас замечательная, вот такие лещи попадаются. Можно и пострелять под настроение, у нас для администрации дача в лесничестве осталась, - Павел Иванович спохватывался и уточнял: - Не дача, а так, охотничья избушка, но чистенько и удобно.
В сущности, Павел Иванович не был злодеем. После пятой рюмки он вообще казался душкой, как и его знаменитый тезка из "Мертвых душ". Эдакий заботливый отец семейства, на которого свалились все хлопоты по добыванию хлеба насущного. Крутится мужик, пытается сделать как лучше, только не по его вине выходит, как всегда. Обратная дорога на редакционной машине казалась вдвое короче и была намного веселей дороги туда. Было  вдоволь водки и закуски, подложенными на долгий путь заботливыми хозяевами. Плотно пообедавший шофер гнал машину быстрее, Графский иногда выпивал вдогонку еще немного и неотрывно смотрел в окно на проплывающие мимо леса, деревни и поля. Они казались серыми и безжизненными – ни одного человека, ни одного зверя или птицы не попадалось на пути. Везде пусто, словно огромная страна вымерла вследствие какого-то бедствия. Отчасти так оно и было.
- Эй, завтракать будешь?
Охранник бабахнул в дверь ногой и открыл небольшое железное окошко. Графский встрепенулся и принял из рук охранника миску с манной кашей. К миске полагалась оловянная ложка и кусок непропеченного черного хлеба. Сколько лет этой ложке, сто, двести? Сколько человек хлебали ею баланду и черпали кашу? Вон даже стерлась вся по краям.
Значит, сейчас утро. Каша на удивление оказалась вкусной, Графский съел ее с удовольствием. Попросился в туалет, а когда вернулся, вновь задремал в прежней позе. Сразу же привиделась Анна Петровна, его следователь, сменившая какого-то Вакулова, которого он никогда не видел. Анна Петровна была моложавой и симпатичной женщиной, правда, впечатление портили ее руки, особенно пальцы с облупившимся маникюром. В толстом портфеле Анны Петровны хранилось что-то сверхвлажное и сверхсекретное. Она никогда не доставала из него все бумаги и письменные принадлежности сразу, только по отдельности. Сначала – папку с делом, потом – ручку, потом – пачку сигарет и, наконец, зажигалку, играющую при прикуривании менуэт.
 Три раза Графского вызывали к ней на допрос, и все три раза она доставала предметы именно в этой последовательности. Свою вину Графский прекрасно сознавал, но решил ничем не помогать следствию, дабы не увеличивать свой срок. Ничего не рассказывал сам. Только отвечал на вопросы, путал детали и ссылался на плохую память. В самом деле, как можно с точностью до минуты вспомнить то, что происходило с тобой две недели назад? Что ты говорил, что тебе отвечали, кто первым позвонил и сколько тогда было времени? Анна, Графский про себя называл ее так, добросовестно все записывала, переспрашивала по сто раз одно и то же, иногда даже сама подсказывала нужные слова и формулировки.
- Банкир вам позвонил сам и предложил встретиться?
- Кажется так, но точно я не помню.
- Вспомните, это очень важно.
- Рад бы, но нет… не помню. Вы, например, можете вспомнить, что с вами было неделю назад именно в это время?
- Вряд ли, но я же не под следствием. Зачем мне вспоминать? Но вам я рекомендую поднапрячь память.

Рекомендует она… Банкир, сволочь. Все рассчитал до мельчайших подробностей. У них в банке своя служба безопасности и работает она, надо признать, неплохо. Теперь понятно, что его посланник просто тянул время, связываясь по мобильнику  "с руководством". Готовили операцию с подставой, согласовывали с ОБЭПом, а сами уже потирали руки в предвкушении успеха. Еще бы! Развести лоха, закрыть его надолго и при этом остаться со шкатулкой! Дело стопроцентно представлено как вымогательство, комар носа не подточит.
 Месяц, да, примерно месяц назад появился этот респектабельный мен в стенах редакции. Запах его одеколона свидетельствовал о совершенном достатке, комплекция кричала о явных успехах на кулинарном и финансовом поприще. Банкир не жаловался, жаловаться было еще не на что, он разведывал обстановку и, вероятно, выбирал линию дальнейшего поведения. То ли скандалить, то ли попытаться уладить дело миром.
