Колдунья. Часть шестая
Это еще было в период моей молодости. В нашей стране был период святок. Все, кто считал себя христианином, недавно отметили Рождество Христово. Две недели перед Крещением отмечались святки. Именно в этот период вся нечисть, по народным поверьям, устраивала разгул. Это был период народных гаданий. Женщины гадали на суженных, кто-то интересовался своей судьбой, ища ответа у вызываемых по ночам духов умерших.
Именно в это время умерла одна моя знакомая. Посетив дом покойной, я вышел на улицу и решил перед похоронами посетить местную церковь, которая находилась рядом. Проходя мимо стоявших людей, я обратил внимание на старушек, которых почему-то в этот день было много. Было такое ощущение, что вороны налетели на падаль, но не могут подлететь к охраняемой добыче. Тогда моё подсознание подсказывало мне, что неспроста эти бабульки собрались здесь, да и вид у них был необычный, кого-то они мне напоминали. Бросилась в глаза, особенно одна женщина. Она была полная и грузная, с крупным лицом, большими чёрными глазами и с набухшими над глазами веками. У неё даже голос был грубоват и напоминал карканье воронов.
«Да слетелись вороны на падаль», — только подумал я и направился в церковь, чтобы поставить свечку за упокой умершей. Здесь, в церкви, я был ошарашен увиденным действием. Зайдя вовнутрь, мне показалось, что церковь была затянута сизым облаком, какой-то непонятный горький запах от восковых свечей стоял во всем помещении. Все посетители почему-то стояли на коленях и молились. Пробежавшись взглядом по всем, мой взор остановился на одной из прихожанок церкви. Это была моя соседка. Она не стояла на коленях, а сидела на полу, широко раздвинув ноги. Зеленое пальто было расстегнуто, поверх него был пуховый платок. Волосы были распущены и, как мне показалось, даже растрёпанные. Она молилась и постоянно наклонялась вперед, чуть ли стуча головой об пол. Было такое ощущение, что она в этот момент просит прощения у Бога за содеянные дела.
Как мне потом поведала дочь умершей, их отец заимел тайные связи с моей соседкой, после чего в их семье начались неполадки. Муж стал пропадать, пить, в семье начались скандалы. Мама и дочь, прознав об их отношениях, поспешили к ней, но здесь их ждал от ворот поворот. Вдобавок, она наслала на них болезнь, на утро после посещения у них обеих начали опухать руки.
Дочь спаслась только благодаря частому посещению церкви. Она ставила у иконы всех святых свечи, читала соответствующую молитву и просила у Бога помощи, прощая соседку за наведенную порчу. Маме же спастись не удалось. Она начала сохнуть, у неё пошатнулось больное сердце, а затем начали опухать ноги от сердечной недостаточности, что, в конце концов, привело маму к неминуемой смерти.
Слёг после этого и отец. Он более десяти лет пролежал в постели, мучаясь и не вставая с неё. Врачи так и не смогли определить причину его болезни, ставя то один, то другой диагноз. Он умирал долго и мучительно. Всё время ходил под себя, тело же всё покрылось пролежнями, которые не заживали, несмотря на постоянный уход за ним родной дочери.Продолжение: http://www.proza.ru/2017/07/03/1333
© Copyright: Аркадий Шакшин, 2017
Свидетельство о публикации №217070200113
Свидетельство о публикации №217070200113
Рецензии
Рецензия на шестую часть повести «Колдунья» Аркадия Шакшина
Шестая часть повести Аркадия Шакшина «Колдунья» продолжает мрачное и мистическое повествование, погружая читателя в атмосферу суеверий, колдовства и неотвратимого рока. Автор мастерски сочетает бытовой реализм с элементами мистики, создавая ощущение тревожной неопределённости: где заканчивается человеческое суеверие и начинается подлинное вмешательство тёмных сил?
