Сучки с задоринкой

       Слава Богу, автор не формирует, да и не определяет, и, что действительно радует, не реализует псевдолитературную политику настоящего сайта. Поэтому, разумеется, не будем преувеличивать значение оскорбительного и хамского авторского сленга. Более того, так называемый «аффтар», не вызывает никаких эмоций, кроме обычной затрапезной жалости. Видимо, вполне естественные неодобрительные последующие комменты наших достойных сосаетников в адрес «Сучек с задоринками», а то и их отсутствие, будет ожидаемой и вполне заслуженной реакцией.
      Хотя, что и говорить, ведь в большинстве отечественных соцсетях, как это ни печально, индекс неуважения к сосаетникам асимптотически приближается к «8», уложенной набок, поэтому данный низкопробный опус не являются чем-то экстраординарным.

   Саня-Касаня откинулся с третьего яруса шконки без тапочков и начал неторопливо рассказывать:
«Годков двадцать назад ухайдакали мы с одной ласковой парчушкой в Париж на предмет ихнюю прочую древность позырить и на досуге обмусолить с корешами. Ну, там, определили нам какой-то не самый сраный готель, так, где-то на полушку третьего. Короче, еблись мы остервенело в этом столичном логове у лягушатников цельных три дня на футбольных полях ихних многоспальных коек то ли с перепугу буржуйского, то ли от нехуй делать. Ну, и апосля у парчухи тупо****ность восторжествовала –горжетка дала сбой, т.е. начался кровавый холокост. Мне, конечно, похуй, не в первом, блять, классе, как-никак лёгкий переёб наметился. Но всё же кое-что осталось в яйцах. В смысле небольших избытков сперматозавров. А хуле?
Поскучал я, значит, глазами в аккурат после приёма обеденного питания вдоль до угла калидора нашего готеля (а этаж был какой-то двузначный, но не больше сорокового!) и надыбал одну такую бредущую праздно черномазенькую посикуху. Я чуть не подавился мацой в прямом эфире.  «Кукан тебе в очелло, скобейда помойная» , - высвечивало моё мурло. Как выяснилось, звали чернушку Рашелью и она временно отиралась в каком-то клубе с вывеской «Lido». Такая симпатная туловищем, мурло щекастое, фисяры – что у нашей прыгуньи с шестом, которую из-за допинга перевели в менеджеры, ну, а пися и сися – супер! Опять же ягодички такие набухшие. Так, бля, и засадил бы шершавого, если б не пиндосня почтиполувозрелая, шныряющая в пределах территории туды-сюды без надобного занятия.
Не скрываю: пялился на неё аки из обезьянника на буфера Нефертити. Сукой буду. Она, естественно, мою похотливую искру словила и так невзначай своей шоколадной сахарницей вильнула, что я маленько подзахуел, аж дилда замаячила в рейтузах. Ёк-макарёк.
Вечерком на халяву (всё включено, ёпт!) хлебал я напару со своей выпендрёжницей от холокоста какую-то бормотень на пятнадцать градусей, не крепче. И надо сказать, что от неё только школота балдеет, да парчухи при виде местной Эйфелевой кукурузины. Вот я весь в каком-то предчувствии и говорю ей, значит: «Отвали, красавица. Дай мне мысли свои додумать с левого угла до притолоки». Парчуха понятливая: заглотила на ход ноги пару стакашков, да в путь, до койки, морфейничать.
Сижу, скукой пробавляюсь, шмонаю в себе любви чудесные порывы. Ну, и тут, «ву-а-ля, товарищи пассажиры, ево величество случайность!»  Откуда ни возьмись, поглощающая слишком много света и моего неутолённого досуга чернотелая посикуха, такая вся из себя ногастенькая и сисястая шкандыбает к буфету. Рейтузы сделались мне тесноватыми: *** восстал и зацепился за крышку стола, за которым кроме меня восседали два каких-то фраера. Белозубо, значит, так, засмеявшись, подмигнула мне (!), метнулась к бару за какой-то хренотенью в местном хрустале и ко мне подсела. «Ни себе ***?!»
Я, сцуко, малось по-наглицки шпрехаю. Ей бо. Потрепались, канешно, в целом какбэ ниачом, типа о домашней живности котяр и котофеев. Привожу пример:
Rashel:
 – The name of my cat is Giordano Bruno.
I am:
– O, yes! You are sadist!
 Rashel:
– No, he just likes to look at the stars.
I am:
– Is your cat sees in the dark?
Rashel:
– Of course, because he could not reach the switch.
И в самом деле, хороших баб и благородных котов надобно любить не западло, а по честнаку, ибо, ответственно заявляю: оне – самые что ни на есть первые геймеры, которые придумали игры с мышкой. Ну, да, ладно. Как говорится: без рубашки – ближе к телу. Особливо, ежели оно грамотно упаковано. И не наше, а форинское, чтобы не сказать негритянское.