В огромном здании проектного института его банк занимал два первых этажа. Его итальянское кафе располагалось в подвале этого дома.  Его стоянка для машин занимала весь двор, вывески и рекламы его банка оплели здание сверху донизу, но у Прозоровского не было спортзала, не было приличных номеров для проживания гостей – не в гостиницу селить же нужных людей! – не было сауны, комнат для интимного отдыха, расслабления и релаксации, не было подходящего интимного зала для семейных банкетов и банковских вечеринок.  Он не хотел довольствоваться малым – служебными помещениями, наполненными послушными клерками. Он хотел, как в Швейцарии, создать свое маленькое государство, свой оазис со всеми полагающимися оазису удобствами, со всей законченной инфраструктурой. Разве это плохо? Кто осмелится осудить его за это намерение? Кто посмеет выступить против?
Посмели, да еще как. Три верхних этажа по-прежнему занимал проектный институт, чудом не развалившийся в первые же годы перестройки. Эти наивные и недалекие люди все еще что-то чертили, корпели за дедовскими кульманами и искренне верили, что они кому-то в этой стране. Кому? Прежний директор института, старый пердун, оказался совершенно не готовым к переменам. Прозоровский прямо рассказал ему о своих планах. Институт умирает, и скоро умрет совсем. Это вопрос времени и тактики, давайте разойдемся красиво. Вы мне немножко поможете, а я сделаю так, что у вас отберут последние заказы. Люди разбегутся сами, а вас мы обеспечим до конца жизни, вас и ваших родственников. Даже найдем, если уж на то пошло, необременительную должность в банке. Ну что, по рукам! Старик сначала покраснел, потом побледнел, потом бысто-быстро замахал руками и выбежал из своего убого кабинета. Ни "да" ни "нет", вот так вот взял, и выбежал, оставив Прозоровского в полном недоумении. В дальнейшем старик не сделал ничего полезного. Пришлось действовать самостоятельно,  решительно и жестко.
 Нет таких крепостей, которые не взяли бы банкиры! Проводы заслуженного работника, начальника с двадцатилетним стажем, на пенсию стали прелюдией к последующей массированной атаке на вожделенные три этажа. Новый директор института, устроенный по совместительству в аналитическую группу банка, разве что не отдавал Прозоровскому честь при встречах. Поистине хвост у людей отпал, а привычка вилять им сохранилась! "Новый" так и не знал, чем занимается эта группа и где она находится, но каждый месяц аккуратно пятого и двадцатого числа, тайком от подчиненных спускался этажом ниже в кассу банка за "честно" заработанной зарплатой. Прозоровский добавлял к ней запечатанный конверт с досылкой, директор быстро прятал его почему-то всегда в задний карман брюк и всегда говорил одно и то же:
- Мы работаем, вы же понимаете!
Хорошо еще не подмигивал, идиот! Впрочем, он действительно помогал своему институту загнуться. За полгода штат сотрудников сократился почти вдвое, остались самые стойкие, идейные, инженеры и люди предпенсионного возраста, которым некуда было податься. Все было на мази, в самых высоких и властных инстанциях не возражали против передачи всего здания банку. Прозоровский и сам не верил в гладкость происходящего. Год назад, после дефолта он был совершенно разорен и даже в самых радужных мечтах не представлял своего нынешнего взлета, своего возрождения из пепла. Вместе с женой они тогда по ночам клеили на столбы объявления об открытии первого фонда взаимопомощи. В успех не очень-то верили, ведь говорят, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Но, оказывается, можно. Доверчивые россияне и здесь не подкачали. Обороты фонда росли в геометрической прогрессии, банк, его детище, стал логическим завершением сложнейшей финансовой цепочки, ее последним и самым главным звеном. Кажется, давно ли это было: приезжали загруженные вагоны и уезжали неразгруженными, а он раздавал своим ребятам наличные прямо на платформе, под ночными фонарями, из рук в руки? Теперь у него было все. Не было только трех этажей, которые логично довершили бы стройную и в то же время вполне законную конструкцию.  Казалось бы, совершенный пустяк, ан нет. Последнему штриху мешала некая Галина Федоровна Прыткова. С некоторых пор мешала сильно и назойливо. Одинокая женщина, водимо, была психически нездорова, есть же на свете такие упертые особы! Костлявая, неряшливая баба, молчавшая до поры до времени, заявила на очередном общем собрании коллектива, что "не потерпит бандитизма" и что пора дать по рукам "зарвавшимся олигархам".