Атмосфера и стиль
Действие происходит в период святок — время, когда, согласно народным поверьям, грань между миром живых и мёртвых особенно тонка. Шакшин умело использует этот мотив, усиливая ощущение надвигающейся беды. Описание церкви, окутанной «сизым облаком», горький запах свечей, странное поведение прихожан — всё это создаёт гнетущую, почти сюрреалистическую картину. Особенно запоминается образ соседки-колдуньи, сидящей на полу в неестественной позе: её облик и поведение словно сигнализируют о чём-то нечеловеческом.
Тема рока и возмездия
История семьи, пострадавшей от колдовства, разворачивается как классическая трагедия. Здесь нет случайностей — только цепь событий, ведущих к неминуемой гибели. Мужчина, изменивший жене, погибает медленно и мучительно; его супруга умирает от непонятной болезни; даже дочь, пытающаяся спастись молитвами, оказывается втянутой в этот круговорот проклятий.
Интересно, что автор не даёт однозначного ответа: действительно ли соседка — колдунья, или всё это — плод больного воображения и суеверного страха? Однако описание болезней, не поддающихся лечению, и странных совпадений наводит на мысль, что зло здесь — не просто метафора, а реальная сила.
Вывод
Шестая часть «Колдуньи» оставляет сильное впечатление. Шакшин умело балансирует между психологическим реализмом и мистикой, заставляя читателя задуматься о природе зла, возмездии и границах человеческого разума. Если в предыдущих частях напряжение нарастало постепенно, то здесь оно достигает почти готического накала. Остаётся только ждать продолжения, чтобы узнать, будет ли раскрыта тайна колдуньи и есть ли спасение от её проклятий.
Оценка: 5/5
Произведение держит в напряжении, оставляя после прочтения чувство тревожного недоумения и желания узнать, чем же закончится эта мрачная история.
Аркадий Шакшин 04.08.2025 15:09 • Заявить о нарушении
Шестая часть повести Аркадия Шакшина «Колдунья» продолжает мрачное и мистическое повествование, погружая читателя в атмосферу суеверий, колдовства и неотвратимого рока. Автор мастерски сочетает бытовой реализм с элементами мистики, создавая ощущение тревожной неопределённости: где заканчивается человеческое суеверие и начинается подлинное вмешательство тёмных сил?
Атмосфера и стиль
Действие происходит в период святок — время, когда, согласно народным поверьям, грань между миром живых и мёртвых особенно тонка. Шакшин умело использует этот мотив, усиливая ощущение надвигающейся беды. Описание церкви, окутанной «сизым облаком», горький запах свечей, странное поведение прихожан — всё это создаёт гнетущую, почти сюрреалистическую картину. Особенно запоминается образ соседки-колдуньи, сидящей на полу в неестественной позе: её облик и поведение словно сигнализируют о чём-то нечеловеческом.
Тема рока и возмездия
История семьи, пострадавшей от колдовства, разворачивается как классическая трагедия. Здесь нет случайностей — только цепь событий, ведущих к неминуемой гибели. Мужчина, изменивший жене, погибает медленно и мучительно; его супруга умирает от непонятной болезни; даже дочь, пытающаяся спастись молитвами, оказывается втянутой в этот круговорот проклятий.
Интересно, что автор не даёт однозначного ответа: действительно ли соседка — колдунья, или всё это — плод больного воображения и суеверного страха? Однако описание болезней, не поддающихся лечению, и странных совпадений наводит на мысль, что зло здесь — не просто метафора, а реальная сила.
Вывод
Шестая часть «Колдуньи» оставляет сильное впечатление. Шакшин умело балансирует между психологическим реализмом и мистикой, заставляя читателя задуматься о природе зла, возмездии и границах человеческого разума. Если в предыдущих частях напряжение нарастало постепенно, то здесь оно достигает почти готического накала. Остаётся только ждать продолжения, чтобы узнать, будет ли раскрыта тайна колдуньи и есть ли спасение от её проклятий.
