Перламутровые шахматы

Перламутровые шахматы

Новый жилец появился в нашем дворе весной. Это был костлявый высокий старик с благородным лицом и седыми волосами.
Всезнающие старушки на скамейках уверяли, что он профессор и эта кличка прочно приклеилась к нему. "Вдовец, - сообщали старушки новые подробности, - дети разменяли квартиру. Себе получше, а его в однокомнатную. Молодежь-то нынче такая!".
Они осуждающе посматривали на каждого проходящего моложе сорока лет и дружно жалели нового жильца.
 Но шли дни, становилось теплей и первоначальная жалость сменилась подозрительностью. Иначе и быть не могло в маленьком дворе, где все друг друга прекрасно знали. Теплыми вечерами жильцы собирались во дворе. Играли в домино, изредка в лото, в основном же толковали "за жизнь", болтали и смеялись. Проскользнуть в такой вечер, не перебросившись парой слов с отдыхающими соседями, считалось дурным тоном.
Профессор об этом не знал или не хотел знать. Он вообще мало замечал окружающих. Ни к кому не обращался за помощью, не жаловался, не скандалил, даже ни разу ни с кем не заговорил. Он жил замкнуто, почти незаметно. По утрам ковылял куда-то с неизменным коричневым портфелем, вечером возвращался с тем же портфелем. Буркнет "здрасьте", взрослым ли, детям - без разницы, и прошлепает к себе. Куда ходил, что делал вечерами в одиночестве - не известно. Очень странный жилец.
Старушки перестали его жалеть и начали выдумывать бог знает что. Чаще всего Профессора записывали либо в горькие пьяницы, либо в анонимщики. Иногда в те и другие вместе.
- Сейчас придет и анонимку на Старовойтова напишет, - судачили старушки. - А после напьется, вон сколько бутылок в портфель набухал!
Старовойтов, угрюмый мужик из третьей квартиры, тоже нелюдь, но пьющий открыто. За триста рублей в месяц он подрядился разносить жильцам почту. Иллюстрированные журналы предварительно прочитывал сам, пачкал, перегибал страницы, случалось, прожигал их пеплом. Все об этом знали, но помалкивали. Говорили, что Старовойтов не раз сидел в тюрьме, поди узнай, что у него на уме.
Наступило долгожданное лето, мальчишкам разрешалось купаться до посинения и гулять до темноты. Нам прощалось такое, что никогда не простилось бы зимой, и мы вовсю пользовались послабленьем. Профессора оставили в покое. Наш мальчишеский интерес к нему притупился и возник с новой силой десятого июня. Я запомнил этот день.
Десятого июня в семь часов вечера Профессор вышел во двор с шахматами под мышкой. Одной диковинной доски с перламутровыми клеточками хватило бы с лихвой, чтобы поразить мое воображение, но ведь у доски были еще бока! Они потрясли меня окончательно. По всему периметру, выложенные тем же перламутром, шли портреты чемпионов мира. Я без труда угадал Стейница, Алехина, Капабланку, Ботвинника  - сходство с фотографиями было полное. Профессор запросто подсел к доминошникам и просидел с ними несколько часов. Я вертелся поблизости, томясь от любопытства, выжидал, что же произойдет дальше, но ничего не произошло.
Профессор никому не предложил сыграть. Молча, с удивительным вниманием следил за глупыми "рыбами" и "дуплями", курил душистые сигареты, а чудесная доска бестолку пролежала у него на коленях до сумерек, к великому моему разочарованию.
В ту пору я прилежно занимался в шахматной секции дворца пионеров. Древняя игра не пользовалась во дворе особой популярностью и несмотря на репутацию знатока меня частенько колотили именно из-за шахмат, считая их девчоночьей забавой. Как же кстати появился старик со своими шахматами, как я надеялся, что он сыграет хоть одну единственную партию!  Счастливая возможность укрепить свой авторитет через загадочного старика с тех пор не давала мне покоя. Я, конечно, не помышлял сыграть с ним сам, где мне, пятиклашке, тягаться с мастером (что Профессор мастер, я не сомневался. С такими-то шахматами!). Здесь было другое.
Я просто видел вживую, как сильные и молодые отцы моих друзей, которыми они так гордились, поочередно с треском проигрывают старику. Они сдаются на первых же ходах, безоговорочно признавая торжество разума над грубой физической силой. Тренер в секции любил повторять эту фразу, она прочно засела у меня в голове. И вот я, хиляга, на безмене можно взвешивать, делаюсь причастным к такому торжеству. Пускай я самый слабый во дворе, к тому же очкарик, зато я играю в шахматы. Я не могу прыгнуть с крыши в сугроб, боюсь темноты подвала, не умею драться и плавать, зато я ближе всех стою к Профессору. У нас одна сила, одно увлечение, победы Профессора - это мои победы.
