Одно лето из жизни престарелого романтика продолже

которая к этому времени тоже порядком обнищала. Родители ее через год-полтора умерли, начавшаяся война способствовала окончательному разорению семьи, и к 17–ому году бабка работал уже  белошвейкой в мастерских мадам Османович  так, что мог мой отец со спокойной совестью писать в анкетах о своем пролетарском происхождении.
      Наверное, не только в царских семьях повторяется  через много лет почти один к одному какой-нибудь характерный тип внешности, какой-нибудь Карл 1 или Генрих 1У. Что касается моего отца, то, по словам бабки, он был до изумления похож на своего наполеоновского предка, парадный портрет которого бабка еще застала в квартире на Мамоновском; по темпераменту отец тоже мало походил на русского. Во всяком случае, беспокойства с ним бабка приняла много: еще в войну 14 года он в возрасте 11 лет пытался удрать на фронт, а  в Гражданской принял непосредственное участие и был награжден именным оружием в боях под Царицыным; воевал с басмачами в Таджикистане.
     Горячая кровь и молодость кружили его по стране; бесшабашность  или храбрость приносили ему удачу и продвижение в Красных частях – в 19 лет он уже командовал отрядом.  О чем он думал, что вынес для себя из увиденного – не знаю; полагаю, мысли его были привязаны к конкретным задачам, а положение победителя дурманило голову.  Собственное бескультурье – реальную гимназию отец так и не закончил -  пылкая кровь и леность молодого ума, а, может, подкупающая простота многочисленных лозунгов, выбрасываемых большевиками для толпы, как куски сала,   утвердили отца в правоте борьбы за всеобщее братство. Кончив воевать на фронтах войны, он, облачившись в кожанку, отправился в качестве комиссара реализовать идею всеобщей уравниловки в русские деревни.
     Думаю, несли мы с матерью наш крест за то неправое дело, что творил мой горячий отец, поднимая пьяную деревенскую голытьбу на разорение степенных крестьян-тружеников. Сам он, по-видимому, ни о чем не думал.  Скакал, как на фронте, по деревням, пылко ораторствовал на настороженных деревенских сходках, тряс револьвером под носом у седобородых деревенских сторожил, а, может быть, и стрелял. Жестокость ли, жажда удачливой жизни,  вера в свою правоту или шальная ветреность руководили  им – трудно сказать. В 1926 году пуля  озлобившегося деревенского люда, начинающейся голод и врожденная осторожность вдруг резко изменили его жизнь - после лечения, он решил восполнить недостаток образования – сначала,  как курсант Школы Красных Комиссаров, а с 28 года как студент Высшего Технического Училища, теперь МВТУ им  Баумана.  Этот зигзаг в судьбе Николая Зингерова удивил не только меня, но и следователя, который в 38 году разматывал историю его жизни, но придраться было особенно не к чему: пошатнувшиеся здоровье, тяга к знаниям. Его инженерная карьера началась в КБ Зайковского и неожиданно закончилась в 35 году, что спасло его от ареста еще в 36, когда практически все КБ исчезло за стенами Лубянки. Как ни пытал следователь отца, почему он вдруг поддался на Север и как оказался служащим одного из самых северных советских учреждений: «Арктика – уголь», вразумительного ответа он так и не получил, кроме ссылки на романтику и скуку от пресной московской жизни. Я думаю, доля правды тут была: взрывной темперамент  требовал перемены мест и подвигов, но, наверное, он уже видел надвигающуюся волну всеобщей подозрительности и разгула сатанинских деяний. Наступало то время, когда оставшаяся российская и даже народившаяся советская интеллигенция стала испытывать просто животную потребность закопаться в ил, податься на край  света только, чтобы спрятаться от страшного, всевидящего и обрекающего на смерть и муку ока ГПУ. На Севере отец пробыл недолго и вернулся в Москву, по-видимому, убедившись в тщетности, уйти  от судьбы. Конец 1936 года ознаменовался для него двумя важнейшими событиями: женитьбой на моей матери и началом постоянной слежки. Ответ на вопрос, почему более года  только контролировался каждый шаг отца, когда тысячи сажались просто так,  без всякой причины, наверное, кроется в том, что к этому времени наше доблестное Охранное отделение разрослось и превратилось в номенклатурное советское учреждение со всеми его особенностями: раздутостью штатов, канцелярщиной и бесконечной отчетностью, а главное,  жаждой его сотрудни¬ков получать все блага под солнцем.  Наверняка,  были там люди, которые могли только тупо следить и писать дурацкие раппорты, что  клиент пошел туда-то, говорил с тем-то, а ночь провел у тако-то особы, а  их  тоже надо было кормить и они тоже жаждали всех радостей жизни. Что такое каждодневная слежка, я тоже хорошо знаю.
