Эксперимент

Привет, неизвестный мне читатель. Прежде чем я начну свою историю, спрошу у тебя: часто ли ты бывал в своей жизни в научно-исследовательских институтах? Причем не в бывших советских НИИ, ныне выживающих за счет сдачи помещений на первых этажах дешевым супермаркетам, а в настоящих, где научная жизнь не останавливалась даже тогда, когда одни правители с улыбками на лицах подписывали смертный приговор одному государству? То, что я расскажу, случилось в одном из таких НИИ, куда я заглядывал по приглашению своего друга. Сам я, не являясь научным работником даже в своей родной филологии, вряд ли бы смог пройти через толстые и тяжелые двери корпуса физических экспериментов. Как я выяснил позднее, двери были из свинца, как и пространство между стен, чтобы радиация в случае какого-нибудь неудачного эксперимента не вылетела наружу и не превратила академгородок во вторую Припять (или вторую префектуру Фукусима, кому как удобнее).

Мой друг, имени которого я не назову, дабы не навлечь на себя гнев спецслужб, работал над одним архиважным, архисекретным, архиопасным и архимногочемеще проектом. Несмотря на то, что наши студенческие дорожки разошлись еще на выборе университета, мы продолжали тесно общаться, иногда попеременно скучая в разговорах - я отключал разум, когда он начинал рассказывать о возможной сверхпроводимости металлов, а он делал лицо из разряда "я устал от этой жизни", стоило мне читать лекцию об об упадке постмодернизма. Тем не менее, была одна тема, которая интересовала нас обоих с точки зрения совершенно разных наук.

Речь шла о бессмертии. Меня, как литературоведа, интересовало бессмертие автора в произведении и бессмертие в языке, его, как ученого, изучающего квантовую физику, привлекало бессмертие в создании такой ситуации, когда суперпозиция всегда оставалась неизменной - этакий кот Шредингера, который каждый раз при открытии коробки обнаруживался бы живым.

Безусловно, мы понимали, что бессмертие, выданное человеку, развратило бы его и привело существование нашего вида к катастрофе в любой из областей жизни, что выглядело несколько иронично. В бессмертии мы видели некую цель, к которой подсознательно шел человек, сам не понимая зачем; мы говорили об этом часами, иногда рисовали какие-то малопонятные даже нам самим схемы, спорили до хрипоты о принципах работы человеческого сознания и подсознания (в таких спорах я был на коне), и о квантовых трубках и закономерностях (тут уже конь бил мне копытом по голове и убегал, скрываясь в зарослях ржи).

Как-то раз мы опять заговорили о нашей любимой теме. Я рассказывал другу о восточных взглядах на жизнь и то, что будет после нее. В основном мои суждения опирались на опусы Виктора Пелевина, так как сам я из восточной философии читал лишь "Дао Дэ Дзин", и то очень давно. Выслушав отрывок из "Диалектики..." он задал мне вопрос:

- Почему Пелевин так акцентирует внимание на моменте смерти?
- Очевидно, он считает, что только в этот момент человек познает смысл своей жизни, и попросту не успевает его рассказать другим. Потому мы и задаемся этими вечными вопросами.
- Ну хорошо, - после паузы произнес друг. - А как ты думаешь, что переживает человек в миг смерти? Успевает ли он осознать хотя, что это он, прежде чем его сознание растворится во Вселенной без следа, или отправится к апостолам, или попадет в Вальгаллу, или переродится в крокодила, ну или какие там еще варианты?

Меня задела фраза про растворение в небытии на веки вечные, мне показалось, что он провоцирует меня, чтобы потом опять поднять на смех с идеей творческого бессмертия, но я удержался и сдержанно ответил:

- Поскольку такой момент можно осознать только эмпирически, мы не можем знать точно.
- А откуда мы знаем, что смерть существует? - спросил он меня.
Я растерялся от неожиданности вопроса.
- Мы судим по внешним наблюдениям, - продолжил он, сделав вид, будто вопрос был риторическим, - вокруг нас постоянно все умирает и увядает. Даже мы сами вроде как стареем - кожа покрывается морщинами, силы постепенно покидают и нас и все прочее. Но не пережив момент смерти на своей шкуре, мы не можем говорить о том, что смерть действительно существует.
- Интересная точка зрения, и критерий Поппера даже проходит. Но мне все-таки кажется, что жизнь конечна, и для меня в том числе, - ответил я, подумав над его словами.
- Ну и ладно, - непривычно легко смирился мой друг. - Выпьем чаю?

Этим он давал понять, что больше развивать эту тему на сегодня он не намерен.

