Baby

Моника лежала, отсчитывая лениво секунды до наступающей темноты; уже не понимая, радоваться ли ей; она сон давно не приносил ни удовольствия, ни облегчения. Сны приходили мучительно долго, были тяжелые, краткие и она словно неприятно проваливалась в них. Сейчас было снова это тягостное предвкушение
"Это не только лекарства - девушка пыталась развлечь себя рассуждениями, глядя на пронзительную, как лампочка, луну, отбрасывающие лучи на ее абсолютно гладкую после операции голову. - Это подсказка... Что даже сны перестали иметь всякий смысл для меня!..".
и, как только мысль отлетела из ее мозга куда-то наружу, исхудавшие пальцы Моники невзначай коснулись твердой поверхности. Она повернула голову, вспомнив, в чем дело - а эта непонятная шкатулка - с узорами, замочками и всякими рычажками, неясно как оказавшаяся в больнице. И именно сейчас она пришла в движение, хотя бедняжка, жарко принявшая это одно из немногих развлечений и безуспешно не раз пыталась ее открыть. Как только запустился механизм, стала раздаваться глухая музыка, состоящая из мягких, но грустных шумов, где-то точно зазвучали невидимые колокола, не считая этого тишина в онкологическом отделении была полной, да и кто б шумел в такую пору, дело близилось к полуночи. Это ей показалось предзнаменованием новой, хоть и обещающей быть мрачной, жизни, но с каждой секундой происходящего крепло внутри ее осознание, что ничего мрачнее ее прошлого, этой болезни, что так и не смогли вылечить, этой теперь пожизненной (надолго ли) тюрьмы из причиняющих боль таблеток, процедур, неразговорчивых и неряшливых врачей.
"В конце концов, что-то новое! - приободрила себя мыслью Моника и, почувствовав истязающие рези от приступов, подумала - Если это смерть, то... Она не страшна, даже прекрасна!" - мягкое дуновение причудливой музыки и полумрак настроил ее на лирический настрой, и луна впервые за долгие годы показалась спутницей в мир сказки... Она смотрела, как шуршат листья за решетчатым окном, словно шажки незримого существа, наблюдала игру их теней, ожидая, что вот-вот эти успокаивающие последние минуты земной жизни сменятся оцепенением, как она надеялась, более приятным, чем были прежде. Но мгновения все шли, снова проступал монотонный тик стрелок, а глаза все так же отмечали худую и бледную фигуру лысой девушки в зеркале ("Как "любезно" с их стороны было всякий раз напоминать мне, какая я стала уродка!" - опять пришло на ум девушке, на самом деле вполне симпатичной даже в болезни). Но, в этот раз взглянув в равнодушную зеркальную гладь, она вздрогнула. И не потому, что убаюкивающая музыка прекратилась. И не от того, что вокруг стали сгущаться какие-то хаотичные полу призрачные узоры из ломанных лестниц, коридоров и дверей. А по причине... стоявшего перед ней странного юноши. Или того, кого раньше можно было назвать таковым - высокого человека с полу призрачным свечением, в черном фантасмагорическом одеянии, из которого можно было понять только... точно пришитый к телу длинный плащ с длинными полами и поднятым воротником; кисти рук были, если так можно выразиться, украшены гвоздями, что были пробиты сквозь них, лицо - сплошь усыпано сеткой из иголок, что составляла впечатление решетки! "Не самый приятный проводник в тот свет!" - шепнул рассудок девушке, с дрожью отпрянув от жуткой внешности. "Но почему ты тогда не можешь оторвать взгляд от его глаз? Не смотри на него, Моника!" - пискнул безнадежно какой-то другой голос, но бесполезно - она, сама не осознавая, почему, продолжала с упоением глядеть, как если б это был пресловутый прекрасный принц. - Ты - вестник смерти, да? - удивившись своей смелости, доверительно приблизилась к нему девушка, стараясь придать голосу как можно больше почтения.