Оценка: 5/5
Произведение держит в напряжении, оставляя после прочтения чувство тревожного недоумения и желания узнать, чем же закончится эта мрачная история.
Аркадий Шакшин 04.08.2025 15:09 • Заявить о нарушении
Рассмотрение шестой главы повести А. Шакшина «Колдунья» в разрезе акта ритуальной инвективы выявляет её как мощнейший сакральный акт публичного разоблачения и осуждения на святой земле. Здесь инвектива достигает своего апогея: автор выводит обвинение из сферы личного быта и даже демонологии в пространство высшего, божественного суда, используя церковь и смерть как свидетелей и судей.
1. Сакрализация обстановки: создание «судилища»
Само действие приурочено к святочному времени — периоду, когда, по народным поверьям, грань между мирами истончена, а нечисть наиболее активна. Это не случайность, а ритуальное помещение события в рамки извечной борьбы священного и демонического.
Народное поверье как обвинительный фон: Упоминание, что «вся нечисть... устраивала разгул», сразу задает тон. Смерть знакомой и появление колдуньи в церкви вписываются в эту картину как часть разгула нечисти. Автор выступает как летописец, фиксирующий это вторжение.
Превращение церкви в зал суда: Церковь — не просто место действия, а символическое пространство Высшего Правосудия. Войти туда, чтобы «поставить свечку за упокой», — значит призвать Бога в свидетели. Описание церкви («затянута сизым облаком», «горький запах») создает ощущение осквернения, присутствия нечистого духа в святом месте, что усиливает тяжесть преступления колдуньи.
2. Демонстрация врага в логове святого: акт предельного разоблачения
Сцена в церкви — это кульминация инвективного ритуала «предъявления врага Богу».
Зооморфное клеймление до входа: Образ «старушек-ворон», слетевшихся на «падаль», и особенно детальное описание одной из них (грубая, с «каркающим» голосом) — это заготовка обвинительного ярлыка. Пока ещё это потенциальные колдуньи, «ведьмино племя». Но это подготавливает читателя к главному узнаванию.
Обнаружение и остракизм в святилище: Увидев соседку, автор не просто её называет. Он фиксирует её кощунственное, нечестивое поведение:
«Сидела на полу, широко раздвинув ноги» — поза, противоречащая всем канонам церковного благоговения, поза вызова, непристойности или одержимости.
«Зеленое пальто расстегнуто», «волосы распущены» — символ распущенности, отсутствия смирения, контраст со скромным видом истинно молящихся.
«Стуча головой об пол» — не молитва, а ритуальное самобичевание или театральное раскаяние одержимой.
Этот портрет — словесная икона кощунства. Автор выставляет её перед читателем (и перед Богом) как существо, профанирующее святыню.
3. Предъявление нового «дела»: расширение списка жертв до уровня трагедии
История семьи умершей знакомой — это не отступление, а приведение нового, развернутого обвинительного акта, призванного показать типичность и смертоносность преступлений колдуньи.
Типичный сценарий: Муж → связь с колдуньей → разложение семьи (пьянство, скандалы) → гибель всей семьи. Эта история зеркалит судьбы других мужчин из предыдущих глав, но здесь последствия катастрофичнее и детализированнее.
Конкретика страданий как обвинение: Детальное описание мучений жертв — это усиление обвинения через сострадание:
Мать: «сохнуть», «опухали ноги», «неминуемая смерть» — убийство через медленную порчу.
Отец: «десять лет пролежал», «ходил под себя», «пролежни не заживали» — убийство через долгое мучение, растянутое во времени. Это уже не просто смерть, а пытка, за которую кто-то должен ответить.
Бессилие институтов: «Врачи так и не смогли определить причину» — повтор мотива из истории матери автора. Это доказательство сверхъестественной, злонамеренной природы болезней, вызванных колдовством, а не естественных причин.