Спустя пару месяцев наши встречи стали проходить заметно реже - в НИИ начался новый секретный проект, в наши редкие встречи друг намекал, что в деле замешаны даже военные и какие-то важные чиновники, что это дело всечеловеческой важности. Я, понимая его озабоченность, не расспрашивал. Тему бессмертия мы тоже обходили стороной, а даже если я и заводил пластинку, он молча закидывал чайный пакетик в кружку и шел к бойлеру (от чайника я отказался несколько лет назад).

День шел за днем, я барахтался в офисе, встречи с другом превратились в редкие телефонные звонки, как вдруг поздним ноябрьским вечером все изменилось. Я шел по параллельной центральной улице, пряча от холода руки в карманах и стремясь засунуть как можно большую часть своего лица в шарф, обмотанный вокруг шеи, что было достаточно сложно сделать, не прибегая к ловкости рук. Уличный фонарь, освещавший вход в мой подъезд, горел желтым светом, разрывающим границы позднеосенней темноты конусом оранжевого цвета. В месте, откуда должна была выходить высота конуса, стоял человек, тщательно скрывавший свою внешность, однако я узнал своего друга по его дурацкой мелированной челке, чуть ли не светящейся в темноте под капюшоном. Не знаю, как относились к этой особенности внешности в НИИ, но я не раз говорил ему, что такая челка в 2017-м году - полный бред.

- Привет, - поздоровался я с ним и уже был готов протянуть руку, но тот ответил лишь кивком головы, а затем прошептал:
- Заходи в дом, быстро, делай вид, будто меня не знаешь.

Я хотел ответить ему, что человек, стоящий под фонарем явно не один час (было заметно, что он дрожит от холода), а затем забежавший в подъезд сразу же за первым незнакомцем явно привлечет внимание и даже инспектор Лестрейд смог сложить бы два и два и прийти к правильному умозаключению, но удержался и просто зашел в подъезд. До самой квартиры мы дошли молча, да и вообще заговорил мой друг только тогда, когда снял свою горе-маскировку и упал в кресло рядом со столиком, где уже стояла налитая им самим дымящаяся кружка чая.

- Я к тебе с очень важным делом, - произнес он между хлюпающими глотками чая.
Я наклонился вперед, готовый выслушать его.
- Сейчас я нарушаю государственную тайну, но у меня нет иного выхода. Помнишь наши разговоры о бессмертии? – я кивнул, он хлебнул чая, поморщился, так как чай заварился слишком крепко, и продолжил.
- Как оказалось, не мы одни думаем об этом, но одни мы размышляем о неограниченном сроке жизни в правильном направлении. Последние месяцы мы провели под пристальным надзором военных, им в голову уперлась мысль сделать бессмертного солдата, как они говорят. Впрочем, и ежу понятно, что простому человеку они бессмертие не выдадут ни при каких условиях, так что все это затеяно ради одного человека, сам понимаешь кого. Не знаю, в курсе ли он сам, так как даже сами военные маскируют этот проект от других военных.

Несколькими мощными глотками он допил чай.

- Они согласны с моей точкой зрения, что бессмертия следует добиваться через управление квантовыми связями. В теории, это позволит организму бесконечно восстанавливаться независимо от внешних воздействий. Ни одна молекула не вылетит из организма, ни одна клетка не мутирует и не превратится в раковую опухоль. Ты понимаешь меня?

Я утвердительно кивнул. Мой друг всегда умел разъяснять такие теории так, будто они и рождались у меня самого в голове.

- Мы проводили эксперименты на животных. Бесчисленные эксперименты, в день по 30-40 испытаний. Мы прогнали их через специально созданное устройство, которое должно было фиксировать квантовые связи. И почти все безуспешно, кроме двух. Две крысы смогли каким-то образом, в разное время, в разных условиях.
- Как вы проверили?
- Мы били их кирзовыми сапогами, затем бросали сверху на них пудовые гири, даже сжечь пытались. Они визжали от боли, но с организмом ничего не случилось.

Я молчал. Случившееся поразило меня до глубины души, я и представить себе не мог, что проблема бессмертия может быть решена в наше время.

- Что ты хочешь от меня? – наконец, набрался я решимости и спросил. Собственный голос показался мне далеким и чужим.
- Завтра они собираются провести эксперимент на человеке. Если быть точнее, то на мне. Я вызвался добровольцем, поскольку только мне нечего терять – ни семьи, ни детей, да и непосредственный интерес в результате. Мне нужен сторонний наблюдатель, то есть ты.
- Ты с ума сошел? Они же будут проверять тебя сразу после выхода из этого поля!
- Да, но что поделать. Считай меня безумным ученым. Поверь, у этого есть свои причины, которые ты узнаешь позже, я обещаю.