      Весь ужас зловещего контроля за каждым твоим шагом, морозящее душу ощущение прозрачности стен – все эти прелести я испытал на собственной шкуре в молодые годы, поддерживая связь с группой прогрессивно мыслящей молодежи. Мне в голову не приходило, что двое из нас, не довольствуясь умными разговорами и протестами на кухни, перешли к реальным действиям, подбрасывая в почтовые ящики прокламации, написанные от руки.  Тогда я отделался  парой вызовов  к лупоглазому,  белобрысому следователю и то ли мое действительное неведение об активных действиях приятелей, или моя наивность, в которую я еще старательное играл, а, может быть, его умеренное служебное рвение, но все кончалось благополучно – меня не тронули. Позднее  Бог миловал от дальнейших контактов с советским правосудием.
      По-видимому, поняв  всю тщетность попыток вырваться из душившего кольца, отец смерился, никуда больше не уезжал, а попробовал жить, не замечая слежки. Бедная моя мама, плохо понимая, что творится с мужем, кляла его, укоряя в  распущенности и неверности. Но как жить с веревкой на шее, а, может быть, отец пустился на хитрость, наивно полагая, что женский калейдоскоп вокруг него собьет с толку неугомонных филлеров. По рассказам мамы, у Николая Зингерова было, чуть ли, не десяток любовниц, фамилии некоторых из них мелькали в деле отца, но вызывали на Лубянку несколько раз и  беседовали лишь с одной из них, которую, правда, в конце концов, отпустили. Это была Татьяна Николаевна Подбельская, женщина, с которой отец провел день накануне ареста. Хотя она была давнишней приятельницей отца, ничего полезного следователем она сказать не смогла, впрочем, тем, кажется, уже не много надо было. В деле значились все  данные Татьяны Николаевны, включая адрес проживания, и была приложена любительская карточка молодой красивой женщины с пухлым большим, как бы нарисованным ртом, слегка вздернутыми полукругами бровей над удивленными или испуганными светлыми  глазами.
Пару дней спустя после прочтения дела отца, когда  в меня как бы вселилась  его душа, я  решил поехать по указанному адресу и в архивах дома управления попытаться узнать хотя бы что-нибудь о судьбе этой женщины.
      Это была удивительная поездка: воскрешение из мертвых, зигзаг времени в прошлое, но дом в старых Арбатских переулках оказался на месте, квартира обитаема, а на мой робкий вопрос женщине, открывшей  дверь, не знают ли оставшиеся жильцы что-нибудь о Татьяне Николаевне Подбельской, та, правда, предварительно подозрительно оглядев меня, буднично сказала:
      - Татьяна Николаевна жива и живет здесь.  Вы собственно по какому  вопросу? У мамы склероз и  она плохо себя чувствует.
       Я объяснил, что дело касается 38 года и одного старинного знакомого Татьяны Николаевны
      - Прошлое она помнит лучше, чем настоящее – сегодняшнее   перепуталось у нее в голове. Если из прошлого, она вам что-нибудь расскажет, -  сказала дочь и провела меня в темноватое помещение с окнами, выходящими в маленький  дворик.
      И вот навстречу медленно поднялась и стала  наплывать на меня из затененного пространства  неясная фигура.  Было ощущение, как бывает, когда стоишь в плохо освещенной комнате перед зеркалом, и кто-то незнакомый медленно подходит сзади и в зазеркалье как бы  вспухает   туманное  размытие, постепенно приобретая четкие очертания. В первый момент мне почему-то почудилось, что сейчас та, молодая из тридцатых годов, предстанет передо мной, и действительно,  пока женщина поднималась с кресла, лицо с фотографии как бы всплыло из небытия, покрываясь  морщинами и теряя краски молодости. Казалось, что кто-то злой ткнул чем-то тупым в фотографию,  и изображение скомкалось, разорвалось,  пошли,  побежали трещины-морщинки от  предательского удара. Это было какое-то наваждение. 