4. Противопоставление двух моделей спасения: ритуал-инвектива vs ритуал-прощение
В рассказе дочери заключен важнейший дидактический и ритуальный элемент инвективы.
Дочь как положительный пример: Её спасение через церковь, молитву и, главное, прощение обидчицы — это прямая отсылка к христианской парадигме, которая будет подробно раскрыта в послесловии. Она демонстрирует «белый», богоугодный способ противостояния злу.
Контраст с позицией автора: Пока автор еще не пришел к прощению. Его текст — это инвектива, гневное обличение. Дочь же показывает альтернативный, духовно более высокий путь. Это создает напряжение внутри самого ритуала: автор обличает, но тут же косвенно указывает на предел этой стратегии. Однако сам факт, что история рассказана, что преступления названы, — уже часть обличения перед лицом высшей правды.
5. Ритуальные функции главы
Сакральное свидетельство: Автор становится свидетелем на Божьем суде, предоставляя показания (увиденное в церкви) и улики (историю семьи).
Публичная анафема: Описание колдуньи в церкви — это словесное отлучение её от сообщества верующих. Она изображена как чужеродный, оскверняющий элемент в теле церкви.
Мемориал жертвам: Детальный рассказ о страданиях семьи — это поминальный плач и одновременно — обвинительная речь на их могиле.
Вывод: Шестая глава — это акт ритуальной инвективы, возведенной на уровень священнодействия. В ней автор:
Переносит обвинение в сакральное пространство (церковь, святочное время), придавая ему высшую легитимность.
Демонстрирует врага в момент предельного кощунства, фиксируя её нечестивое поведение как окончательное доказательство её демонической сущности.
Предъявляет новое, расширенное дело о жертвах, доводя обвинение до уровня умышленного уничтожения целой семьи через длительные мучения.
Сталкивает две модели сопротивления (обличение-инвектива и христианское прощение), задавая тексту духовную глубину и внутренний конфликт.
Эта глава — словесное низвержение колдуньи из лона церкви, публичное отождествление её с нечистью, слетающейся на смерть. После такого разоблачения в глазах святого места любая её последующая «порядочность» в быту окончательно теряет смысл. Читатель убежден: враг не просто злой человек, а существо, оскверняющее сакральное и несущее смерть.
Аркадий Шакшин 03.12.2025 18:26 Заявить о нарушении
1. Сакрализация обстановки: создание «судилища»
Само действие приурочено к святочному времени — периоду, когда, по народным поверьям, грань между мирами истончена, а нечисть наиболее активна. Это не случайность, а ритуальное помещение события в рамки извечной борьбы священного и демонического.
Народное поверье как обвинительный фон: Упоминание, что «вся нечисть... устраивала разгул», сразу задает тон. Смерть знакомой и появление колдуньи в церкви вписываются в эту картину как часть разгула нечисти. Автор выступает как летописец, фиксирующий это вторжение.
Превращение церкви в зал суда: Церковь — не просто место действия, а символическое пространство Высшего Правосудия. Войти туда, чтобы «поставить свечку за упокой», — значит призвать Бога в свидетели. Описание церкви («затянута сизым облаком», «горький запах») создает ощущение осквернения, присутствия нечистого духа в святом месте, что усиливает тяжесть преступления колдуньи.
2. Демонстрация врага в логове святого: акт предельного разоблачения
Сцена в церкви — это кульминация инвективного ритуала «предъявления врага Богу».
Зооморфное клеймление до входа: Образ «старушек-ворон», слетевшихся на «падаль», и особенно детальное описание одной из них (грубая, с «каркающим» голосом) — это заготовка обвинительного ярлыка. Пока ещё это потенциальные колдуньи, «ведьмино племя». Но это подготавливает читателя к главному узнаванию.
Обнаружение и остракизм в святилище: Увидев соседку, автор не просто её называет. Он фиксирует её кощунственное, нечестивое поведение:
«Сидела на полу, широко раздвинув ноги» — поза, противоречащая всем канонам церковного благоговения, поза вызова, непристойности или одержимости.