- То есть вам, Евгений Григорьевич, - уточнил новый директор при личной встрече с Прозоровским. – Она написала три жалобы - одну в администрацию президента. Собирала подписи, я записал, кто подписывался. Мол, идет наступление и выживание, в смысле – выживают нас. И свет нам постоянно отключают за неуплату, и зарплату нет никакой, а директор, то есть я, пляшет под дудку богатеньких соседей, то есть вас. Вообщем, я креатура, а вы – алчный захватчик. Можно мне ставить машину на вашу стоянку?
- Ставь, но с этой Прытковой нужно кончать!
- То есть? – У директора от ужаса открылся рот.
- Мозгуй, босс, твои кадры-то. А ты что подумал?
- Я? А чего мне думать… Я как только не пробовал, ничего не выходит. Авторитет у нее, Евгений Григорьевич. Она тут двадцать лет работает, а я всего полгода. И аккуратная, кикимора, не придерешься! Всегда вовремя уходит, минута в минуту, по звонку. А часто еще и задерживается, будто дома делать нечего.
Да, фантазии у директора хватало лишь на ежедневные мелкие придирки к Прытковой. Серьезных поводов для ее увольнения не было. Чем упорнее ее выживали, тем тверже она цеплялась за свое грошовое место, тверже стояла на своем. По ее жалобам в институте уже работали две комиссии, сделавшие вполне предсказуемые выводы о нецелесообразности дальнейшего финансирования изжившей себя структуры. Хуже было то, что дело затягивалось. Решить его с ходу и малой кровью не удавалось. Прозоровский затаил обиду и возненавидел Прыткову.
Директор встал и прошел в дальний угол кабинета Прозоровского – к бару. В последнее время он вел себя довольно бесцеремонно, позволяя на правах почти полноценного компаньона вроде бы невинные вольности.
- Сядь на место, академик! – тихо приказал Прозоровский, подавив раздражение. – И слушай меня внимательно. Я плачу тебе не для того, чтобы забивать голову разной чепухой. Я плачу, чтобы был результат. Где он? Ты не можешь справиться с одной бабой и даже не знаешь, что вчера здесь было телевиденье.
- Когда? – ахнул директор, но тут же спохватился: - Я же вчера ездил в министерство, как вы говорили. Подождите, Евгений Григорьевич, я вам еще не докладывал…
- Что ты мне можешь доложить, что? Ты лучше меня послушай, и не дай бог тебе что-то пропустить!
В такие минуты Прозоровский очень любил сам себя. Какой голос, какая значительность в каждом слове! Как вытянулся в стойку этой жалкий фигляр, приезжающий на работу в перекупленной "девятке" с десятилетним сроком эксплуатации. Свой план Прозоровский придумал сегодняшней ночью. План был прост и изящен. Самый близкий человек и тайный советник – жена с восторгом его одобрила.

- Гриша, ты гений! Только учти, в случае чего я тебе передачки носить не буду. И на свидание в зону не поеду. И вообще ты меня больше не увидишь. Это честно!
- Я знаю, милая, все знаю. Люблю девицу за прямоту, а молодца за искренность. Только риска, в сущности, никакого, ты могла бы и не страховаться. Мой человек приедет завтра, он сразу же позвонит сюда. И запомни, только после восьмого гудка. Да ты сама все знаешь. Камни разбросаны, пора собирать…


АРКАН

Первое правило: хочешь оставаться незамеченным – будь им, а значит поменьше демонстрируй сам себя. Только в дурацких детективах и фильмах герои маскируются в людской толпе. Логика авторов подобных произведений сколь проста, столь и глупа – в толпе, мол, проще затеряться, там никто не обращает на тебя внимание и никому не придет в голову искать тебя в самых оживленных местах. Логика дилетантов, которые никогда не были в розыске и никогда ни от кого не скрывались.