Старуха в потертом красноватом халате,   стояла, тяжело опираясь на палку,  удивленно всматриваясь в меня. Вдруг лицо ее дрогнула, еще больше сморщилось, она испуганно отшатнулась, ахнув:
     - Боже мой,  Николенька, они отпустили тебя,-  и стал медленно оседать на пол.
     Подхватив  легенькое сухое тельце, я усадил ее в кресло и начал торопливо объяснять, что я всего лишь сын, а  отца расстреляли еще в 38 году.
     В квартире на Старом Арбате я провел почти весь день, слушая рассказ Подбельской. Все, что касалось дней, в далекие предвоенные  годы, она  помнила отлично. Оказывается, ее мать и моя бабка выросли вместе, а моего отца Татьяна Николаевна  знала с детства. Случайная встреча  в Москве через десять  лет  неведения друг о друге  дорого обошлась ей, да и виделись они всего несколько раз, а на Лубянке ей грозили  всеми возможными карами, если она не расскажет всю правду о Зингерове. Наверное, еще долго потом молодая женщина, она была моложе отца лет на десять,    вздрагивала по ночам, боясь резкого, нахального  звонка и страшной черной машины у подъезда.

          --------------------ххххххххх------------------------

      Наши предки, жившие этак лет сто назад, подготовленные романами Жюль Верна, наверное,  не очень удивились, узнав, что накануне 21 века попасть из Москвы в Петербург можно всего за час. Но, как бы   они поразились  скажи им, что при таких достижениях техники жителю первопрестольной приходиться в среднем тратить столько же времени, если не больше, чтобы по утрам добраться до своего присутственного места на службе.  Парадокс!  Сжимая до минимума  время перемещения из одной удаленной точки земли до другой, мы до безумия растягиваем наши города и сокращаем собственную жизнь транспортными мытарствами, которые неизменно отравляют  существование жителей  больших городов нашей распахнутой на полмира страны.
     Распятый  между мускулистой, мокрой от пота спиной спортивного молодца в белой рубахе и пышной грудью толстухи, сопевшей мне в ухо, я уныло размышлял об этой несуразности современной жизни, пока наш сорок девятый, покряхтывая своим длинным двухчленистым  телом, вез меня к дому. Наконец, среди родных пятиэтажек я с еще несколькими распаренными счастливчиками выбрался из душного троллейбусного нутра  и вздохнул полной грудью. Хотя часовая стрелка настенных часов на здании местной трикотажной фабрики уже зацепилась за цифру шесть, когда троллейбус  еще только  сворачивал на наш Севастопольский, дневной зной, казалось, и не думал спадать, и зелень деревьев нашей малоприметной улицы выглядела пыльной и  отяжелевшей. Раньше, лет 8-10 назад, в летнее время у жителей наших домов, покидающих  столь же набитые троллейбусы и автобусы, возникало ощущение исхода из душной столицы  в окружающие поля и луга: пахло свежескошенной травой, исходил цветочным ароматом  огромный овраг, подступающий к самой дороге. Но давно уже запах травы перебивается вонью транспорта, да и траву, по-моему, перестали косить, а овраг застроили жилыми домами.
      Еще только вставляя ключ в замочную скважину по напряженной тишине за дверью – обычно верещит телевизор или радио, я понял: что-то случилось, а испуганное заплаканное лицо Любушки подтвердило мое предположение. На вопрос, что с ней, она зарыдала в голос, а затем, взяв меня руку, потащила на кухню и в качестве объяснения ткнула рукой в направлении окна. Стекло правой рамы прочерчивала зигзагообразная трещина.  Когда она затем ткнула рукой в сторону левой стены, я все понял. Трещина означала наше очередное поражение в голубиной войне, которая началась давно, еще при жизни мамы, а главным стратегом и аналитиком вражеской военной силы был наш сосед,  некий Виктор Федорович Приходько, а вся вражеская армия состояла из него и его супруги. Когда сей достойный защитник Родины занял маленькую двухкомнатную квартиру этажом ниже в нашем доме,  не помню, наверное, тогда же, когда все остальные  соседи – во время великого переселения коренных москвичей на окраины столицы.