Потрясение для меня следовало за потрясением. Я сидел в шоке, пока он разъяснял, что под присмотром пяти других физиков оставил все свои научные познания в письменном виде – каждый из них перепроверял его работу на предмет фокусов вроде тех, что проворачивал Да Винчи со своими чертежами, намеренно вносившим в них ошибки. В случае отсутствия добровольца, утверждал он, проверять будут всех. Впрочем, он заявил, что в любом случае пошел бы.

- Как я попаду туда наблюдателем? – с трудом оторвав язык от присохшего неба я задал наименее важный вопрос.
- На днях к нам зачислили нового стажера, пока что смотрит и учится, что да как. Гостайну он уже подписал, но начальник нашей охраны его еще не видел. Вчера стажер приболел, поэтому если что, откликайся на его имя. Пропуск для тебя я сделал еще давно, на всякий случай.

В тот момент план казался продуманным, хотя все остальное для меня было как в тумане. Я согласился и принял пропуск из рук друга. Он сказал мне быть в 9 утра на проходной, попрощался, обнял меня, хлопнув ладонью по спине, и ушел через пожарный выход. Как только его тень исчезла с улицы, я побежал в туалет, где меня меня рвало минут пять. Это было ужасно, разум и тело одновременно отвергали все, что в него попадало. Я не помню, как я заснул, и что мне снилось, но прекрасно запомнил момент, когда я бросал будильник в окно с криком «Чертов ход времени!».

Я не опоздал, даже пришел чуть раньше. НИИ находился на востоке города. Это был целый комплекс многоэтажных зданий, построенных в советском плановом стиле – минимум стиля и вкуса, максимум мрачности и давления на личность. Возле дверей корпуса, куда мне и нужно было пройти, стояло несколько человек, среди которых и был мой друг. Он был бледен, видимо, не только мне было нехорошо вчера вечером.
Наконец, нас позвали внутрь. На месте проходной, где раньше сидели бабушки с ведрами и швабрами, расположился целый блокпост. Военные без опознавательных знаков пристально смотрели сначала на нас, затем на пропуска, и разрешали заходить только по одному. Дошла очередь до меня. Сухопарый усатый мужчина всматривался в пропуск.

- Я тебя раньше не видел, хотя в списках ты есть, - произнес он голосом, неожиданно гулко прозвучавшим в холодном полупустом фойе.
- Он новенький, - ответил за меня друг, вытаскивая из предварительно обысканного портфеля приказ о моем приеме на работу (естественно, не совсем моем). Глава охраны принял бумажку, прочитал ее два раза, пошевелил усами намного большее число раз, и сказал:
- Я не могу пустить вас прямо в комнату испытаний. Вы будете сидеть с моим подчиненным в комнате видеонаблюдения.

По лицу моего друга было заметно, что это его устраивает, потому я не стал спорить. Нас всех вместе повели по длинным коридорам корпуса. Мы поднимались и спускались по бесчисленным лестницам, проходили через неприметные каморки и огромные амфитеатры. Возможно, я гиперболизировал от волнения и шли мы всего минуту, но в моей памяти все сохранилось именно так.

Дойдя до огромной свинцовой двери в конце одного из коридоров начальник охраны жестом показал другому военному какой-то знак. Он ответил другим непонятным знаком, мягко взял меня под руку и повел в узкий проход справа. Там мы еще пропутешествовали бог знает сколько времени, но наконец, зашли в комнату, больше всего похожую на комментаторскую позицию на современном стадионе – из окна открывался прекрасный вид на камеру испытаний. Звук оттуда к нам мог проникать только через небольшие колонки под потолком.

Внутри уже все было готово. Сотрудники возле оборудования надели защитные костюмы, как и военные. Испытательная камера была прозрачной, в центре ее стоял мой друг. Десятки труб и проводов формировали над ним и под ним какое-то устройство, которое, видимо, и производило закрепление квантовой позиции. Внешне друг не выказывал никакого волнения.

Научный руководитель ученого начал зачитывать вслух выдержку из журнала исследования. Я опять почувствовал себя плохо, поэтому пропустил не особо важную информацию о номере эксперимента и его цели – я и так уже все знал. Военный, конвоировавший меня, сидел в кресле и неотрывно следил за руководителем – до меня ему не было никакого дела, но уходить я не хотел, да и не мог чисто физически.

