10. Пока ещё семья. Творчество

Предыдущая глава: 9. Панельные дома. Плюсы и минусы.
http://www.proza.ru/2017/08/07/1796


          Родители любили делать ремонт. Не сам ремонт, конечно, любили, а результат, когда все "косяки", оставленные строителями или бывшими хозяевами были выправлены, все поверхности были зашпатлёваны, ошкурены и отшлифованы, окрашены, когда всё вокруг сияло и сверкало, а ноздри приятно радовал запах свежей краски, запах обновления  и чистоты. Мебель, до этого сдвинутая горой то в одну комнату, то в другую, наконец-то расставлялась по местам, развешивались чистенькие портьеры и тюль, раскладывались свежевыстиранные покрывала, скатерти, салфетки. Дом сразу становился уютным и обжитым. Мама всё делала с отцом на равных, опыта в ремонтах ей было не занимать, кроме того вся домашняя работа традиционно лежала на маминых плечах. Девизом родителей было:"Если делаешь что-то, то делай хорошо, чтобы потом не переделывать". Поэтому всё ремонтировалось тщательно, без халтуры и спешки.

           Отец любил покраску полов, и, однажды, закрашивая полы в зале, он настолько увлёкся этим процессом, что закрасил себя в угол. Когда он уткнулся в стену и оглядел поле своей деятельности, то обнаружил, что путей к отступлению нет. Пришлось ему, пятясь задом и ступая по липкому полу, закрашивать за собой свои же следы. Мама долго подтрунивала над ним по этому поводу, но он не злился, а только смущённо улыбался.

          Итак, ремонтные задачи были выполнены на отлично, кроме того, параллельно решилась и проблема тараканов. Тараканы, ходившие до того гуртом по всей квартире, были вытравлены, щели все заделаны, и этим рыжим ребятам вход в нашу квартиру был строго-настрого воспрещён.
 
         Родителям было не до конфликтов — пока переехали, пока нашли новую работу — отец устроился работать в нашу школу музыкальным руководителем и учителем пения, а мама - лаборантом в кабинет физики и химии там же, потом делали ремонт. Ощущение новизны и каких-то перемен заслонило все разногласия на небольшой срок - года на два, по крайней мере, мы не замечали никаких ссор между ними. Отец по-прежнему увлекался гипнозом, вёл дневники, много читал, а также часто играл на аккордеоне, разучивая новые вещи: разные вальсы, танго, полонезы, менуэты, польки, популярные песни, много чего из музыкальных сокровищ разных народов. Вся эта музыка органично вошла в нашу память, обогатила нас, разбудила в нас любовь к музыкальному твочеству.

         Отец вёл уроки пения и руководил в школе художественной самодеятельностью, к праздникам готовились концерты, которые становились ярким долгожданным событием в жизни школы. Я обожала их и с замиранием сердца следила за каждым исполнителем, волнуясь вместе с ним и сопереживая ему. Все эти песни также намертво впечатывались в нашу память. Одна из песен, помнится, была написана местным поэтом Алексеем Пучкиным и посвящена городу Салавату:
               
                Всю ночь над степью яркие огни
                Светлей небесных звездочек горят,
                Товарищ мой, на город свой взгляни,
                Каким чудесным стал наш Салават.
               
                Где на ветру шумели ковыли,
                Да в небе коршун высоко кружил,
                Сюда по зову сердца мы пришли.
                И край степной разбуженный ожил.
               
                Здесь много светлых и просторных школ,               
                Вокруг дома в строительных лесах,
                Как май, любимый город мой расцвел,
                Теперь он всей Башкирии краса.
               
                Здесь в каждом доме, что в семье одной,
                Живут, как братья, русский и башкир.
                Тебе навеки, город мой родной,
                Оставил имя славное батыр.

