Уходя, гасите свет

Уходя, гасите свет

Я непривлекательна и неинтересна. Я не могу нравиться, не умею. Иногда я плачу, когда бываю одна. Сама не знаю отчего.
Нет, соврала, знаю, но боюсь признаться даже самой себе. Я многого боюсь: весны с капризами, темноты, всякой городской шпаны из подворотен, случайных нахальных провожатых вечерами, старых институтских подруг с назойливыми расспросами, предпраздничной суеты, самих праздников, грубоватых намеков и шуток отца и еще многих вещей. Даже моя работа в последнее время пугает своей монотонностью и ординарностью. Вечное перекладывание бумажек из стопки в стопку, из ящика в ящик; одинаковые факсы, стандартные ответы. Мой начальник уже пожилой мужчина, больше всего он любит тишину и покой, отчего в нашем спортотделе с утра до вечера стоит убаюкивающее безмолвие.
Я секретарша, курьер и справочное бюро одновременно. И при этом-то при всем скукота страшная! О спорте у нас напоминают только стенды с разрядными нормативами и стеклянный шкаф, забитый кубками, с которых я ежедневно стираю пыль. Иногда появляются какие-то спортсмены или тренеры, но они постоянно торопятся, рысью пробегают мой маленький предбанник, успевая оставить после себя одинокое "здрасьте". Это "здрасьте" повисает в воздухе, некоторое время просто так висит, а потом начинает мыкаться в четырех стенах, искать место преткновения. Такое место находится в шкафу с кубками, там полно щелей.
У меня почти нет подруг, я чужая в компании женщин. Кажется, они меня жалеют. Что, де, с нее возьмешь, бедненькая, такая невзрачная? Не замужем, и ничего не светит...
Впрочем, у меня нет подруг, кроме Лилечки. С ней я неразлучна со времен института. Вместе мы сила, против которой не устоять никому. И фасоны юбок и брюк у нас одинаковые, и одежду покупаем в одном магазине. Лиля прекрасно играет на пианино, я  могу слушать бесконечно, и она охотно повторяет для меня любимое - вальсы Сен-Санса, Сибелиуса и Шостаковича. Два года назад Лиля скоропалительно,  не думая вышла замуж. Я ее потеряла. Мы почти не виделись, не созванивались, а если встречались случайно, то разговор все время вертелся вокруг ее молодой семьи, молодого супруга Женечки, вокруг ее охов и ахов, связанных с неустроенным житьем. Стыдно признаться, но я обрадовалась их разводу. Знала, что опять станем близкими, интересными и милыми. Так и случилось. Лиля погрустила чуток, но быстро забыла золотые женские денечки, напрочь забыла. У нее после этого никого не было, у меня тоже. Все общее.
Меня никто не любил по-настоящему. Были ухажеры, серьезные кандидаты, но ничего не вышло. Ни-че-го! Слишком далеко от придуманного мною же идеала. Легко расставались, легко рвали веревочку. Потом я спохватывалась, проклинала свою привередливость. Уж мне ли быть такой с моими-то данными? Мама любит меня хочет добра, хочет, чтобы у меня была семья, дети, счастье - кто ж этого не хочет? Только локоток все дальше, а уж укусить его... Может, я слишком близко все принимаю к сердцу, живут же другие? Лилька, например, так не переживает? Она была замужем, тут совсем другое.
На "другом" открывается дверь и появляется старомодный начальник:
- Сашенька, примите от меня цветы с наступающим 8 Марта. Всего вам самого-самого!
- Спасибо, Петр Сергеевич, и все же самого какого?
- Ну...
Петр Сергеевич многозначительно посмотрел на плакаты с нормативами, потом ласково - на меня. Понятно.
Я звоню Лиле. Она мгновенно отзывается.
- Сашенька, приветик. Я только хотела тебе звонить. Состояние духа как? Заработалась? Я тебе сейчас подниму настроение. Объявился твой Валера и даже забегал ко мне сегодня в магазин, поздравлял. Мог позвонить тебе, но решил через меня. Пригласил на вечер, так что подкрасься, мы с ним за тобой зайдем. Да-да, две старушки в сопровождении поводыря. Не глупи и жди, будем через десять минут.
Вторая неожиданность. Я не знаю, хочу ли видеть Валеру. Да - нет, да - нет... Ничего не решив, начинаю подкрашиваться. Петр Сергеевич, как обычно, попрощался, поинтересовался, почему не ухожу домой. Я одеваюсь, поглядывая на двери, преувеличенно-аккуратно натягиваю пальто, перчатки. Наконец-то!
Валера почти не изменился, даже воротник дубленки поднят по-прежнему. Хорош, знает себе цену. И такой же нахрапистый. С порога, как ни в чем не бывало, объявил, что идем праздновать к его хорошему другу.
На улице Валера привычно берет нас под руки, потом обнимает меня, балагуря на ходу. Я хочу освободиться, но почему-то сама в ответ приобнимаю его за талию. Мне всегда нравилось, когда он обнимал меня, даже когда обнимал грубо, даже когда обманывал. Я знаю, зачем Валера явился ко мне. Просто обжегся на другой, временно скучает, а тут под боком надежная и негордая старая подруга, секретарша-курьер, которая чудесно сгодится до следующей, более подходящей пассии. Я - резерв, прикосновенный запас.