После протокольных чтений профессор подал знак помощнику, который переключил несколько тумблеров на старой, ещё советской, консоли. Раздался тихий гул, оптоволоконные трубки возле ног друга засияли и замерцали, подобно гирлянде. Насколько я понял из разговоров и объяснений друга, в НИИ было создано устройство, разгоняющее фотоны выше скорости света (формально они оставались видимыми, но с задержкой относительно реального своего местоположения), эти фотоны как-то по-особому взаимодействовали… И дальше я уже ничего не понимал, и вряд ли пойму. «Не очень-то и надо», - прошептал я самому себе.

Гудение все нарастало, мигание проводов ускорилось и превратилось в цветомузыку. Начальник повернул ключ в консоли, и произошло следующее. Сначала я ощутил разумом невероятную вспышку света, как бы обошедшую мои глаза (иначе бы я ослеп), затем я ощутил ее глазами, а потом гул и мигание прекратились. Друг стоял все так же в центре камеры, ничуть не изменившись внешне. Начальник охраны показал жестом профессору, чтобы тот открыл камеру.

- Пока не закончим измерения, нельзя.
Военный не стал спорить. Ученые изучали данные несколько минут, после чего один из сотрудников НИИ подошел к профессору и негромко сказал:
- Все чисто. Можно открывать, - и тут же отвернулся к стене, не желая видеть развязки.

Я бы тоже хотел отвернуться, но был как будто парализован. Дверь камеры медленно открылась, в нее столь же медленно вошел начальник охраны. Надел сплошную прозрачную маску, что-то спросил у друга. Друг кивнул. Военный вытащил пистолет и выстрелил.

Звук выстрела не был оглушающим. Наоборот, он напоминал какой-то мягкий звук «бом», пришедший будто из детства. Пистолетная пуля прошла навылет, увлекая за собой содержимое черепной коробки друга. Тело неестественно отбросило назад, а белоснежные стены заляпало светлой кровью. Пол же быстро покрывался бурой, практически черной кровью. Военный выругался, снял маску, бросил ее на пол рядом с телом и вышел из камеры. Подошел к диктофону, в который профессор диктовал свои наблюдения и рявкнул: «Эксперимент провален!».

Удивительно, но никто не вскрикнул, даже я. Впрочем, я не ощущал себя, мир плыл перед глазами, стены сходились под самыми невероятными углами и потом внезапно распрямлялись, исчезали, формируя бесконечные белые пространства с одинаковым повторяющимся узором алой крови на них.

В сознание я пришел тогда, когда передо мной, лежащим на полу комнаты наблюдения, сидел начальник охраны и рассказывал про возможные последствия раскрытия государственной тайны. Ничего хорошего в этих последствиях не было.

- Я… подписывал это… - прошептал я военному.
- Эти бумаги подписывали не вы. Мы знаем, кто вы на самом деле, - сказал он и назвал мое настоящее имя. – Не переживайте, расстреливать вас мы не собираемся, слишком уж секретен проект, да и в плане эксперимента был всего один потенциальный труп, а не два. Плюс, на вашей работе о вас отозвались как о человеке, умеющем хранить тайны.

Не имело смысла что-то говорить, поэтому я покорно молчал.

- Я ознакомил вас с основными положениями. Вашу подпись мы уже скопировали с одного из документов – не было возможности ждать, пока вы придете в себя. Сейчас мы вас поднимем и увезем домой, где вколем лекарства. Вы проспите до завтра, и утром, с первым звонком нового будильника, да, про будильник мы тоже знаем, вы проснетесь и будете хранить тайну до конца своей жизни.

Не дожидаясь моего положительного ответа, со мной поступили ровно так, как и описал военный.

Военные еще примерно неделю наблюдали за мной. Примерно два раза за неделю, приходя домой, я обнаруживал легкие следы обыска. Не знаю, что им конкретно нужно было, знать я этого не хотел.

Из последствий того дня самым значительным стала пропажа интереса к чаепитиям. Я стал пить либо воду из-под крана, либо бутилированную. Ни чай, ни кофе я не готовил, так что бойлер стоял без дела.

Примерно через полгода я оказался в небольших, но неприятных долгах, так что решил продать что-нибудь из ненужного на сайтах объявлений. Выбор пал на бойлер, я знал, что смогу выручить за него много денег – он был в отличном состоянии, да еще и от известной марки, по финансовой причине с недавних пор переставшей поставлять товары в Россию. Я поставил бойлер на стол, включил лампу над ним и принялся фотографировать его с разных ракурсов. Текст объявления у меня уже был сформирован в голове. Затем я начал проверять бойлер на предмет вмятин и физических дефектов, как вдруг понял, что он слегка изменился. Этикетка, на которой были перечислены достоинства устройства была все такой же гладкой, но под ней однозначно что-то было. Я вспомнил, что в последний вечер за чаем друг сам пошел кипятить воду, пока я сидел в кресле. Сердце заколотилось. Понимая, что скорее всего в доме стоят камеры, я решил не срывать этикетку сразу, а снять ее тогда, когда поеду к потенциальному покупателю.