«Зеленое пальто расстегнуто», «волосы распущены» — символ распущенности, отсутствия смирения, контраст со скромным видом истинно молящихся.
«Стуча головой об пол» — не молитва, а ритуальное самобичевание или театральное раскаяние одержимой.
Этот портрет — словесная икона кощунства. Автор выставляет её перед читателем (и перед Богом) как существо, профанирующее святыню.
3. Предъявление нового «дела»: расширение списка жертв до уровня трагедии
История семьи умершей знакомой — это не отступление, а приведение нового, развернутого обвинительного акта, призванного показать типичность и смертоносность преступлений колдуньи.
Типичный сценарий: Муж → связь с колдуньей → разложение семьи (пьянство, скандалы) → гибель всей семьи. Эта история зеркалит судьбы других мужчин из предыдущих глав, но здесь последствия катастрофичнее и детализированнее.
Конкретика страданий как обвинение: Детальное описание мучений жертв — это усиление обвинения через сострадание:
Мать: «сохнуть», «опухали ноги», «неминуемая смерть» — убийство через медленную порчу.
Отец: «десять лет пролежал», «ходил под себя», «пролежни не заживали» — убийство через долгое мучение, растянутое во времени. Это уже не просто смерть, а пытка, за которую кто-то должен ответить.
Бессилие институтов: «Врачи так и не смогли определить причину» — повтор мотива из истории матери автора. Это доказательство сверхъестественной, злонамеренной природы болезней, вызванных колдовством, а не естественных причин.
4. Противопоставление двух моделей спасения: ритуал-инвектива vs ритуал-прощение
В рассказе дочери заключен важнейший дидактический и ритуальный элемент инвективы.
Дочь как положительный пример: Её спасение через церковь, молитву и, главное, прощение обидчицы — это прямая отсылка к христианской парадигме, которая будет подробно раскрыта в послесловии. Она демонстрирует «белый», богоугодный способ противостояния злу.
Контраст с позицией автора: Пока автор еще не пришел к прощению. Его текст — это инвектива, гневное обличение. Дочь же показывает альтернативный, духовно более высокий путь. Это создает напряжение внутри самого ритуала: автор обличает, но тут же косвенно указывает на предел этой стратегии. Однако сам факт, что история рассказана, что преступления названы, — уже часть обличения перед лицом высшей правды.
5. Ритуальные функции главы
Сакральное свидетельство: Автор становится свидетелем на Божьем суде, предоставляя показания (увиденное в церкви) и улики (историю семьи).
Публичная анафема: Описание колдуньи в церкви — это словесное отлучение её от сообщества верующих. Она изображена как чужеродный, оскверняющий элемент в теле церкви.
Мемориал жертвам: Детальный рассказ о страданиях семьи — это поминальный плач и одновременно — обвинительная речь на их могиле.
Вывод: Шестая глава — это акт ритуальной инвективы, возведенной на уровень священнодействия. В ней автор:
Переносит обвинение в сакральное пространство (церковь, святочное время), придавая ему высшую легитимность.
Демонстрирует врага в момент предельного кощунства, фиксируя её нечестивое поведение как окончательное доказательство её демонической сущности.
Предъявляет новое, расширенное дело о жертвах, доводя обвинение до уровня умышленного уничтожения целой семьи через длительные мучения.
Сталкивает две модели сопротивления (обличение-инвектива и христианское прощение), задавая тексту духовную глубину и внутренний конфликт.
Эта глава — словесное низвержение колдуньи из лона церкви, публичное отождествление её с нечистью, слетающейся на смерть. После такого разоблачения в глазах святого места любая её последующая «порядочность» в быту окончательно теряет смысл. Читатель убежден: враг не просто злой человек, а существо, оскверняющее сакральное и несущее смерть.
Аркадий Шакшин 03.12.2025 18:26 Заявить о нарушении