 Сейчас развернусь и уйду. Если Лилька старается для меня, это бесполезно. Валера и раньше, а теперь особенно неприятен своей показной оригинальностью, вот уж воистину словечка в простоте не скажет!  А что, веселый, симпатичный, высокий. Болтает без умолку и заранее убежден, что каждое его появление праздник. Так  и было, во всяком случае со мной... Нет, сейчас уходить не буду.
Я уже знаю, куда идем. Тоже мне тайна. Я была здесь раз пять, вру, шесть. Хозяин, добрый и бородатый Толя Ремняков, всегда оставлял нас одних. Что делать, если у меня дома родители, и у Валеры  мама. По пути мы заходим в ближайший магазин, Валера быстро набирает в пакет вина, продуктов, соки. Мог бы ради праздничка догадаться купить хотя бы по цветку. Не догадался.
Толя Ремняков маленький, чуть ниже меня и некрасивый, только густая кучерявая борода придает ему привлекательности. Он социолог, но регулярно пишет в местные газеты большие статьи о семейных и сексуальных неврозах. Статьи никто не читает.
- Сколько лет! - радостно приветствовал нашу троицу Толя.
Он знакомится с Лилей, которую видит впервые, кивает мне как старой знакомой, пожимает руку Валере. Пакет бережно передается из рук в руки и сразу начинается расстановка покупок на столе. Потом следует первый тост за женщин, второй отдельно за меня и за Лилю, потом, как полагается, за любовь и верных подруг. Потом - вечный треп ни о чем. Меня только недавно перестала удивлять наша способность проговорить час или два ни о чем. Раньше я вставляла в разговор слово-другое, теперь просто молчу, вроде как слушаю, но, конечно, думаю о своем, девичьем. Когда Валера, подняв фужер, начинает тост с пошлого: "Выпьем, старухи!", я не выдерживаю. Нет, я не ухожу демонстративно, не хватает пороху. Примитивно ссылаюсь на неотложные дела, и в следующую минуту ругаю себя. потому что Валера  напрашивается в провожатые.
 Я все разрушила. Лилечка, которой определенно понравился Ремняков, бросает на меня рассерженные взгляды и тоже собирается, Валера с Ремняковым хлопочут с нашими пальто, всей компанией мы выходим на улицу, где резко похолодало. Яркий фонарь у подъезда позволяет довольно отчетливо любоваться недовольными лицами друг друга. Так вчетвером мы входим в арку и останавливаемся у магазина, где Валера покупал вино. Неожиданно из арки под ноги мне кувыркается кривоногая собачонка карликовой породы. Она омерзительно тявкает и трусит одновременно. Лилечка искусно пугается, взвизгивает, прильнув к Ремнякову, чем еще больше злит собачонку. Дальше происходит невероятное в невероятном темпе. Собачка кидается в сугроб у витрины и огромный котище, появившийся неизвестно откуда, накрывает придушенно гавкнувшего песика. Пушистым хвостом кот взметает снег, а в следующее мгновенье идет прямо на нас, волоча за загривок жертву. По тому, как тельце собачки бессильно болтается из стороны в сторону, я догадываюсь - все кончено. Кот кладет добычу передо мной, деловито обнюхивает роскошный обед.
Рядом раздается крик. Кот мгновенно исчезает. Какая-то женщина с плачем бережно поднимает мертвую собачку, гладит шерску. Я сбивчиво и горячо принимаюсь рассказывать ей, как все было. Она не слышит.
- Как же так? - Ремняков стоит рядом и виновато взглядывает то на меня, то на Лилю, то на Валеру.
- Очень просто как! - весело разъясняет Валера. - Кот принял ее за мышь. Бывает. Страшнее кошки зверя нет! Я, признаться, не жалею. Не люблю разных карликовых тварей.
- Заткнись, кого ты вообще любишь, кроме себя! - прерываю я.
Это окончательный шаг в сторону от Валеры. Он уходит, зло огрызаясь, но я только слышу "взбесилась" и "пока". Я встречаюсь взглядом с Лилей, она едва кивает мне, одобряет:
- Ну успокойся, Сашенька, что ж теперь. Заведет старушка новую собачку...
- А пойдемте обратно ко мне, - предлагает Ремняков,  глядя на одну Лилю. - Я хочу досказать, что говорил. Помните, нестабильность браков не есть признак либерализации половой морали. Совсем нет, я писал как-то об этом. Там у меня сказано...
Что там у него сказано, Ремняков поведать не успел, потому что нас с Лилей неделикатно прорывает. Чего с нашем смехе больше - истерики или веселья - не знаю. Наверное, первого.

...В десятом часу  я учтиво, но твердо отклонила нереальное предложение Ремнякова проводить нас "обеих сразу". Это их вечер, значит пусть остаются одни. Уж я-то хорошо понимаю Лилечку, изучила ее мимику и жесты. Они сажают меня в такси, я отъезжаю метров сто и... выхожу. Иду обратно в арку ремняковского дома. Машинально гляжу на окна его квартиры, ну конечно, вот уже и свет в комнате погасили. А на кухне - забыли. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивается узкий белый клин.
Я никогда этого не забываю. На дверях нашего спортобщества, то есть на самом памятном месте, прилеплена грозная табличка:
                УХОДЯ, ГАСИТЕ СВЕТ!
Сергей Муравкин