            Отец играл на аккордеоне, кто-то пел эту песню, и у меня в душе рождалось чувство гордости от того, что я живу в этом молодом красивом городе, что и я тоже каким-то боком причастна к нему. Кстати, у многих салаватцев и тогда, и теперь сохраняется эта любовь к городу, гордость за него, какая-то преданность ему, хоть и не всё так уж прекрасно в "салаватском" королевстве.

               Нас почему-то к концертам не привлекали. Считалось, что у нас нет голоса. Да и при моей застенчивости меня надо было бы выталкивать на сцену бульдозером. Зато дома мы с Верой охотно распевали знакомые и незнакомые песни. Садились в коридоре под дверь, чтобы народ хорошо слышал нас, открывали один из многочисленных отцовских песенников и шпарили все песни подряд, на ходу импровизируя.

            С отцом у меня не сложились особо близкие отношения, а вот у Веры с ним нашлись общие творческие дела — он записывал за ней разные смешные высказывания, например:"Мама, мама, ванна больше полного" или "Папа, а ты не сдавай все экзамены, привези мне один!" Шестилетняя Верочка также сочиняла рассказы и стихи, но я запомнила только один стих:

  "Шли по улице подружки,
   А в руках у них лягушки.
   Говорит одна подружка:
  "Вот ещё одна лягушка!
   Мы сейчас их бросим в пруд,
   Пусть себе они живут!"

              Считалось, что Вера одарена литературно, а я сильна в рисовании, и ещё когда-нибудь тоже проявлю себя. Отец купил книгу "Дети пишут стихи", читал нам оттуда кое-что. Мне понравился один смешной стишок, сочинённый безвестным теперь для меня дарованием:

       "Тили-бони, тили-бони,
        Едет папа на вагоне.
        Молодец паровоз,
        Хорошо его довёз!"

             Я с большим уважением относилась к Вериному творчеству и была абсолютно уверена, что люди, пишущие стихи, какие-то особенные, на порядок выше обычных людей. Маме же все эти занятия казались пустой затеей, она ворчала на отца, что он от нечего делать дурью мается.

             Но однажды и я включилась в стихотворный процесс. Все вместе: отец, Вера и я писали стихи о том, как мы когда-нибудь "уедем в милую деревню". Я так ярко, зримо видела и этот уютный зелёный вагончик, постукивающий колёсами на стыках рельсов, и низенькую бревенчатую избушку, и саму бабушку, не нашу, а просто абстрактную, приветливую, добрую, мягкую. А у бабушки, конечно, были и корова, и козочки, и барашки, и курочки, куда ж без них. Они паслись на зелёном лужке с сочной травой, а бабушка поила нас свежим молочком с пышным домашним хлебом.

             Мы написали несколько четверостиший, и в конце каждого из них повторялась одна и та же строка, как заклинание:"А потом уедем в милую деревню!" Нас объединяла какая-то общая скрытая тоска по этой солнечной деревеньке, по этим зелёным просторам. Мама же посмеивалась над нашими сентиментальными творческими потугами — сама она была суровым реалистом, а нас называла "мечтателями".

              С Верой отношения складывались по-разному, но из-за своего мягкого, покладистого характера я часто уступала ей. Иногда только взбрыкивала, когда Вера заходила слишком далеко в своих притязаниях, но до драк у нас пока дело не доходило, я просто старалась какое-то время не общаться с ней. У Веры же был очень настойчивый характер, она всегда старалась добиться своего — не мытьём, так катаньем. Если мама её слегка шлёпала за что-то, то она тут же в ответ шлёпала маму по руке, мама снова шлёпала её, Вера отвечала тем же, пока обеим всё это не надоедало. Но потом Вера подходила к маме и прикасалась к ней пальцем — т.е. как бы последнее слово было всё равно за ней. Для меня такое противостояние было бы просто немыслимым, да меня и шлёпать не за что было, я не любила шалости и проказы.

             Вера была мне близким человеком, родной сестрой, но мы с ней не слишком ладили. Я дружила с несколькими девчонками, которые жили неподалёку от нас, иногда ходила к ним в гости — это всегда было интересно посмотреть, как живут другие. Одна из подружек Гуля, татарка, жила в соседнем доме, и мама несколько раз отпускала меня к ней в гости.