Роберт Гаранян был в свое время опытным сыскарем, потом стал опытным уголовником, а в последнее время числился в самой элите криминального мира, в арканах. Аркан – это высшая каста, высшая ступенька в их иерархической лестнице. Однажды Гаранян прослушал целую лекцию на эту тему. Читал лекцию киллер, который считал себя даже выше аркана, но киллера после очередной удачной операции убрали.
Арканов не убирали никогда. Они страховались по высшему классу, ими по-настоящему дорожили и их боялись. Рискнувшего сдать или завалить аркана, посмевшего нарушить табу, ждала верная смерть. Два года назад в Ростове расстреляли и сожгли предателя адвоката, выдавшего аркана противоборствующей стороне. Может, это были только слухи. Гаранян, например, не верил в правдоподобность ростовской истории, хотя всякое могло случиться.
Сразу же на вокзале он взял такси. Остановился у первого же кинотеатра, расплатился аккуратно по счетчику, дав только пятерку сверху, чтобы не выделяться. Гаранян купил билет на круглосуточный сеанс и в крошечном темном зале на последнем ряду, наконец-то, немного расслабился. Все-таки поезда утомляют, да и нервы уже не те. Сутки без сна, медленно, с остановками на попутных станциях добирался он до города. На машине бы доехал гораздо быстрее, но машину могли тормознуть для проверки документов. Теоретически можно было еще попасть в аварию или допустить возможность поломки прямо на трассе. Так рисковать Гаранян не имел права, ровно в 17-00  он именно в этом городе должен был позвонить по условленному телефону. Гаранян приблизительно знал задание, заказчик в общих чертах передал суть дела. Задание не казалось сложным, хотя многолетний опыт подсказывал, что простых дел у них не бывает.
Народу в зале было мало. Одна парочка жалась в углу да компания выпивших парней на первом ряду демонстративно курила и хрустела чипсами. Показывали очередную американскую муру с реками крови и горами трупов. От одного выстрела "хорошего" полицейского падали сразу четверо бандитов. Герой все время твердил: "Я работаю один!" и категорически отказывался от напарников и помощников. Гаранян невольно усмехнулся. Во времена службы в милиции он слышал только прямо противоположное: "Нам бы людей в отдел побольше, дайте в помощь Иванова или Петрова!". Если бы он тогда гордо заявил: "Я работаю один!", на него посмотрели бы как на сумасшедшего. Кто же в советской милиции, будучи в здравом уме, стал бы работать в одиночку? Одиночка – это ноль без палочки. Коллектив – вот настоящая сила, способная победить преступность.
 Гаранян и не мечтал ее победить. Более того, очень быстро убедился, что родная милиция и есть сама преступность. Во всяком случае, особых различий не было, а как можно бороться с самим собой.
В большом южном городе ему, полукровке, пришлось занимать деньги у многочисленной родни, чтобы собрать требуемую мзду за место следователя. Оперативники чистоплюев-следаков не любили принципиально, коллеги поначалу не спешили подружиться с "блатным армяшкой", Гаранян какое-то время болтался между небом и землей, предоставленный сам себе. Он многое замечал, но прошли месяцы, прежде чем его признали своим, посвятили в маленькие выгоды и хитрости профессии. Взятки - подарки ли, конверты, женщин, машины, квартиры, путевки – брали все, от высших генералов до последних разводящих в городском вытрезвителе. Надо было быть круглым идиотом, чтобы пропустить то, что само плыло в руки.
Первую свою живую отступную Гаранян получил от цыгана Кминки. Взяли кудрявого во время облавы в заречных бараках. Видимо, при нем ничего не было, но опер все равно записал в протоколе "обнаружен в кармане спичечный коробок с веществом серо-зеленого цвета, по виду и запаху – анаша". Цыган переночевал в отделении тихо, только под утро начал бузить и ломиться в железную дверь. В порыве гнева он колотил руками и по гребенке – небольшой кирпичной перегородке, отделяющей парашу от общей камеры. Ладони разбил в кровь и своей кровью намалевал на стене, что наболело: "Падлы-мэнты", причем именно через "э". К тому времени у отделения собрался чуть ли не весь табор, горланящая, грязная толпа вела себя крайне агрессивно. Гаранян решил проблему за пять минут, созвонился с кем надо, переговорил с сослуживцами и, вызывая на допрос цыгана, уже знал, как себя держать и что говорить. Подписку о невыезде и освобождение Кмитка воспринял как личный подарок дорогого Роберта, отныне лучшего друга и кровника.
