Последнее слово

В высших сферах, в восьмом слое рая, там, где наслаждаются вечным блаженством писатели, поэты, художники и музыканты, несколько дней подряд готовились к встрече долгожданного постояльца.
- Уж кого-кого, а его нужно встретить по высшему разряду! - уговаривал товарищей Гоголь.
Все небожители соглашались с ним и их трудами активно готовились мистериальные перемены. Грузинские друзья гостя суетились вокруг пиршественных столов, ежеминутно проверяя:
- Всё ли на месте, что он любил?
Тициан Табидзе мудро рассаживал гостей, наполнял молодым вином гигантский штрафной рог, гордясь правами распорядителя застолья. Паоло Яшвили уговаривал Льва Толстого не начинать встречу с выяснения отношений:
- Вспомните, каково было вам в первый час!
Достоевский занимал место поближе, радостно потирая руки:
- Должен же я наконец увидеть его!
Подтягивались старики Пушкин и Шекспир.
- Ну-ка, ну-ка… - радовался Уильям. - Посмотрю, кто так удачно перевёл мои пьесы на русский язык! 
Пока все не расселись, разговоры шли обыкновенные, кто как уходил:
- Ах, если бы знать, если бы знать дату заранее, - меланхолично вздохнул Блок. - Кто бы хоть минуту не захотел задержаться там!
Они нетерпеливо ждали его с двадцать седьмого мая и вынужденную задержку коротали за душевными разговорами.
- И в самом деле, - закапризничала Марина Цветаева, - если б не помешали позавчера, он уже давно был бы здесь.
Атмосфера предстоящего торжества захватывала всех. Даже тех, кто таил на него обиду, хоть таковых было куда меньше, чем обычно в случае прибытия гостя столь значимого. Преобладала радость. Обдумывались творческие планы. Перечислялись проекты, в которые он сразу должен включиться.
- Ибо мастера его ранга и здесь нарасхват, - уговаривал соседей Булгаков, - а время, сами знаете, непростое.
Счастливое ожидание достигло пика, и мысль о трудностях его окончательного перехода никого уже не печалила.
- В конце концов, все мы через это прошли, ничего особенного... - уточнил Тургенев.
- Очень часто он и там вёл себя так, как будто давно уже тут, - метко вставил в разговор своё веское слово Чехов.
- И в сущности, как прекрасно было бы на Земле, - вспыхнул Байрон, - если при жизни так вели себя все люди!
Они два месяца пристально следили за здоровьем гостя. Первые признаки болезни Борис Леонидович Пастернак почувствовал в апреле 1960 года. У него стала болеть левая лопатка. Скоро он уже не мог писать сидя и вынужден был работать стоя. Врачи находили у него отложение солей.
- Ничего страшного! - успокаивали они больного.
Семнадцатого апреля, на Пасху, Пастернак в последний раз пришёл к Ольге Ивинской в Потаповский переулок. Любовница и её дочь Емельянова провожали жениха Ирины Жоржа Нива, который после тяжёлой болезни летел в Париж. Борис Леонидович весёлый, загорелый, совершенно здоровый, произносил головокружительные речи. Во время этой встречи Пастернак предостерегал Иру Емельянову от эмиграции:
- Ты привыкла объяснять себе человеческую глупость советскими условиями, но там ты столкнёшься с просто глупостью, просто низостью и неблагородством, и то, что они не обусловлены, будет для тебя нравственным потрясением. Но я доверяю твоей судьбе.
Выпили две бутылки «Вдовы Клико». Он говорил, что хочет написать книгу о смысле цивилизации, о расчеловечивании искусства в России и на Западе, неоднократно повторяя:
- Нет, в этом должен же быть какой-то смысл, должен!
Вечером с Ивинской уехал в Переделкино: она к себе, он - на «Большую дачу». Там принял впервые приехавшую к нему Ренату Швейцер, с которой долго был в переписке. После короткого разговора с ней в кабинете Борис Леонидович повёл её знакомиться с Ольгой.
- Как я рада встрече! - Швейцер поминутно бросалась целовать его, он притворно сердился и просил у Ивинской прощения.
Возвращаясь домой и раздеваясь в прихожей, застонал:
- Какое тяжёлое пальто!