      Городской птицей моего послевоенного детства были воробьи - вездесущие серо-коричневые птахи, щебечущие ватаги которых оживляли все московские дворы. Голубей мы, московская ребятня, в основном,  видели в  трофейных фильмах - острокрылые стаи  вдруг вспархивали где-нибудь около фонтана в Риме, на площадях Вены или они деловито сновали у самых ног кого-нибудь добротно одетого господина.  Став  почти узаконенным символом мира, они в изобилии появились на наших площадях особенно после московского фестиваля, а затем расселились по крышам домов и подоконникам столицы. На моей памяти в нашем зеленом Зюзинском мирке их особенно много расплодилось где-то в середине 70-х годов.  Трепетно любящая всякую живность мама поначалу  устраивала им целые пиршества у нашего кухонного окна.
Занятый своими делами и проблемами, я не обратил бы внимание на тот факт, что с некоторых пор мама стала подкармливать своих воркующих питомцев лишь в ранние часы, пока не остановил меня на лестнице высокий, полный человек. Тоном,  не допускающим возражений,  он попросил-потребовал воздействовать «на Вашу мать», чтобы не приваживала птиц и что голубь – птица грязная и разносчица  инфекций. Возникнув таким образом однажды, он, наверное, так и остался бы карикатурной тенью в моей памяти, если бы меня не поразило отвердевшее лицо моей кроткой мамы, когда я рассказал  об этом эпизоде
     - Препротивный тип, он извел меня своими дурацкими замечаниями, - в сердцах сказала она, - я и так подкармливаю теперь лишь  голубя с одной ногой и его голубку, а он кричит на весь двор, что я выжила из ума, а, встречая на лестнице, шипит, что я не в собственном поместье и должна считаться с другими жильцами.
     Правда, до смерти отчима практически ничего не изменилось - мама по утрам кормила своего одноного инвалида, не вызывая, кроме явной неприязни, никаких реальных действий со стороны соседа, но, остро чувствуя материнское восприятие окружающего мира и людей, я уже выделял  высокую фигуру Виктора Федоровича,  отвесно прямую сзади и вспученную огромным животом спереди. Открытые военные действия начались сразу после смерти отчима – чуть ли не через неделю  после его похорон Приходько, будучи председателем нашего жэковского общества ветеранов войны, отобрал у мамы удостоверение мужа и лишил ее праздничных заказов.
    - Не мог подождать до конца года,  осталось-то всего ничего – полтора месяца и на сорок дней ничего теперь взять нельзя. Что за человек? – сокрушалась она   
     После ее ухода в мир теней, у меня сохранилось неприязненное любопытство к этому человеку. Я почти всегда безотчетно провожал  глазами объемную фигуру,  когда наш сосед шествовал  между нашими пятиэтажками,  с достоинством неся свое огромное пузо и  подчиняясь как бы неслышной команде: «раз-два, раз-два»,  лишь слегка склоняя голову на почтительные приветствия дворовых старушек, для которых он олицетворял местную власть.
      С появлением в моей квартире Любаши на нашем подоконнике опять возобновилось голубиное воркование и бульканье и опять сосед гневно отворачивался, встречая меня на лестнице, и громогласно, чтобы слышал весь дом, выговаривал «этой безмозглой дурочке-проститутке», которая и так панически боялась Приходько и его рыжеволосую супругу. На следующей день после очередной нотации, Любаша старалась не задерживаться на кухне, не поворачивать голову на требовательный стук птичьих клювов в стекло, но сердце ее не выдерживало и сначала украдкой, а потом,  забыв о неприятностях, она щедро сыпала хлебные крошки своим подопечным. Глядя на нее в такие минуты, я просто физически начинал ощущать благостность в определенных ситуациях слабость ума, легко выпускающего из объятий памяти все неприятное и злое, способное здоровому человеку причинить длительную боль.
      Постепенно взаимоотношения между двумя нашими квартирами приняли характер балаганного действа, когда  вражеские стороны решают споры, обстреливая друг друга гнилыми овощами. Владимир Федорович раздобыл где-то длинную жердь,  и, когда Любашины питомцы только садились на наш подоконник, он этаким чёртом выскочив на балкон, оглушительно щелкал своим длинным оружием по стене дома, отгоняя голубей не только от нашей, но и противоположной  пятиэтажки: «хлоп,..хлоп»,  и довольный  произведенным эффектом и, отпустив пару нелестных эпитетов по поводу «вшивого интеллигента  и его сумасшедшей сожительницы», скрывался в глубине  квартиры.