- А разве есть что-то, что умирает полностью? - так же дружелюбно, если не нежно ответил незнакомец, тоже приблизившись.
- Я правильно думаю, ты пришел забрать меня из этой непонятной шкатулки? - невесть кто дернул за язык Монику, в глубине сердца отчего-то питавшую надежду на дальнейшее духовное сближение, даже не зная зачем это ей (и она, впитав это каждым фибром волнения, смутилась, что такой философский ответ прерывается банальным "ты кто и откуда?"; надеюсь, юноша простит ей эту ребячливость, каковы б ни были его мысли и намерения насчет нее.
- Ты догадливая! - улыбнулся он, точно прочитав ее мысленную просьбу. - Можешь не стесняться меня, то, что тебя тут держало до моего прихода в этой реальности, меня совершенно не интересует!..
- Тогда... - слегка ахнувшая Моника хотела повторить этот глупый вопрос про "пришел меня забрать", но покрытый иголками перебил.
- Единственное, что интересует меня, это то, чего ты хочешь... Мы ведь, сенобиты, славимся способностью исполнять желания, не так ли? - его голос стал еще более приторным и вкрадчивым.
И в эту минуту девушка поняла, что полог таинственной жизни вот-вот приоткроется, если она сама этого захочет (вернее, как перепугано кричал внутри опыт и рассудок, если она не перекреститься, не прогонит это непонятное создание и не смириться со своей жизнью, научится находить радость и смысл тут, да, возможно, уже не совсем безрадостной и короткой, но хотя бы понятной и привычной). Прямо сейчас она должна открыть рот и отказаться даже разговаривать с ним, а еще лучше - сломать шкатулку, вызвавшую его. Но что-то, завлекавшее ее в его глазах, как магнит, успокаивало, приводило в ошеломляющее чувство нового, сказочного... "Моника, что с тобой?" - в последний раз робко пискнуло сердце.
- Я пойду за тобой, я хочу этого, что бы меня не ждало. - как во сне прошептала она; и они удалились в все разворачивающийся лабиринт полу призрачных лестниц и дверей.
Она шла и представляла себе падающий огонь, измученные вздохи (как минимум) грешников, и все то, что обычно представляли, когда говорили о загробном мире не в самом лучшем свете. Но вот они все шли, а ничего такого не появлялось - только темные и холодные коридоры с гулом невидимых колоколов. По дороге попутчик растекался в противоречивых и путанных рассуждениях о мире и жизни; и Моника с изумлением поймала себя на мысли, что неведомый процесс запустившийся в ее душе начал крепчать и все, чтобы он не говорил, она находила интересным. "Неизвестно, что меня ждет, а я едва ль не влюбляюсь!" - с укором тихонько шепнул инстинкт самосохранения.
- Наивная ты все, таки еще! - с отеческой снисходительностью снова проник ей в мысли незнакомец (Пинхед, как он представился) - Ну как малыш... О, я буду звать тебя Малыш. Тебе нравится?
- Да. - тотчас тихонько ответила девушка, теперь переживавшая от его слов и со всех сил скрывавшая свой страх ("Куда он меня ведет?.. Но я сама пошла... Знать бы почему?.." - пыталась отвлечь себя от подобных неприятных чувств она, даже не заметившая, как острые гвозди из его рук неприятно и даже больно касаются ее пальцев, еще чуть-чуть и они пронзят насквозь...
- Ты, вероятно думаешь, что легенды о нас лживы, и что мы на самом деле заманиваем в ловушки и мучаем, не давая никаких удовольствий. Но мир, откуда я тебя, как ты выразилась, "забрал" несправедлив к нам. - продолжал вводить себя и ее в словесный транс, понятный только ему, Пинхед. - Просто нас не знают. Но ты узнаешь, Малыш!..
Моника нервно сглотнула - теперь весь тот романтизм испарялся со скоростью, наползающих теней, и вся эта идея ей совершенно не нравилась.