Но высидел после этого целый пасхальный обед, во время которого говорил зажигательные речи, много пил и был весел. На следующий день у него появилась сильная боль в груди. Ивинская показала его знакомому врачу-невропатологу, баронессе Тизенгаузен. Та осмотрела его, восхитилась юношеской статью и своим низким контральто заявила:
- Ничего серьёзного не нахожу!
Пастернак приободрился. Однако в конце апреля состояние его заметно ухудшилось. Он с трудом дошёл до конторы, чтобы позвонить в Москву. Ивинская расспрашивала его о самочувствии. Он слабым голосом ответил:
- Ну нельзя же жить до ста лет!
Емельянова слушала разговор по параллельной трубке и закричала:
- Можно, можно!
Двадцатого апреля Швейцер приезжала прощаться. Пастернак помахал ей с крыльца, с трудом поднялся в кабинет и сказал Нине Табидзе:
- Не пугайте Зину и Лёнечку, но я уверен, что у меня рак лёгкого, безумно болит лопатка.
Двадцать третьего апреля он зашёл к Ивинской на дачу - бледный, тревожный. Он целовал её так, будто хотел вернуть жизнь, здоровье, силу… Первого мая Крашенинникова зашла к нему. Он попросил её вместе с ним пройти через таинство исповеди и стал читать наизусть все причастные молитвы с закрытыми глазами и преобразившимся, светлым лицом.
- Сила таинства и живое ощущение присутствия Христа были настолько поразительны, что даже неожиданность его слов о близости смерти отошла на задний план! - призналась она Зинаиды Николаевны.
Все майские праздники шёл непрерывный дождь. Ивинская с дочерью переехала на переделкинскую дачу и ждала его, но он не приходил. Только вечером 3 мая Кома Иванов принёс от него обычное бодрое письмо.
- Не огорчайся, мы и не такое преодолевали, - кончалось оно бодро.
Борис Леонидович сообщал, что у него находят гипертонию, стенокардию и расшатанные нервы. Пятого мая ему внезапно стало хуже, но он не менял обычного распорядка дня. На следующий день захотел вымыть голову и чуть не потерял сознание от резкой боли в груди и плече.
- Скорее всего инфаркт… - понял сын.
Кардиограмма ничего не показывала. На повторной кардиограмме 9 мая врач Нечаев определил глубокий двусторонний инфаркт, профессор Фогельсон подтвердил диагноз, и поликлиника Литфонда направила к больному врача Анну Голодец.
- Я теперь всегда буду с вами! - сказала она.
Пастернак лежал в постели в рояльной на первом этаже, вставать ему было запрещено. Наверху, в его кабинете, шёл ремонт. На дачу переехал его брат с женой, постоянно приходила Тамара Иванова. На боли он не жаловался, мучился от запрещения переворачиваться на бок, ему предписано было лежать на спине. Спать не мог и сетовал на неотступные мысли.
- Кошмарные сны без сна, - сказал Борис Леонидович медсестре.
Зинаида Николаевна сказала врачам, что обычно он немного ест на ночь, чтобы лучше заснуть. Они разрешили кормить его в одиннадцать вечера, но он не засыпал.
- Щетина отросла… - Пастернак не терпел, чтобы его видели небритым.
Он попросил сына побрить его, Лёня это выполнил. Читать ему было запрещено, но он продолжал говорить и думать только о литературе, литературой бредил:
- Спорят между собой переводы Шекспира, Гёте и куда-то проваливаются, увлекая меня.
Сестра сказала, что ему лучше не говорить о серьёзном.
- О чём же мне говорить? - возмутился он. - Не о левой же лопатке?.. Она не разговаривает по-русски.
Он постоянно извинялся перед сёстрами милосердия:
- Вот, я заболел, вам приходится ухаживать…
- Чем же вы виноваты?
- Давно появилась тяжесть и боль в левой лопатке. Но всё казалось несерьёзным. А иногда таким серьёзным, что страшно было признаваться. Я думал, что внутренним сопротивлением болезни можно одержать над ней победу. Я ошибся и сам себе всё это наделал.
Однажды, года за три до болезни, на вопрос Зинаиды Николаевны - какие у него жалобы, душевные или физические, он протрубил:
- Я не рождён, чтобы чувствовать себя физически!
Зоя Масленикова привезла черешни.
- Её нигде ещё нет... - похвасталась она.
Из черешни выжали сок, дали ему выпить, ел он уже с трудом. Борис Леонидович похвалил:
- Божественно!