       Я думаю,  его ставшая патологической  неприязнь к птицам на данный момент объяснялась еще и неприятием  нашего союза с Любашей - неясность  отношений, по-видимому, сильно раздражала окружающих. Люди, воспринимающие мир слишком конкретно и более всего почитающие тот порядок вещей, в котором они выросли и к которому привыкли, могут доходить до звериного ожесточения, когда случается нечто, выпадающее или нарушающее этот порядок. Этим летом, может быть, из-за моей вялой реакции на  его действия, а, может быть, и от безделья - вздорных людей оно часто толкает на злые поступки - в поведении нашего соседа появилась еще большая агрессивность и в ход пошло метательное оружие.
      С месяц назад, задержавшись как-то дома в неурочное время за очередным переводом, я вдруг увидел какой-то круглый предмет, стремительно летящий мимо нашего окна в сторону балкона, а затем услышал хлюпающий звук от падении его на землю. Я не успел по-настоящему изумиться, когда увидел второй такой же предмет, летящий в том же направлении. Выскочив на балкон,  на балконе этажом ниже я обнаружил Виктор Федоровича в его любимой яркой майке, готовящегося к нанесению третьего сокрушительного удара. По-видимому, он никак не ожидал моего появления, считая, что я спокойно тружусь где-то вдали от дома.  Я сам был настолько изумлен ситуацией, что даже не смог насладиться растерянностью Приходько. С минуту мы,  как два дурака, глазели друг на друга, затем он резко повернулся и исчез в недрах квартиры. Расспросив испуганную Любашу, я узнал, что  уже не первый раз  в нашу сторону летит  гнилая картошка. Это было настолько по-идиотски, что я испытал истинную неловкость, встретившись с соседом через пару дней  у подъезда и, как провинившаяся институтка, прошествовал мимо, опустив глаза.
      Сегодня по жестам плачущей Любушки я понял, что был очередной обстрел, который и увенчался победой,  может быть и не желанный, чтобы она была столь разрушительна. Еще я понял, что  этому надо положить конец.  Разозленный и подбадриваемый   слезами моей малышки, я прямо-таки скатился этажом ниже и впился во вражеский звонок. За дверью была тишина, но, как только я отпустил палец, дверь неохотно приоткрылась, и передо мной возник  Виктор Федорович в неизменной майке; где-то сбоку отсвечивала крашеная голова его супруги.
      По-видимому,  что-то устрашающее было в моей позе потому, что сосед вдруг попятился и тогда я решительно переступил вражеский порог, тесня его в вглубь квартиры;  так в молчании, он, отступая, а я, наступая, мы пересекли комнату и он, прижатый мной, тяжело плюхнулся на диван, но тут спохватилась его жена
     - Твоя сумасшедшая б….. голубиным г….. испачкала мне все белье. Идиотка несчастная приваживает этих проклятых птиц, кому понравиться их дерьмо с балкона счищать, - кричала она
      Еще не остывший от троллейбусной давки, разозленный до испарины идиотством всей этой истории, я притянул к себе изумленного соседа за трещавшую майку:
      - Если еще раз, - грозно начал я, но в это время с неожиданной силой для ее пухленького тела  его супруга так толкнула меня в бок, что я, отодрав кусок злополучной майки, вынужден был, чтобы не свалиться, уцепится за спинку дивана. Выпрямившись, я вдруг встретился взглядом с растрепанным типом с перекошенной красной физиономией и не сразу понял, что это я сам, отраженный в зеркале, висевшем на стене. Тут только до меня дошел  дурацкий комизм ситуации. Позорно бросив поле боя, я развернулся и пулей выскочил на лестницу и здесь меня просто скрутил от беззвучного,  истеричного хохота. Цепляясь за перила, я пополз вниз, чтобы отдышаться, а из проема  двери уже высунулись голова изумленного Приходько и его супруги. Женщины всегда первыми приходят в себя:
      - Он такой же сумасшедший, как его любовница; надо обратиться в психбольницу, а то они тут чёрт знает,  что наделают, - орала она
       В общем,  я позорно бежал, и еще минут двадцать ходил, курил и давился от хохота. Когда я через полчаса возвращался к себе в квартиру, за вражеской дверью стояла гробовая тишина;  Любаша бросилась ко мне со словами:
       - Ты им показал, ты им сказал?
Она верит  каждому моему слову, и успокоить ее мне ничего не стоило, красочно описав свое героическое поведение этажом ниже.  После освежающего душа, когда я умиротворенный  наслаждался на нашем балконе наступившей прохладой, позвонил Славин и сказал, что сейчас приедет и мы удостоимся счастья лицезреть его творение.