А после, когда в лифте с нулевого этажа на какой-то там тридцатьхуйевознает который  поднимались, она, ***к, кнопку «стоп» нажала. И момент ухватила, да как накинулась на меня и давай слюнявить. Руку свою чёрную с розовой ладошкой – в мои рейтузы и яйца оглаживает будто доярка тельную корову. Я, хули теряццо, нащупал зиппер на ейных джинах, тяну к полу, а ручонкой своей сразу щекочу ей шмоньку. Которая в отличие от бабцов наших дебелых имеет место быть без волосастости, такая, значит, бугристая да с пухлыми телесными губищами. На что Рашель спикает: «Ноу! Ноу!». «Пуск» рубанула и, как только дверь на ее этаже открылась, рванула гепардом по полуосвещенному калидору. А я, ну, хули, поехал до своего, значит. Стою в лифте, в зеркало смотрюсь, пальцы нюхаю, которыми слегонца в вагину чернокожую макнул. Потом аккуратно вытер руку о зеркало – сердечко нарисовал, и пошел в номер делать баиньки, поскольку моя чвырла   менструальная, похрапывая, с Морфеем мацалась, и эпизодически попердывала.
Поутрянке парчуха моя, выспавшись, но не позавтракав, у****овала в поисках сарая товарища Бальзака, в котором он прелюбодействовал с обыкновенной козой, а я, делая на своем ****ьнике вид несчастнее, чем у Карлсона, у которого оторвали  этот ****ый пропеллер, похуячил в номер. Надо было отоспаться до завтрака хотя бы пару часиков и приготовиться к блицкригу, ибо: или сегодня, или никогда должен я отодрать эту самую черножопую Рашель, а иначе придётся в одиночестве, как обосранному оленю, поедать волшебные кактусы, растущие в этом не самом засраном готеле, и лениво пописывать виртуальную психоделическую поэзию и прозу. Такие вот пироги с котятами.
Мобила возвестила начало завтрака. Быстро умылся, побрился, попшикался вкусным парфюмом и погнал в столовку. И чтобы вы думали: встречаю вызревшую до падения с райского древа познания доброй и злой ебли мечту своего оголодавашего члена – Рашель. Подойдя к ней со спины, провел ладонью снизу вверх (я охуеваю!) по ее эбонитовой коже. «Хэлло, Рашель! – говорю. Она, сучара, зашелестела всем своим животом от бедра и до развилки жопы. – Ду ю вонт ми? – спрашиваю. Бабец, конечно, заерепенился, дрожит, но самообладание не теряет, – Хэлло, май френд, – говорит, – Уай нот?!».
Берло, пацаны, не в кайф, всё заглотил, а что именно – не помню. Схватил её запястье, стал трястись, аки лист осиновый, бабца чёрного тяну посредством локтя и – в нумер, пока моей-то парчухи нет. Вот это да!!!
Лифт. О, блять! Эдакий общегражданский транспорт неизвестного маршрута: вместе сели, вместе доедем. А что произошло в этом движителе домостроительного прогресса
28 марта 1985 года? А то, что на 98-ом году жизни дяденька Марк Шагал скончался в таком же лифте, поднимаясь после целого дня работы в мастерской. Он отбросил ласты какбэ "в полете", как когда-то предсказала ему цыганка, и как изображал он себя летящим на своих картинах. Творческий срач на тему вышедшего из-под его кисти до сих пор является объектом эстетического дрочерства недоносков и дегенератов из культурных прослоек общества. Вот. Такова сермяга от информации.
Хотелка из нас выпирала так, что чуть не совокупнулись в нем, т.е. в лифте. Помешали ехавшие вместе с нами форины, напоминающие больных краснухой Колобков, которые косились на нас и немного стеснялись. До комнаты, как говорят шахматисты: «Е2-Е2» добежали.
И откуда столько прыти в такие моменты?
Здесь в легушатском готеле после первой палчонки с моей тупо****ной парчухой все осуществлялось просто, как у пулеметчицы Анки: отстрелял, прополоскал дуло и – баиньки. Ствол охладел, враги мертвы! Настоящий мужик тот, кто после секса посылает бабу к ****ей матери, но делает это так, чтобы она отправлялась к ней с чувством глубокого удовлетворения. Однако на предложение продолжить еблю, я выслушивал раз несколько короткие тирады о собственной половой распущенности и мантры о превентивной кастрации. 
Но с Рашелью все было не так. Она схватила мою вибрирующую дилду черной, как асфальт, рукой и, склонив голову, начала объект жадно фаловать своими пухлыми верхними губами, сглатывая набежавшую слюну.
В итоге я кончил такой напористой струёй, что чуть сперма из ушей моей негритухи не попёрла. Заглотив питание и облизнувшись, она поменяла диспозицию и охватила мою членяру своими чёрными сиськами. Ощущения были фундаментальными и семантически неописуемы. Пацанка играла сисярами, как жонглер табуретками. Таки-пошёл по третьему кругу!