- Я для тебя, дарагой, все сделаю, слово цыгана. Хочешь денег? Будут тебе деньги, сколько угодно. Хочешь красивую женщину? Хочешь чего еще, мальчика хочешь? Только подмигни Кмитке. Такой ты справедливый человек, да.
Ближе к концу работы, когда Гаранян и думать о цыгане забыл, тот неожиданно объявился в его кабинете. Да еще не один. Следом за Кмиткой в комнату впорхнула молоденькая миловидная девица в короткой юбочке. И как только они прошли, минуя дежурку? Цыган подтолкнул девицу вперед, показал характерным жестом Гараняну, что нужно с ней делать.
- Ты не бойся, дарагой, девка чистая, у нас с этим строго. Делай, куда хочешь! А хочешь – сигарету покурит, по-вашему отсосет? Цыган свое слово держит, я покараулю за дверью.
Ну что здесь оставалось делать? Разумеется, Гаранян не опустился до скотского порева на рабочем столе, но минет опытная деваха сделала ему быстро и по всем правилам любовного искусства. Сколько этих девок было потом, всех и не упомнишь… Известное дело – коготок увяз, всей птичке пропасть. Роберт и не заметил, как втянулся в круговую систему отмазок и подарков. Система безошибочно распознавала своих и чужих. Свои жили припеваючи, меняли машины, квартиры, отдыхали с размахом и ни в чем себе не отказывали. Чужих и тех, кого не удавалось сломить, безжалостно убирали. В тюрьму, на пенсию, в отставку, случалось, и устраняли физически. "В состоянии депрессии покончил жизнь самоубийством" – стандартный вывод внутреннего расследования. Чем больше работаешь в милиции, тем меньше ценишь человеческую жизнь. Издержки профессии, ничего не попишешь.
Его ментовская часть жизни прошла в пору безвременья.
 Рассказывали, что в короткий андроповский период начали было круто закручивать гайки. Многие большие шишки лишились погон, а вместе с ними и свободы. Новый министр, как водится, начал с кампании по очистке собственных рядов. Ряды заметно поредели, зато уцелевшие, наученные горьким опытом скандальных разоблачений, сплотились как никогда тесно. Безвременье при смертельно больном Черненко было передышкой, а новый говорливый генсек с пятном на лбу так реформировал правоохранительные органы, что из них сбежали последние профессионалы.
Сухой закон в Америке породил организованную преступность, мафию. Сухой закон в пьющей России превратил в бандитов чуть ли не всю страну. Люди давили друг друга в очередях, убивали из-за бутылки водки совершенно незнакомых людей, получали срок за самогоноварение и пускались во все тяжкие ради любезной русскому сердцу отравы. Водка убивала, она же сказочно обогащала. На спекуляциях и перепродажах сколачивались огромные состояния. Директор кооператива "Стикс" легко предлагал Гараняну целый чемодан денег. Его ребятки по поддельным свадебным и похоронным справкам скупали водку в магазинах и толкали ее жаждущим втридорога. Все просто и эффективно, 300% прибыли с каждой бутылки. Дипломат с мятыми купюрами был "малой кровью", рассчитанной на профана, Роберт прекрасно понимал, сколько стоит спустить миллионное дело на тормозах. Состоялся крупный и неприятный разговор с глазу на глаз между ним и директором кооператива. Он закончился перестрелкой. Уже тогда, в пору перестройки стрельбой было трудно кого-либо удивить, и все сошло бы на нет, если бы не элементарная подстава, не зависть и не подлость своих же коллег. Тех, с кем приходилось работать бок о бок, отмечать вместе день советской милиции. И далее везде, все праздники.
В тридцать лет на вонючей шконке в ментовской камере следственного изолятора Гаранян понял главное – верить никому нельзя, кроме самого себя. Люди злы, они всегда были такими и всегда такими останутся.
