Гриб

  Великий русский писатель Лев Николаевич Толстой начал один свой роман с совершенно далекого от истины утверждения, что все счастливые семьи счастливы одинаково. На самом деле счастливые семьи тоже счастливы каждая по-своему. Счастье этой семьи зародилось еще в студенческие годы. Редкие птицы-юноши залетают на филфак, и делятся они обычно на две категории: те, которые слегка с приветом, и вполне нормальные парни. Наш будущий герой – назовем его Литератор – был из последней категории, и толком сам не понял, как он уже на втором курсе оказался женат и счастлив.
  Юная жена – назовем ее Поэтесса – была хороша,  кудрявая блондинка, общительная и при папе-писателе.  Про жизнь  совсем  хорошую – ведь наши герои захватили чуток советской эпохи – мы здесь распространяться не будем. В перестройку – перекройку  герои наши вписались  более чем удачно. Вокруг талантливые и умные спивались, гибли,  исчезали, но Литератор и Поэтесса не пропали. Литератор ухватил часть газеты, в которой трудился, так, еженедельное приложение обо всем понемногу, не приносящее большого дохода, но все же дающее чувство уверенности и возможность именоваться редактором, издателем и печатать самого себя под разными псевдонимами. Поэтесса с журналистикой покончила быстрее, и погрузилась она в самостоятельное творчество.
  Стихи писала она странные, они как-то проскальзывали по мозгам, не оставляя следа -  вроде бы написано хорошо, изящно, чувствуется интеллект и интеллигентность, детство среди книг, папа-писатель, общая легкая восторженность и крылатая вознесенность над обычной женской повседневностью – коляски, картошка, белье. Но через пару минут уже и не помнишь – кого читал, о чем и зачем. Оставалось только послевкусие, как шлейф от дорогих, но не очень приятных духов.  Впрочем, и недолгая служба в газете сослужила хорошую службу нашей героине.
  Пару лет вместе с ней в редакции трудился веселый полный бородач. Потом он эмигрировал, умер и вдруг  оказался знаменитым писателем. И Поэтесса  могла давать интервью, сидеть в жюри на конкурсах, открывать мемориальные доски и писать воспоминания. С этого момента Литератор стал ощущать дискомфорт. Поэтесса, еще красивая, еще кудрявая и еще блондинка, оказалась  телегеничной, получила программу на телевидении, стала преподавать  в  университете,  и  ее имя оказалось у всех на слуху.
  Литератор возревновал к знаменитому бородачу, но тут на его счастье судьба свела его с вернувшимся на родину стариком – эмигрантом. И Литератор выкачал из эмигранта все – пошли косяком статьи, книги, документальные фильмы. Одно было важно – старик был человеком верующим, и для сближения надо было не просто креститься, но стать ревностным прихожанином с соблюдением всех положенных обрядов. Литератор оказался человеком гибким, и, несмотря на кратковременное пребывание в партийных рядах, быстро освоился в мире просфор и двунадесятых праздников. 
  Он пошел в гору – старик-эмигрант и религия быстро сделали его имя более известным, но вот беда – его творчество было вторично. Как он ни старался компилировать, литературно обрабатывать и редактировать, но самостоятельно он не мог придумать ничего. Ни мало-мальски порядочного рассказа, ни крохотного слабенького стихотворения. А Поэтесса все же писала, пусть странно, но писала сама, писала прозу, стихи и даже урвала парочку литературных премий. Ее узнавали на улице, брали автографы. Литератор даже жалел, что в свое время Поэтесса не взяла фамилию мужа, его фамилию, может, так на его долю перепало бы больше славы. 
  Впрочем, они, конечно, были счастливой семьей – общность интересов, умение обращать слова в деньги, раскованная уверенность в обществе. Как-то незаметно подросла дочь, очень похожая на мать, что-то тоже пописывала, слабее, чем мать, но тоже  самостоятельно. И Литератор даже не удивился, когда однажды дочь, подойдя к нему, тряхнула мамиными  светлыми кудряшками и спросила: «Папа, ты не обидишься, если я буду печататься под маминой фамилией?»
  Время шло. Литератор вроде бы получид  и свою порцию наград и званий. По телефону он представлялся:  «С вами говорит член союза писателей имярек». Но чего-то не хватало. Не было темы. Давно умер старик-эмигрант, а с ним пропал и интерес к религии.  Да и собственная старость, пока еще бодрая и моложавая, пришла незаметно. А темы все не было. Не было ни единого рассказика, ни одного стишка. А поэтесса все писала, издавалась.
  «Тему бы мне, - думал литератор, - уж и я бы написал». Неожиданно возникла мысль о природе – ведь были же Пришвин, Паустовский. Беспроигрышная тема на все времена. Литератор – городской житель – стал погружаться в природу. Завел резиновые сапоги, корзинку, рюкзак. Старательно выходил в лес в окрестностях собственной дачи. Купил хороший фотоаппарат. Но вот незадача – ничего ему не попадалось интересного. И лето какое-то выдалось  не грибное.  А заявить, напомнить о себе хотелось.
  И не то в порыве отчаяния, не то в состоянии затмения Литератор украл гриб. Не в буквальном смысле, конечно. Скачал из интернета фотку гриба, румяненького такого, здоровенького боровичка,  и отправил на один информационный портал. Красивенько так написал – дескать, есть такие красавцы в наших лесах, искать только надо уметь. Ну и те, естественно, напечатали, грибы-то у всех умиление вызывают, тем более такой крепыш. Глупо, конечно, но он словно и сам уверовал, что гриб – его. Зря, что ли, ходил по лесам.
   Литератора разоблачили. Гриб оказался вообще заграничный, и кочевал он по интернету лет семь уже. Поднялся небольшой шум, как-то выкрутились, свалили на рядового сотрудника – дескать, фотки перепутал. «Ну что же ты, миленький, как же ты мог?» - журила Литератора Поэтесса, втайне радуясь, что она и дочь не носят его фамилии.
  А фамилия-то у Литератора была, представьте себе, грибная. Нет, не Подберезовиков и не Сыроежкин, а просто Грибов. Грибов украл гриб – это хлестко и запоминается. Но шум затих быстро. Печалился Литератор. Он долго молча страдал, переживал свой конфуз. Но семья-то была счастливая. Жена тактично исключила из семейного меню грибы. Дочь вообще ни словом не обмолвилась.
  Литератор воспрянул духом – жизнь продолжается. Он уже не мечтал хоть что-нибудь написать свое, самостоятельное. Зачем писать – вот они, труды его, стоят на полках  в библиотеках рядком, крепкие боровички, толстые, глянцевые переплеты. Возле зеленого собрания сочинений Грибачева, советского еще, потускневшего, стоит  он, Грибов. Писатель – это судьба.