       Он явился помытый и торжественный; по-моему, были выстираны даже его многострадальные джинсы - во всяком случае, они явно стали более светлыми - и притащил двенадцать банок  пива.  Любаша хотела нас сразу усадить за стол, но Виктор отрицательно замотал головой:
       - Сначала вернисаж, - заявил он.
       Свою картину он закончил недели две назад, но нам было запрещено смотреть и она, завешенная старой скатертью, стояла в углу, отсеченная от остального пространства комнаты символической ниткой. Мы с Любашей послушно подчинились запрету и не делали никаких попыток увидеть творение  мастера раньше назначенного срока.
       Предварительно Виктор выставил нас на кухню; что-то передвигал, недовольно ворчал, шелестел оконными занавесками и, наконец, велев нам закрыть глаза, вел нас за руку в комнату и усадил на стулья. Мы послушно выполнили все его указаниям: я – потому,  что хотел усилить впечатление, а Любушка – она всегда подчинялась ему безропотно. Наконец, нервно вздохнув, Славин скомандовал:
       - Можете открыть глаза.
       Холста не было;  было такое впечатление, будто, открылось перед нами окно в другой параллельный мир, одновременно близкий и далекий, как летнее московское небо. Там почти в такой же, как за нашим балконом розовато-желто-голубой прозрачности сидела или стояла, прислонившись к чему-то темному за ее спиной, молодая прелестная женщина. По цветовой гамме, позе картина  повторяла портрет Лопухиной Боровиковского, но это было лишь первое впечатление, которое тут же пропадало. Женская фигура было развернута к зрителю сильнее,  глаза были чуть опущены к долу и смотрели куда-то  вниз.  По-видимому, намучившись с Любушкой, Виктор решил приспустить, затенить веками странные очи моей маленькой хозяйки,  но удивительно дело, это нисколько не снижало производимого впечатления. Да и других отличий было много. У сидящей на полотне не было той девичьей прозрачности, нетронутости кожи, тех легчайших  переходов полутонов, что создает впечатление - «кожа, омытая росой», как у Боровиковского. У этой на портрете переходы  бело-розовой полноватой шеи  были  более жестким, более контрастно был очерчен овал лица, но все равно возникало ощущение необыкновенной легкости, прозрачности творения Славина; картина поражала какой-то особой изысканностью схваченного художником  поворота головы, тревожащей задумчивостью позы. Пожалуй, вот, что главное – была в картине какая-то тревожащая грусть, этакая надломленность, даже тайна какая-то была,  и чем дольше ты смотрел, тем сильнее завораживался, тревожился этой тайной. Выписано было все тщательно, но с той искусной недосказанностью, что отличает произведения мастера. 
Мы с Любашей застыли, как завороженные перед холстом. Первой опомнилась она, взвизгнула и повисла от восторга  на шее Славина, а потом убежала на кухню готовить ужин.
    - Слушай, Вить, это превосходная вещь. Может быть, я не очень понимаю, но мне кажется, что есть даже легкая, приглушающая патина старины, - я подошел поближе.
     -  Как ты это сделал? Ты хочешь ее продать на Арбате?
     - Непременно на Арбате, и как неизвестное полотно Боровиковского - в салоне не пройдет. Ты ведь оценил! Мне тоже кажется, что получилось! А глаза! И Рокотовская дымка есть, хотя выписано все тщательно.
     - Зачем нужен Боровиковский, а не ты сам?
     - Непременно, Боровиковский! Нужны деньги. Понимаешь, надоело малевать березки, натюрмортики! Жизнь под горку покатилась, а я еще не создал тех двух-пяти настоящих работ, к которым  идут всю жизнь, а иногда и не успевают дойти. Понимаешь, могу не успеть! Всегда есть несколько творений, где можешь подняться на настоящую высоту. Это не всегда замечает публика, критики, но сам ты знаешь, чувствуешь, если такое вдруг случается.  Это тот пик, тот взлет, который потом,  может быть, никогда не удастся повторить. Я все-таки хочу попробовать! Прохалтурился, пропился, надо попробывать подняться над самим собой. Пришла пора! Хватит пьянствовать и тешить баб.  Хочу потянуть себя за волосы, - сидеть он не мог и, вскочив, принялся бегать по комнате, - Понимаешь, мы сейчас попали в сильнейшее энергетическое поле; в нас, россиян, сейчас входит  огромный силы энергетический импульс и, в конечном итоге, он или вознесет нас на гребень  или низвергнет в пучину окончательно. Я нутром ощущаю эту раздирающую судорогу и никакой Горбачев тут не причем. Пусть эта волна многих покалечит в погоне за призрачным миражом наживы, комфорта, бытового благополучия, зато среди другой половины, конечно, более малочисленной,  должен родиться порыв и вдохновение. Нет, нет! - замахал он руками, видя, что я хочу возразить, - время кухонных споров кончилось, все выплескивается на улицу, пласты начинают сдвигаться.  Этот год, ну, в крайнем случае, следующий 91 станет поворотным  для нас.