            У них всё было по-другому. На дверях и окнах висели плотные плюшевые тёмно-бордовые портьеры, на полах повсюду была расстелена кошма, а поверх неё - ковры. На стенах тоже большие ковры. Кровати высокие, с горой огромных подушек на каждой из них. В квартире стоял какой-то специфический, тяжеловатый запах, возможно запах баранины или бараньего жира. К этому запаху, тошнотворному для меня, примешивался запах пыльных тряпок. Когда мы с Гулей отправились зачем-то в кухню, то я заметила, что повсюду бегают тараканы. Я внутренне содрогнулась, и Гуля, видимо, заметила на моём лице отвращение. Она взяла кусок хлеба и покрошила его прямо на пол, назидательно сказав мне:"Они ведь тоже живые, им тоже хочется кушать!" Я ей ответила, что у нас дома нет тараканов, мы их всех повывели. С этого момента , наверно, началось охлаждение наших отношений в силу таких принципиальных разногласий. Я к ней старалась больше не приходить. Позже, бывая у своих подружек в простых татарских, башкирских, казахских семьях, я замечала, что они очень похожи по своему внутреннему убранству и по запаху, как ни странно.

          Больше всего я ценила и любила то время, когда я оставалась одна. Мне никогда не было скучно, я всегда находила для себя что-то интересное. В доме было много детских книг, почти все были прочитаны, и мы с Верой начинали подбираться к взрослым книгам. Так неожиданно для себя я открыла стихи Лермонтова. У нас был двухтомник избранных стихов Лермонтова в твёрдом ярко-васильковом переплёте. Конечно, моим любимым стихотворением стало "На смерть поэта".
 
          Как-то в один из ранних зимних вечеров, когда мягкие сиреневые сумерки, словно лёгкая дымка, постепенно заполняли квартиру, я, второклассница, сидела в полном одиночестве на широком подоконнике в спальне и читала лермонтовские стихи. И вдруг меня пронзила такая острая жалость к поэту, что я заплакала. Я плакала о том, что Лермонтов так рано погиб, не познав особой любви, не познав семейного счастья и радости отцовства.

           Ещё было очень жаль его бабушку Елизавету Алексеевну Арсеньеву, потерявшую единственного и горячо любимого внука. Пушкина мне тоже было жалко, но не так остро: ведь, как рассуждала я, он успел пожить и покуролесить, женился, оставил после себя кучу детей. А вот Мишу было жалко до слёз, он был так одинок. Ещё я чувствовала, что его убили именно из-за этого моего любимого стихотворения, разящего и клеймящего ненавистное царское самодержавие.

             В том же самом втором классе меня опять угораздило влюбиться, теперь я влюбилась в Сашу Васильева, нашего соседа с третьего этажа. Их квартира располагалась прямо над нашей. Он учился в седьмом классе и казался мне совсем взрослым, здоровым парнем. Моя любовь никак не проявлялась, только иногда, завидя Сашу, направляющегося домой, я старалась обогнать его и, сладко замирая, подниматься по лестнице впереди. Он же ко мне относился с дружеской теплотой.

             Как-то летом, когда Саша был на балконе, Вера, задрав голову, начала нахально допрашивать его:"А ты видел, как мы спали на балконе?" "Да, видел". "И Вальку видел?" "Видел". "А видел, какого цвета у неё трусы?" - допытывалась она. Я же в это время заламывала руки, как тургеневская барышня, в глубине комнаты и, сгорая от стыда, думала:"Ну, как, как можно задавать мальчикам такие вопросы?!!" Я любила его молча и безответно второй и третий класс, а потом, когда мы переехали в другую квартиру, разлука постепенно залечила мои сердечные раны.

Продолжение: 11. Пластинки. Смена власти. Прощай, Хрущёв!
http://www.proza.ru/2017/08/20/135