- Весь мир бардак! - Четверка парней в зале решила по-своему прокомментировать сюжет нескончаемого фильма. Долговязый отрок с прической-косичкой приподнялся с места и бросил в экран пустую пивную банку. Влюбленная парочка справа немедленно снялась с места и тронулась к выходу. Правильно сделали, потому что парни явно засиделись и жаждали развлечений. Парочку проводили свистом и улюканьем. Из возможных объектов для придирок в зале остался один Гаранян.
- Мужик, пива хочешь? – обратился к нему долговязый с косичкой. Нет? А чего ты хочешь?
Компания весело заржала. Гаранян сжал сразу вспотевшие пальцы в кулаки, чтобы успокоиться. Только скандала ему не хватало! В другое время этот щенок сильно бы пожалел о длинном языке, ползал бы у него в ногах и наверняка напустил в штаны, но сейчас даже отвечать не надо. Пусть глумится, он все стерпит. А лучше, от греха подальше уйдет. Незапланированные эмоциональные контакты в его деле погубили многих дилетантов, настоящие профессионалы знают, как они опасны.
Гаранян быстро поднялся и, разряжая ситуацию, вышел. Не через выход, а в фойе, как было ближе и надежней. В фойе работал бар, двое скучающих секьюрити флиртовали с девушкой официанткой за стойкой. Она кокетливо смеялась. Гаранян услышал ее лихую фразу "я этому козлу с девятого этажа через капрон не покажу" и уже в вдогонку себе: "Вы куда, мужчина?". Но было поздно. Туда он, туда, на улицу, которая по определению полна неожиданностей. Чтобы избежать неожиданностей здесь.
Ровно в 17-00 после восьмого гудка женщина приятным голосом сказала в трубку:
- Кафе "Цыпленок жареный". Гриль починят через час, мы уже вызвали бригаду.
Ни здравствуй, ни прощай, будь оно все неладно. Гаранян повесил трубку таксофона, карточку разорвал и выбросил в ближайшую урну. Хорошо, что его явно не грузили лишними заботами по поиску искомого кафе, "Цыпленок жареный" он заметил сразу же, еще на вокзале. Значит уважают, и дело предстоит выгодное. Вообще, он всегда безошибочно чувствовал, где стоит работать, а где нет никакой перспективы. Можно сказать, нутром чуял опасность. В его мире подобное чутье стоило многого. Как и везенье, которое никогда нельзя было спланировать заранее, но которое подготавливалось всеми безошибочными и четкими предварительными действиями. Простое везенье не раз спасало Гараняну жизнь, он верил в свою счастливую звезду, хотя сознавал, что рано или поздно фортуна и он него может отвернуться. Только что об этом думать, что травить себя понапрасну?
Единственное в городе кафе с поэтическим названием оказалось тем самым, которое он приметил еще близ вокзала. Гаранян ехал к нему на частной машине уже знакомой дорогой, и попросил водилу остановить за два квартала до переливающийся неоновой вывески. Клиент уже ждал его на месте. Гаранян сразу обнаружил с противоположной стороны улицы сидящего за маленьким столиком мужчину, из грудного кармана его пиджака совсем чуть-чуть выглядывал аккуратный белый платочек. Проще простого, а срабатывает наверняка уже, наверное, лет сто. Гаранян сел за соседний столик и сделал заказ: салат "Сказка", куриная отбивная и большая кружка пива "Туборг". Официантка, нелепо выряженная цыпленком, неспешно удалилась, Гаранян закурил.
- Вас ждали, - тихо сказал мужчина с платочком. – Мы прорабатывали два варианта. С учетом того, что прислали вас, остановились на первом. Мы достаем объект из СИЗО, ваша задача – его дальнейшая разработка. Какая, нас не интересует. Нас интересует результат. От него будет зависеть ваш бонус. Ключи от квартиры в кармане вашего пальто, запоминайте адрес: улица Каманина, дом 14, квартира 197. Вам позвонят сегодня до полуночи по старой схеме.
Мужчина достал бумажник, отсчитал несколько пятидесятирублевых купюр и положил на стол под солонку. Не прощаясь, встал, быстрым движением заправил платочек в карман.
- Желаю удачи!
Гаранян чуть заметно кивнул, не поворачиваясь. Мужчина видел кивок, весь зал кафе, словно в зеркале, отражался в огромных стеклянных окнах. "Мне просто еще не надоели эти игры, - подумал Гаранян, - во всяком случае – пока. Адреналин здесь ни при чем. То, что я умею делать, никому сегодня не нужно, кроме этих… А другого я ничего не умею".