     - Поворотным, только куда? Ты - художник, воспринимаешь больше  внешнюю, живописную сторону  событий. Тебе мерещатся полотна эпических подвигов, реющие стяги, пламенные ораторы, распахнутость и разлет человеческих душ. Наверное, будет и такое. Только я уверен, что без истинного очищения никуда в светлое и высокое мы не пройдем и даже плохенького благополучия в рамках всей страны не получим. Потом мне кажется - для русского человека, даже такого, как он есть сегодня, неожиданно свалившейся  капиталистический рай в его первобытном, как у нас говорят, состоянии, с его единственным кумиром – наживой, может оказаться более смертоносным, чем вся эта социалистически-коммунистическая мракобесия, в которой он вырос, с ее лживыми, но такими подкупающими лозунгами насчет Ленинских кухарок – кадило бальзама на тщеславие  советской голытьбы. Примеряющая всеобщая уравниловка, хотя бы на бумаге.
    - В тебе уживается две, казалось бы, несовместимые черты: скептицизм и доброта, хотя, может быть, именно это сочетание делает тебя тем, кто ты есть. Странный романтик, отгороженный от мира своими переводами, отторгнувший  нормальных,  делаю акцент,  современных женщин и приютивший от жалости или по какой-то непонятный, загадочной сути твоей души,  эту несчастную,- он кивнул в сторону второй комнаты, куда уже ушла спать Любаша. - Еще тебя трудно  в чем-либо переубедить. Я знаю эту особенность славянина, - Виктор почему-то рассердился,  - неприятие чужих доводов и суждений. Он должен сам все передумать и перечувствовать, а,  придя к какому-нибудь новому для себя откровению, загоревшись новой идеей, он не может просто так, быстро отказаться от нее, каких бы убедительных доводов ему не приводили. В тоже время случись нечто конкретное, наглядно демонстрирующее  абсурдность его  убеждений, он откажется от них мгновенно и, белее того, только что любимая идея сделается ему ненавистной.
     Проговорили мы с ним в эту ночь до пяти часов утра, и когда налился золотистой желтизной летний, жаркий день и пошли первые троллейбусы,  он ушел в июльское утро, унося в сумке свой шедевр, аккуратно завернутый в тряпку.

                Глава 2               

     Ощущение тайного сопровождения возникло, как только я отошел от троллейбусной остановки. Сегодня был такой же, как все последние дни,  не по-московски жгуче знойный день, с ослепительным солнечным буйством на совершенно безоблачном небе. Пышная листва, не потерявшая весеннюю яркость из-за дождей, обильных в начале июня, еще более усиливала южное впечатление. Даже сейчас почти в одиннадцать часов  дневной свет никак не хотел уступать место ночной синеве на   истомленном дневным зноем небе. Я очень люблю такие, не частые для Москвы летные вечера, хранящие дневное тепло, со светлым высоким небом над головой. Они в любом возрасте вытягивали меня на улицу, заставляли в  юности  кружить и кружить всю ночь напролет по  московским переулкам.
     В троллейбус я не сел, хотя мы почти одновременно с ним подошли к остановке  у метро и  он, полупустой, продуваемый ветром, деловито покатил дальше, а я пешком зашагал вслед за ним.  Шел  у самых домов, отгороженных пышно разросшимися деревьями от машин, проносящихся по шоссе.
     Казалось, сегодня день был как всегда, с обычным набором мелких неприятностей и радостей, но почему-то каждая мелочь, каждая деталь сегодняшних событий  четко впечатались  мне в мозг. Взять хотя бы  утреннюю сцена, вконец расстроившую нашу добрейшую Ираиду Ивановну.
    Поднявшись к себе на  шестой этаж и взявшись за ручку двери, я услышал свою фамилию, произнесенную с таким  ожесточением, что невольно застыл при входе

                (продолжение следует)               (из книги "Время пощечин)