В ночь на тринадцатое наступило ухудшение. Он впервые пожаловался на боли в животе. Ночью сказал Голодец, что история его жизни не закончится с историей болезни:
- И после ещё некоторое время будут разговоры, а потом все признают. Я ведь всё-таки нобелевский лауреат.
Кардиограмма ухудшилась. Начались боли в ногах. В полубреду от пантопона он говорил:
- Пятки ведут себя как личные враги, фамилии которых я забыл.
Но и в этом состоянии он не пускал к себе медсестру, пока жена не причешет его, и он не вставит зубы. Это называлось у него:
- Быть при зубах...
Четырнадцатого мая по просьбе Ивинской Пастернака осмотрел профессор Долгоплоск, лечивший его от инфаркта в 1952 году. Пятнадцатого мая был консилиум, на котором определили рак желудка. Ему впрыснули сильное обезболивающее, он заснул, а когда проснулся, спросил:
- Где же Леонов?
- Леонова не было, - ответила медсестра.
- Он только что тут сидел, и мы разговаривали о «Фаусте»… Пожалуйста, не колите мне больше ничего дурманящего.
Для облегчения ему поставили кислородную палатку, после неё он мог заснуть.
- Как вы себя чувствуете? - спросила медсестра вечером.
- Круг возможностей становится всё уже, но в этом кругу мне сейчас спокойно, - ответил Борис Леонидович.
Он отказался от любимого крепкого чая. Ему сказали, что у него язва, а больной слышал где-то, что при ней опаснее всего еда с ярко выраженными вкусовыми качествами. Стал отказываться от еды, которую готовила домработница Таня:
- Её глупость в этом вопросе доходит до святости...
- Что вы, - возразила сиделка. - Таня всю душу вкладывает!
- Душу она вкладывает, а грязь остаётся.
Голландцы привезли ему огромный букет тюльпанов. Пастернак попросил не вносить их в комнату:
- Никогда не любил цветов в вазах, любил в природе.
Каждый день спрашивал, зацвели ли вишни. Май был жаркий, влажный, но вишни всё не зацветали.
- Я бы хотел, чтобы во время моей болезни было пасмурно, - огорчённо говорил он.
Жара его мучила. Анна Голодец восхищалась его здоровой, юношеской мускулатурой, упругой кожей. Но в последние дни мая он стал худеть. Нине Табидзе он сказал:
- Я очень люблю вас всех. Но сейчас меня уже нет, а есть какая-то путаница в груди и в животе.
Больше всего его пугали предложения родных позвать к нему Ивинскую. Для него это означало, что положение безнадёжно. Зинаида Николаевна милосердно разрешила:
- Я готова уйти из дома на время её присутствия…
Супруг отказался. Восемнадцатого мая Голодец при утреннем осмотре нащупала у него метастаз над левой ключицей. Тут же уехала за консультацией в Москву. Вечером ему поставили кислородную палатку. Борис Леонидович почти не мог пошевелиться, даже застонал:
- Во что я превратился! В засушенный листок между страниц книги.
Пожилой, суровой медсестре Марфе Кузьминичне он сумбурно говорил:
- Марфа Кузьминична, вас, наверное, не баловала жизнь. Но у вас доброе сердце, и вы такая властная, честолюбивая, вы всё можете сделать, если захотите. Сделайте что-нибудь мне, Марфа Кузьминична, я так хочу жить. Не торопитесь, сядьте, подумайте и сделайте… У меня двойная жизнь. О, если бы вы «её» узнали, вы не стали бы меня осуждать. У вас была когда-нибудь двойная жизнь?
Больше ни с кем он об Ивинской не говорил, иногда только посылал шестнадцатилетнюю медсестру Марину Рассохину, чтобы она пошла к Ивинской на дачу и успокоила её.
- Жизнь была хорошая, - сказал он сестре в дверях. - Если она продлится, я посвящу её борьбе с пошлостью. В мировой литературе и у нас. Очень много пошлости. Пишут обо всём не теми словами.
Затем сказал, что напишет о труде медсестёр:
- О да, вы труженицы. В мире так много запутанности, всякая деятельность так осложнена и затруднена, а здесь так открыто благородна, так неподдельна и бескорыстна. Вот об этом я буду писать.