Но лето разгонялось, летели золотые денечки, а мой авторитет по-прежнему оставался равным нулю. Профессор, казалось, и не собирался играть. Регулярно выходил с шахматами во двор, смотрел, слушал... и уходил, отсидев одному ему понятные два часа. Лишь однажды пьяненький отец Кольки Федорова потребовал играть с ним блиц. Так и сказал: "Давай блиц!", не понимая смысла термина. У меня екнуло сердце, когда Профессор выложил свою доску на стол, но Колькиного отца переманили доминошники. Торжество разума не состоялось.
Больше приглашений не было. Ни в шахматы, ни в козла. Напрасно я караулил под тополями. К Профессору окончательно привыкли и перестали замечать. Мужики, стеснявшиеся прежде материться в его присутствии, освоились. Аромат профессорских сигарет мало-помалу растворился в ругани и дыме вонючих папирос.
И только один я все еще ждал чуда и продолжал фантазировать на тему "Профессор и я". Не будет он играть во дворе, потому что с кем  играть, если здесь ладью называют турой? Разве что со мной... Профессор, конечно, выиграет, но во дворе знают про мою секцию, и мой проигрыш не вызовет особых подозрений. Старик останется мастером, стоящим бесконечно выше какого-то домино,  я ему помогу и утвержу себя. Я даже видел нашу дальнейшую дружбу, завязавшуюся за шахматами. Она крепнет с каждым днем, с каждой партией. Профессор одинокий, у меня нет отца. Нам обоим несладко, поэтому я становлюсь как бы его сыном, не зря старухи ругали его настоящих детей. Он, конечно, старый, мама не выйдет за него замуж, но нам и так хорошо. Я стану помогать Профессору, заботиться о нем. Сбегать в магазин, прибраться, разве в тягость? Зато мы будем играть, и он разъяснит мне тонкости дебютов и эндшпилей, я узнаю, наконец, куда он ходит по утрам со своим портфелем. А ходит он, разумеется, на всякие турниры. И меня может захватить с собой, чтобы я поглядел на настоящих гроссмейстеров. А я уж поднажму, тренер не зря говорит, что у меня есть способности. Но прежде всего нам нужно сыграть хотя бы одну партию. Решено, я сам преодолею робость и предложу ему сыграть!
На следующий день, едва дождавшись начала вечера, я сел стеречь Профессора на случай, если он выйдет пораньше. Сказать что я волновался - ничего не сказать. Слишком многое зависело от предстоящей партии. Томясь у подъезда, я вздрагивал при каждом дверном хлопке и не находил места для рук. Здорово хотелось по малой нужде, но я ни за что на свете не оставил бы свой пост даже на минуту.
Профессор не вышел. Ни в шесть, ни в семь, ни в девять вечера. Такого еще не случалось, я был в отчаянии.
На следующий день я узнал, что Профессор умер. Упал неподалеку от дома, когда возвращался со своим портфелем, и скоропостижно скончался. Мальчишки во дворе особенно напирали на туманное слово "скоропостижно".
Большего предательства трудно было представить. Как можно скоропостижно скончаться, если мы ни разу не сыграли, если только-только нашли друг друга? Оглушенный и подавленный, слушал я оживленную воркотню старух на скамейке и не мог собраться с мыслями. Во дворе мелькали незнакомые люди, вероятно, те самые плохие дети старика. Они торопились, забегали в подъезд на минутку и скоро выбегали обратно с озабоченными лицами. В обед привезли гроб. Лысый мужчина в теплом костюме, совершенно не похожий на Профессора, распоряжался выгрузкой. Он спорил с рабочими, потом дал Старовойтову деньги. Тот сказал: "Не сомневайтесь" и пропал. Через полчаса вернулся с молотком и принялся приколачивать к крышке гроба черную ленту. Я стоял близко и видел, как Старовойтов приколачивает ее в виде креста. Получалось криво, он совсем не старался.
... Я июле я уехал в пионерский лагерь. Новая обстановка, новые друзья понемногу отвлекли от недавних переживаний. Я начал забывать столик под тополями, свое стремление сыграть с Профессором да и его самого. Вернувшись в город, я узнал, что в квартире Профессора живут совершенно посторонние люди. Немногочисленные его пожитки частью выбросили в овраг за сараями, частью вывезли. От Профессора не осталось ничего.
Раз осенью мама объявила, что старик был горным инженером. "А как же шахматы, - возразил я, - ты видела его шахматы?". Она пожала плечами, не понимая, о чем идет речь. Я не стал ее переубеждать, а сам не мог взять в толк, почему инженером, да еще горным.

И тогда и потом я точно знал, что Профессор был в первую очередь шахматистом.
Сергей Муравкин