Забавы города N

В городе N тихо и скучно.
«Сарынь на кичку!» - прокричала русская литература,
пытаясь взять на абордаж маленький приозёрный городок, и началось…
 Жизнь оживилась.
Целая череда мероприятий: творческие встречи, поэтические вечера,
 капустники, игры-путешествия.

На улице, названной в честь известного поэта, готовилось
шоу «Двойник писателя». За сценой перед выступлением  прогуливались
три Гоголя, четыре Есенина, два Маяковских. В ком-то смутно угадывались
черты Жванецкого. Пушкин, Толстой и Достоевский были в единственном
числе.
Женщины конкурс не поддержали, видимо, считая, что муза внешне
всегда уникальна и неповторима.

Повсюду из громкоговорителей звучали стихи неизвестных авторов.
Женский голос тихо вопрошал:
Вечен вопрос о главном. Он о насущном, былом.
Есть ли на свете счастье? Вы не встречали его?
***
Есть ли на свете счастье? Вы так нуждаетесь в нём?

Группа прохожих, замедлив шаг, размышляла. Двое в любовном угаре
согласно кивали, подтверждая, что счастье есть.
 
Критик, а по совместительству любимец публики, держал речь,
стоя на наскоро сооружённом пьедестале в кафе.
Просветитель местного населения, человек с огромным авторитетом
и высоким рейтингом в списке городской элиты был рослым, импозантным,
плечистым мужчиной. Можно было сказать симпатичный, если бы
на загорелом лице  не блуждала саркастическая улыбка.
Ухмылка превращала сатирика в «тролля», глаза начинали «полыхать огнём».
 Было понятно, что он любит посмеяться, наслаждаясь испугом одних,
тревожностью других, ненавистью третьих.
Муки завистников, радость поклонников одинаково рождали в нём
приятные чувства.
Одна странность не давала покоя ценителям большого таланта.
Молодой человек подтрунивал  над собой, лихо обнажая пороки
и не стыдясь их. Доброжелатели  обожали своего кумира
и видели в нём только хорошее.
Враги побаивались. Изредка критик рассыпал острые  насмешки,
не стесняясь в выражениях.
  Сегодня, глянув с высоты огромного роста на публику,
назидательно поднял вверх  указательный палец и произнёс:
«Уважайте чужие недостатки, и тогда чужие недостатки будут уважать вас!»
Птица - ухмылка  понеслась в народ. Облетела всех
и у каждого в отдельности запечатлелась во взгляде.
 Народ оценил глубину и значимость слов.
Лишь одна простушка с виду, да и  по жизни тоже, в тишине
вдруг вяло возразила: «Как же мне уважать чужой недостаток,
если он, как огромное дерево. Громоздится, мешает
жить окружающим. Вот мои недостатки, как заноза. Беспокоят
не сильно, лишь досаждают. Несоразмерно. Несправедливо однако».
Толпа зашикала на неё, недоумевая, как «мелкая сошка» может
возражать  просветителю, умнейшему из достойных, достойнейшему из умных.
Простушку окружили, оттеснили. Всё смолкло. Больше её никто
не видел, не слышал, но на лице великого критика отразилось
недоумение, а услышанное врезалось в память.
Ему, конечно, не привыкать. Скоро забудется, но как-то
стало неуютно...
- Сравнила дерево с занозой, - подумал сатирик, - но где соринка,
а где бревно не разобралась. Одним словом - «белая ворона».
 Нет, откуда только берутся такие «курицы»… 
«Курица не птица, баба - не человек». Умудрилась сунуть свой нос
дальше кухни, а жизнь не знает, не понимает. Тетёха.
Народоизбранным кумирам не перечат, им тихо, без возражений внемлют.
Вздохнув, брутальный мужчина продолжил  путь к славе.

В то же самое время в губернском парке  развлекались дети,
играя на плазменной панели, а  Иван Иваныч Самовар - пузатый
и трёхведёрный  предлагал выпить чаю дяде Пете с тётей Катей,
старому дедушке и бабушке, их маленькой внучке.
Кто задержался? Тот остался  ни с чем.
«Чайкоff» зажигал не по-детски, но недолго, сласти и чай
быстро закончились.
Люди веселились от души и, кажется, были довольны.
Поздним вечером разошлись по домам.
Город N погрузился в тишину белой ночи, но с разных сторон
яркие афиши продолжали настойчиво призывать горожан
читать  улицы, как книги.