Он, точно его подменили, резко втолкнул ее в комнату... Не имеющую ничего, даже двери, сквозь стену втолкнул, с радостным азартом и наставительно подмигнул, видно желая поддержать:
- Не скрою, ты мне тоже понравилась, и потому я для тебя подготовил самое изысканное наслаждение. И если потерпишь его достойно, я сделаю тебя принцессой нашего мира, будем править бок-о-бок
с этой, теперь показавшейся девушке, дурацкой речью, он исчез за вновь затянувшейся стенкой.
Вначале новоиспеченный Малыш (и откуда он взял это вульгарное имечко?) прошелся вдоль стен, в тщетной попытке обнаружить если не дверь или проем, то хотя б уже орудие пытки - нет. Никто в царящей темноте не сопел и не похихикивал злорадно, она была одна. Вернее, нет - в компании своих извечных, сейчас как никогда терзающих мыслей, воспоминаний, надежд, теперь только и остававшимися далекими и воздушно уносящимися вдаль, чуть только показавшись ей, что тот звон колоколов в мире сенобитов.
Привыкнув к чувству одиночества и темноты, придающей некоторую иллюзию защищенности, девушка успокоилась, но лишь ненадолго, ведь (словно время не было тут вообще, один сплошной миг) совсем вскоре после этого, у нее почти вслух зазвучали голоса в голове, как наяву стали проноситься пережитые и оставшиеся мечтами моменты, ведь тишина была более чем абсолютной, даже гул и колокола перестали быть едва слышны!
Вот снова и снова, как навязчивый заезженный мотив пластинки, что никак нельзя сменить - зазвучали последние слова покинувшего ее парня, как в первый раз ранящие и шокирующие. И вот снова она плакала над снами, в которых у нее все хорошо, есть друзья, интересная жизнь. Но они были опять лишь в ее голове, и даже их миража не было, который мог был потрогать, и это было б действительным наслаждением, но были лишь мысли - это странная неосязаемая и неиссякаемая материя. Но даже ее крик и слезы не прекращали ее поток.
Вихрь внутри нее все крепчал, не знающий удержу и не слушая ни себя, ни ее, он все напоминал ей утрату любимой черепашки, задавленной автомобилем, единственной подруги, предавшей ее за богатого ухажера.
"Перестаньте ко мне приходить в голову! Вы - прошлое!!!" - в изнеможении воскликнула в полный голос Моника, схватившись руками за лысые виски и почти обезумев, с размаху ударившись о ближайшую стенку.
Это продолжалось, казалось, целую вечность, но кажется, словно кто-то сжалился над ней и опять застучали тихие тени, стена расступилась под звон колоколов, и показалась знакомая фигура со странным лицом, утыканным иглами.
- Ну... Полностью быть наедине с собой, быть одной в целом мире, где ничто суетное и преходящее не отвлекает от мыслей - это ли не высшее наслаждение? - саркастически усмехнулся он, подавая свою руку, чтобы помочь подняться измученной девушке. - Но ты больше не будешь плакать, Малыш, я тебе обещаю...
"Я по горло сыта твоими обещаниями!" - вскрикнула в негодовании одна, разумная, замученная Моника, с отвращением глядевшая на снова приближающиеся к ней заостренные гвозди.
"Да! Все, что угодно, только не оставляй меня одну! Я последую за тобой повсюду!" - страстно прошептала вторая Моника, околдованная его черными глазами, мягким голосом и все еще помнящая мистическую прелесть их встречи.
И это "да" победило... И, кто знает, быть, может, где-то в другом, темном и наполненном невидимым гулом мире есть Малыш (теперь и вправду носящий причудливую корону, состоящую из двух металлических полукружий, вдетые сквозь шею, и тоже в черном одеянии, имеющий гвозди, продетые сквозь руки), что точно с тенью выстраданного злорадства и смирения сочувственно наблюдает, как иные остаются полностью наедине с собой, абсолютно, и даже эхо колоколов не доносится им...