В типовой хрущевке, в маленькой однокомнатной квартирке на улице Каманина Гаранян перво-наперво плотно задвинул все шторы на окнах а затем исполнил святую обязанность – отжался от пола ровно сто раз. Пятьдесят отжиманий за пропущенный вчера день, пятьдесят – за этот. Он в хорошей форме. Вспотел, конечно, подустал, но каких-то особых усилий над собой делать не пришлось.
Квартира была обставлена стандартно. Мебельная стенка, японский телевизор у окна, раскладной диван у противоположной стены. Воздух был спертый, а на полках осел слой пыли. Не слишком заметный, но когда Гаранян по давней привычке приподнял керамическую вазу и заглянул внутрь, круглый чистый след от днища явственно обозначился на полировке стола. На дипломате, лежащем на столике, пыли не было. Все верно, принесли вчера, а, скорее всего, сегодня. Так, деньги в конверте, ровно половина и, разумеется, в рублях, "Макаров" с запасной обоймой, паспорт с местной пропиской. Фотография его, фамилия – Самохвалов Виктор Петрович, 1956 года рождения. О,кей, ребята, контрагент вами доволен. В холодильнике на кухне были кое-какие продукты: консервы, сосиски в морозильнике, томатный сок в яркой коробке. Есть Гаранян не стал, т.к. плотно закусил в "Цыпленке". С наслаждением ополоснулся под душем и, обмотавшись полотенцем, сел в кресло перед телевизором. Пульта не было - интересно, куда он подевался! – пришлось включать телевизор вручную. Шли местные новости. Губернатор посетил завод железобетонных конструкций, где встретился с руководителями и работниками предприятия. Во второй половине дня глава областной администрации принял представителей малого и среднего бизнеса. Обсуждался вопрос о введении единого вмененного налога. Почетными грамотами и денежными премиями губернатора награждены студенты вузов, бывшие участники боевых действий в горячих точках страны.
Везде одно и то же! Единственный свет в окошке – губернатор, все о нем, любимом, лишь бы день начинался и кончался тобой. А еще журналюги обижаются, когда их называют проститутками! Ага, криминальная хроника. Гаранян подался чуть вперед.
"…По подозрению в разбойном нападении на ларек частного предпринимателя задержан 25-летний уроженец Владикавказа Нарбеков Руслан Вагизович. При задержании у Нарбекова обнаружен выкидной нож, медицинский шприц и крупная сумма денег в долларах США. Следственные органы предполагают, что Нарбеков ранее уже совершил ряд аналогичных преступлений. Всех потерпевших, опознавших задержанного, просьба позвонить по телефону…
 Ну, понятно! Теперь повесят на абрека все "глухари", настучат пластиковой бутылкой с водой почкам и по башке – все подпишет, как миленький. А в суде и не разберет половину, наверняка по-русски понимает еле-еле. Знакомая песня, ничего в органах не меняется.
«…Сегодня днем в квартире номер два дома номер 14 по улице Ильинская Покатая обнаружен труп хозяина квартиры, пенсионера Катышева Михаила Петровича. По предварительным данным смерть наступила от множественных ранений, нанесенных острым предметом, предположительно – ножом. По словам соседей, Катышев вел замкнутый образ жизни и отличался скрытным характером. Родственников и близких друзей не имел. В день убийства утром к нему приходили двое неизвестных молодых людей, предположительно они и совершили убийство. Составлены фотороботы подозреваемых,  по факту насильственной смерти Катышева возбуждено уголовное дело…".

Телефонный разговор с заказчиком был коротким и неприятно удивил Гараняна. Что значит изменились обстоятельства, работа откладывается на некоторое время? Что могло произойти, если беспрецедентная спешка сменилась каким-то "некоторым временем"? Не его дело спрашивать, но могли бы объяснить поконкретней. Перспектива торчать в этой халупе и пялиться в телевизор без пульта не из приятных, да и время его стоит дорого. На том конце провода заверили, что все будет оплачено в соответствии с договором, в полном объеме. Не доверять этим людям у Гараняна не было оснований. Слепо верить каждому их слову – тем более.