Потом спросил, жив ли Олёша, тот заболел в апреле и умер в начале мая. Пастернаку об этом не сказали.
- Я чувствую себя кругом в дерьме, - признался он зашедшему старшему сыну. - Говорят, что надо есть, чтобы действовал желудок. А это мучительно. И так же в литературе. Признание, которое вовсе не признание, а неизвестность. Нет воспоминаний. Все по-разному испорченные отношения с людьми. Кругом в дерьме. И не только у нас, но повсюду, во всём мире. Вся жизнь была только единоборством с царствующей пошлостью за свободный, играющий человеческий талант. На это ушла вся жизнь.
Двадцать второго мая Елена Тагер через своего брата, известного рентгенолога, сумела привезти на дачу рентгеновскую установку.
- Ну вот, - выдохнул Пастернак, - теперь все узнают, и всё пойдёт по-другому.
Профессор по снимку определил рак левого лёгкого и метастазы в обоих.
- Это самый скоротечный рак, - пояснил он жене больного, - который возникает обычно вследствие сильных нервных потрясений.
После рентгена больной сильно ослабел. Впервые не стал надевать зубы. Протезы лежали в его изголовье, в коричневой кружке с отколотой эмалью. Кружка служила ему долгие годы. Сестра сообщила ему:
- На снимке подтвердилась затяжная пневмония.
Он не поверил. Двадцать третьего его посетил главврач литфондовской поликлиники.
- Милый врач, - оживился Пастернак после его ухода. - Немного похож на Федина.
Около дачи постоянно дежурили иностранные корреспонденты. О диагнозе знала вся Москва, знали и на Западе. Пастернак попросил жену вызвать сестру Лидию из Лондона.
- Сестра готова вылететь немедленно, - знали домашние, - но советское посольство задерживает визу.
Двадцать седьмого мая в четыре утра у Бориса Леонидовича исчез пульс. Пастернаку сделали несколько уколов, пульс восстановился.
- Мне было так хорошо! - признался Борис Леонидович, когда очнулся. - Я ничего не чувствовал, а вы своими уколами вернули мне беспокойство.
Было необыкновенно тепло для мая.
- Если умирают так, - повторил он несколько раз в течение дня, - это совсем не страшно.
Вечером ему сделали переливание крови. Пастернак сказал, что сам был донором во время войны. Когда из вены вынимали иглу, кровь залила постель и халат врача.
- Кровавая картина, - усмехнулся больной.
На другое утро он спросил врача:
- Вам приходилось лечить больных с такими осложнениями после инфаркта, как у меня?
- Да, - ответила она.
- Они выздоровели?
- Да.
- Назовите их.
Она назвала нескольких писателей. Он, казалось, успокоился. Одна из дежуривших при нём сестёр ненадолго заснула ночью. Вскоре она очнулась, почувствовав, что подопечный на неё смотрит.
- Извините, - смутилась она.
- Ничего, - улыбнулся он, - у вас хорошо получается.
Утром Голодец предложила ему почитать вслух.
- Я ведь сам пишу книги, что же мне читать чужие? - ответил поэт с лёгким раздражением.
Профессор Кассирский был единственным врачом, который не брал за его лечение гонораров. Он говорил, что Борису Леонидовичу осталось не больше пяти дней. Но прошла неделя, а Пастернак был жив. Двадцать восьмого ему стало совсем плохо.
- Ведь вы всё понимаете, - уточнил он у сестры. - Зачем же на таких гужах тянете меня в жизнь? Посмотрите на дно своей души. Жизнь была хороша, очень хороша. Но и умирать когда-нибудь надо.
Но на следующий день с нетерпением ждал переливания крови, после первого переливания ему стало гораздо лучше. Позвал Лёню и спросил:
- Как ты сдал экзамен?
Вечером приехал Женя. Пастернак попросил войти, но не разговаривал. Утром 29 мая к нему зашла Нина Табидзе. Он, как обычно, взял её руку, погладил пальцы и пробормотал:
- Генацвале.
Табидзе специально подкрасила губы, поярче оделась, накануне Борис Леонидович заметил, что они с Зиной совсем измучились, плохо выглядят. Повторял жалобно, что скоро умрёт и избавит их от заботы о себе. Нина решила явиться перед ним помолодевшей и посвежевшей:
- Вам лучше, и мы с Зиной тоже выглядим лучше!