Что оставалось делать, спросите вы меня? Перекинул чернявую через себя хребтом на лежанку, закинул её длиннющие ножонки себе на плечи безбашенного остеника и начал остервенело добивать эту розовую петлю гистерезиса своим онемевшим от охуелости болтом.
– Оу е, фак ми! – орала чернопопенькая и, остервенело мотая головой, лупила руками по затруханным простыням, – Фак ми дипе! Фак ми стронге! Ю а крэйзи рашан мен!
- Фа… Фа… Фак машин! – вырывалось у Рашели вперемешку с ихним матерком, мычанием и поминальными стонами. Таких бешенных нот без бемолей и диезов не слыхал даже седеющий Куклачев от своих котофеев.
Рашель вибрировала горлом, мотала ляжками вместо бёдер  и колошматила мой живот  своими оранжевыми буферами, поэтому мне пришлось сбавить темп, отчего у посикухи во внутрянке сделалось тепло и сыро. Я соскочил со станка, перевернул её, похлопав по лиловым ягодицам, наступил своими коленями ей на икры, чтоб уменьшить амплитуду возвратно-поступательных движений своего шершавого товарища и начал запшенжевать его в манере «Piano».
Но, то ли от подливы негритянской, то ли просто я сам по сути слегка выдохся, ***, грустно хлюпая, начал терять боевое настроение.
- Мо! Мо! АЙ ВОНТ ФАКИН МОООО!!! – стонала Рашель.
И дело не в моем мужском эго и желании утвердится жеребцом в глазах чернокожей девахи. Дело в великой ответственности за Россию, представителем которой я являюсь до сей поры. Что ж это такое, Пиндостан просит, просвещенный Евросоюз требует, а мы не могём?! И пронесся рысью в моей костяной голове сокровенный меморандум: «Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем ****ь. Если ты не выебал за день хотя бы одного бабца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя бабца выебёт твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не выебёшь бабца, бабец уебёт тебя. Он возьмет твоих пацанов и будет дрочить им *** в своей окаянной Черножопии. Если ты не можешь уебать бабца ***м, уеби бабца огурцом. Если на твоем участке безбабцовье, если ты ждешь от бабца ебли в голову, уеби бабца в очко по самые помидоры до ожидаемой ебли. Если ты оставишь бабца неёбаным, бабец выебёт тебя фаллоимитатором и опозорит твою жопу. Если ты выебал одного бабца, выеби другого — нет для нас ничего веселее отъёбаных бабцов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: выебаных тобою бабцов. Выеби бабца! — это просит старуха-мать. Выеби бабца! — это молит тебя дитя. Выеби бабца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Выеби!»
 «*** вам!» – мог бы сказать я, т.к. в связи с невыносимой хулиганской усталостью болтевич начал показывать себя сморщенным, а одиноко висящая капелька спермы, основа которой представлена белком с вкраплениями углеводов, которых так не хватает голодающим детям Африки, означала грусть и нерешительность.
Однако, как сетовал бравый солдат Швейк: «Смех-смехом, а ****а – кверху мехом. Конечно, рефлексии интеллектуалов-первоходок (это я про себя, любимого), погруженных в нашу абсурдную действительность, уже приелись, да и сам такой пассажир уходит в прошлое, но оригинальные рассуждения непростого сидельца, его самокопание, интересны всегда, в какой бы форме они не были бы представлены. А то, что я (как сказал бы Веничка – мудила грешный) хотел бы воплотить в это маловысокохудожественное эссе некую глобальную общечеловеческую парадигму, не обозначает ничего, это просто лулз, угарно, зыко, ржачно, точно также как трололо – семантическая пустота, знак без обозначаемого, ****ый симулякр, какая-то бестолковая, ****ь, блевотина на осто****евшую тему с прекрасными словами «либидо», на которую у меня обида, которая изобилует эротическими переживания пэтэушницы,  могущей лишь взволновать убогую детскую комнату милиции».
Короче – Сочи. Рашель выгнулась так, что голова ее чуть не залезла ей же в жопу. Осатанев, всеми фибрами своей бестолковки, ощущая дефолт мозга, остервенело засадил ей по самые никуда. Вот оно, чудо чудес, то, чем отличается от всех человеческих побуждений и помыслов, творений и созиданий — огней земных, эта небесная молния, ослепительная вспышка магния… Блять…
 
… Последнее, что я увидел перед собой, так это еле заметный веник на бордюре с надписью: «Саня-Касаня, здесь упокоившийся,  пал жертвой святого безумия, себя погубил, и мира не спас».  От попководцев-сосаетников.
               
                *    *    *
Такие, вот, они, эти темнокожие сучки с задоринкой!»


Рецензии