Однажды, после полудня

Красавец-дирижабль стоял на изящно выгнутых посадочных опорах, словно неведомое насекомое. Казалось, сделай неосторожное движение и оно, сорвавшись с места, вмиг унесется ввысь и растворится в синеве неба. Федорыч невольно залюбовался плавными обводами летательного аппарата, воплотившего в себе самые последние достижения технического прогресса и результаты наиболее удачных инженерных находок.
В пассажирском отсеке гондолы разместились 10 небольших, но уютных двухместных каюток и два санузла. Над каютами находилась кают-компания имевшая все необходимое для хранения запаса продовольствия, приготовления пищи, приема пищи и для просто посиделок. По периметру кают-компании имелись раздвижные окна, которые в зависимости от необходимости позволяли изолировать это помещение от происходящего за бортом или превратить его в подобие террасы. На третьем уровне была мотогондола, несущая на своих бортах закрепленные на пилонах винтомоторные установки и напичканная электроникой, позволяющей управлять всем этим хозяйством. Все это располагалось под сигарообразной емкостью изготовленной из композиционного материала, обладающего неслыханными эластичностью и прочностью при «копеечной» удельной плотности. Внутри этой «сигары» вдоль ее оси было расположено множество шпангоутов, представляющих собой полую торообразную конструкцию, или, проще говоря, шланг замкнутый в кольцо. При нагнетании внутрь этих шпангоутов забортного воздуха они могли растягиваться, диаметр кольцеобразного шпангоута при этом мог увеличиваться во много раз. Это приводило к увеличению объема «сигары», и, если при этом притока воздуха или иного газа внутрь либо просто не допускалось, либо в добавок включались еще и откачивающие насосы, то плотность заполняющего «сигару» газа, если он там еще оставался, снижалась, что, в полном соответствии с законом Архимеда, приводило к возникновению выталкивающей силы, перемещающей аппарат ближе к поверхности пятого океана.
Даже теперь, когда все это можно было потрогать руками, Федорычу не верилось, что ему это не снится. Вспомнилось, как не так давно, в каминной, кто-то, вспомнив про сборник фантастических рассказов «Этногенез», шутливо предложил тоже сочинить что-нибудь коллективными усилиями под общим названием, например, «Приснится же такое», а на гонорар отчебучить нечто приятное, оставляющее в памяти неизгладимы след. Поначалу дела шли, как говорится, ни шатко ни валко, но постепенно активность соисполнителей повышалась и, те, кто в начале ограничивался предложением одного абзаца, выдавал уже не менее главы.
Наташе, которая занялась, кроме сочинительства, еще и редактированием, досталось по полной. Главным доставалой конечно же был Федорыч. Ни одного текста отправленного Наташе на мыло не вошло в окончательный вариант в своем первозданном виде. Как правило, спустя дня два-три после отправки текста, Наташа получала письмо, в котором, как в классическом школьном сочинении, выделялись три части. Первая часть – вступление выглядела примерно так: «Наташенька! Ты прости меня ради Бога». Вторая – основная часть – так: «Понимаешь, мне кажется, что вот тот абзац, начинающийся словами «…(следовали слова из абзаца)…» будет лучше выглядеть вот в таком виде… Далее шел новый вариант текста». И, наконец, третья часть – заключение, она очень смахивала на первую по своей сути, только набор слов был несколько иной: «Наташ, извини меня за мою безалаберность. Я постараюсь, чтобы такое не повторялось. Еще раз извини!»
Естественно, Наташа извиняла, писала, чтобы он не расстраивался и, щадя его самолюбие, красиво называла его безалаберность проявлениями перфекционизма, а отправив ответное письмо, брала полученный текст и с чашечкой кофе, призванной смягчить эффект, оказываемый «проявлениями перфекционизма» на окружающих, изредка поднимая глаза туда, где за потолком находилось небо, вставляла пропущенные знаки препинания, делала из одного супердлинного предложения два, а то и три удобочитаемых и превращала в конце концов набор слов в гладко текущее повествование. Федорыч не обманывал Наташу, он старался, но победа чаще улыбалась «проявлениям перфекционизма».
Когда работа над первым сезоном «Приснится же такое» была завершена, Наташа разослала рукопись в несколько издательств, а месяц назад издатель, которому приглянулся проект, согласился издать и второй сезон. Было много предложений по поводу вложения гонорара. В конце концов сошлись на том, что покупку яхты и кругосветное путешествие осуществят в другой раз, а пока поплавают над землей на дирижабле.
Саныч взялся разработать маршрут с заходом во все населенные пункты, в которых проживали посетители каминного зала. Федорыч теперь доставал его и на столько в этом преуспел, что все прокурорские и прочие проверки, сводившие Саныча с ума по месту его работы, стали казаться ему пустяками.
Вернувшись с аэродрома, где парковался их дирижабль, Федорыч присел отдохнуть в кресло, стоящее во дворе в тени абрикоса, и уже прикрыл глаза, собираясь вздремнуть, как вдруг увидел человека, вошедшего к нему во двор. Присмотревшись, он потряс головой, не веря своим глазам, в приближающемся человеке он узнал Саныча.
- Саныч! Ты? Ты как здесь?
Саныч заключил его в объятья и, щекоча усами ухо, что-то промурлыкал, а потом, отстранившись, отвесил по лбу хозяина двора звонкий, как по спелому арбузу, щелбан.
От неожиданности Федорыч зажмурился и с нескрываемым удивлением хотел сказать «Саныч! Ты меня удивляешь!». Для того чтобы удивление было более выразительным требовалось как можно шире раскрыть глаза, что Федорыч и проделал…
Над головой на легком ветерке трепетали листочки абрикоса, среди которых притаились несколько крупных плодов, незамеченных при сборе урожая. Белоснежный кот Филька гонял один такой плод по двору довольный тем, что не реагирующий на его мурлыканье хозяин все-таки проснулся и теперь вполне возможно даст ему чего-нибудь вкусненького. А Федорыч, почесывая лоб, размышлял: «Отчего у других после падения на них фруктов в голове появляются умные мысли, типа закона всемирного тяготения, а тут хрень какая-то лезет в башку типа материалов с немыслимой эластичностью».