Он скорбно покачал головой:
- Нет, Ниночка, мне очень худо и вам не лучше.
30 мая он, как обычно, попросил жену причесать его, капризничал, что не так проведён пробор. Ждал переливания крови. Врачи долго на него не решались, никто не понимал почему. Как только начали переливать кровь, у него открылось сильное горловое кровотечение.
- Лида уже в пути, - повторял старший сын, - дождись её!
- Лида - это хорошо, - сказал родитель.
Пастернак попросил жену остаться с ним наедине.
- Я очень любил жизнь и тебя, - признался он, - но расстаюсь без всякой жалости: кругом слишком много пошлости, не только у нас, но и во всём мире. С этим я всё равно не примирюсь. Спасибо тебе за всё!
Он попросил жену позвать к нему сыновей и усмехнулся:
- Что же, будем прощаться?
Это был полу вопрос.
- Вы оба мои законные дети, - сказал отец, - и кроме горя и боли после моей смерти, кроме самой этой утраты вам ничего не угрожает. Вы признаны законом. Но есть другая сторона моего существования, незаконная. Она стала широко известна за границей. Это получилось так из-за участия в моей судьбе, в моих делах, особенно в последнее время, в истории с Нобелевской премией… Когда приедет Лида, она этим займётся. Она многое должна узнать не от вас. Лида всё устроит… Это сторона незаконная, и её никто не сможет защитить после моей смерти. Поняли ли вы?
- Ты хочешь сказать, - спросил Женя, - что поручаешь нашей защите всё, что ты оставляешь?
- Нет, совсем не то. Я хочу, чтобы вы были к этому безучастны, и чтобы эта вынужденная безучастность не была вам обидна и в тягость.
Он начал задыхаться и прошептал:
- Какая у вас следующая процедура - кислородная палатка? Давайте кислородную палатку.
Марфе Кузьминичне, державшей его голову при процедуре, он сказал:
- Что-то глохну. И туман какой-то перед глазами. Но ведь это пройдёт?
Около него постоянно находились Зинаида Николаевна и оба сына. В одиннадцать вечера он попросил жену:
- Прости.
И, после продолжительной паузы добавил:
- Рад!
Оставшиеся полагали, что он обращался к ним, желая, вероятно, сказать, что рад их присутствию. Тому, что умирает дома, тому, что его мучения подошли к концу.
- На самом деле это уже не имеет ни малейшего значения… - подумал Борис Леонидович уже находясь в полёте.
Его поднял тёмный вихрь. Навстречу ему неслись ночные тучи, рядом перемигивались звёзды. Времени больше не существовало.
- Всё готово! - услышал он чей-то голос.
Для него спешно освобождался небесный коридор, на праздничном столе производились последние перестановки. В двадцать минут двенадцатого наметилось эфирное движение.
- Он здесь, он здесь! - шёпотом пронеслось по рядам встречающих.
Навстречу ему с выражением бесконечной преданности шагнули Паоло и Тициан, их права приветствовать первыми никто не оспаривал. Пастернак оглядел бесконечные ряды смутных фигур, терявшихся в золотистом свете рая. Узнал Бальзака и Ренуара.
- Все смотрят на меня со странной смесью сочувствия и радости, - заметил он точным взглядом творца, - и радость всё ясней преобладает.
Послышался приветственный крик Осипа Мандельштама:
- Это он прежний, в расцвете молодой зрелости!
Борис Леонидович услышал, как музыканты пробовали смычки. Дирижировал Моцарт. Чтобы начать пир, ждали первых слов гостя.
- Странно, как легко стало дышать... - он шагнул навстречу друзьям.
Нужно было произнести что-то бесконечно важное, какое-то слово, по которому встречающие узнали бы его настоящего.
- Здесь не надо терзаться, подбирая слова, - шепнул ему отец Леонид Осипович, - все поймут правильно!
Краем сознания радуясь очередному чудесному совпадению своих счастливых догадок с действительностью, которая по ликующему состоянию души бесконечно их превосходила, он склонил голову и сказал коротко:
- Рад!
 


Рецензии
Здравствуйте! Спасибо за рассказ .С благодарностью,доброго дня в праздничный Ваш день.

Нинель Тован Вежичь   23.02.2019 19:39     Заявить о нарушении
Спасибо!

Владимир Шатов   23.02.2019 21:10   Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.