Так я и поступил через несколько дней, сорвав этикетку в трамвае. Под ней оказалась бумажка, на которой был записан адрес в сети i2p, чтобы никто не не мог случайно накнуться на адрес. Я наизусть запомнил путь к странице и выкинул бумажку в урну, предварительно порвав её на мелкие кусочки.

Перейти по адресу я решился на работе несколько дней спустя. Я знал, как обойти ограничения локального сервера (сисадмин в нашей компании был никакой), так что через пару минут на моем экране светилось послание от моего уже погибшего друга. Привожу его по памяти, которая до этого меня еще не подводила:

«Мой милый друг! Если ты читаешь это послание, то я не могу с тобой разговаривать, либо по причине того, что я мертв, либо потому, что все прошло успешно и теперь меня будут держать под своим надзором военные до того момента, который я не опишу тебе в дальнейшем в этом тексте. Сейчас я подробно опишу тебе те причины, по которым я рискнул на этот кошмарный для стороннего и не понимающего идеи наблюдателя (то есть того, кем ты был до прочтения этого сообщения) эксперимента.

Если ты помнишь наш последний более-менее обстоятельный разговор, я задал тебе вопрос о самом факте существования смерти. Ты ответил, что мои не самые убедительные с житейской точки зрения выводы логически верны, но недоказуемы. Я не стал спорить с тобой (чему ты удивился), прежде всего потому, что сам не был до конца уверен в своих словах. Теперь же, после всех экспериментов и той крайней точки, что мы достигли в ходе исследований, я могу расширить свою точку зрения.

Как ты наверняка помнишь из моих рассказов, эксперимент Шредингера заключался в том, что жизнь кота зависела от частицы в суперпозиции – состоянии, когда она, выражаясь языком компьютеров, обозначает одновременно и ноль, и единицу. Только при открытии коробки с несчастным котом мы, путем непосредственного наблюдения, определяли состояние частицы. Кот мертв – единица. Кот жив – ноль. В ходе наших экспериментов мы создали гигантскую камеру Шредингера, где тестировали бесчисленное множество грызунов на приобретение постоянной позиции «ноль» для всех частиц их организма. Раз за разом уничтожая новую партию крыс я думал, что все бессмысленно, но те два случая с крысами, прошедшими через эксперимент и ставшими бессмертными привел меня к следующим мыслям.

Некоторые физики считают, что в момент, когда мы открываем коробку с котом, ну или опускаем кирзовый сапог на крысу, рождается две параллельные вселенные. В первой кот и крыса погибают, во второй остаются живы соответственно. Тем не менее, мало кто идет дальше в этом рассуждении, считая, что в мире есть только такие суперпозиции. На самом деле весь наш мир, наша Вселенная есть одна большая суперпозиция. Каждый исчисляемый промежуток времени рождаются уже неисчисляемые параллельные вселенные, которые ветвятся друг от друга с момента, когда вся материя возникла в результате Большого взрыва.

А затем я подумал о нашей жизни, о нашем сознании. Мы наблюдаем вокруг себя этот мир с точки зрения, условно говоря, линейного развития. Мы никогда не сможем полностью ощутить сознание другого человека, как бы ни старались выразить его языковыми средствами. Единственное, что мы ощущаем – это мир, воспринимаемый нашим сознанием. Кажется, Декарт говорил «я мыслю, следовательно, существую», да?
Вернемся к тому разговору и вопросу про факт смерти. Я рассматриваю ситуацию так – поскольку сознание не может само по себе испытать опыт смерти, ее попросту нет. То, что мы видим – старение, смерти других, подчеркну, других, людей – не более чем последствия от выборов суперпозиций, принятых нашим сознанием для выживания самого себя. Да, я считаю, что сознание ведет нас по бесконечной шкале времени по тем суперпозициям, которые обеспечивают ему существование.

Конечно же, ты хочешь спросить меня: «А как же другие люди?». Так как мы наблюдаем их жизнь исключительно с точки зрения нашего сознания, я считаю, что это просто осколки и отражения нашего же сознания. Во время Большого взрыва зародилась не только вся материя, но и всё сознание, которое дробится каждый раз на полноценную сущность, подобно делящейся клетке при каждой суперпозиции. Знаю, что это звучит запутанно и странно, что кажется, будто я сошел с ума, но я правда так считаю.

В связи со всем этим передо мной встала следующая проблема. Я не знаю, в какой из мириад параллельных вселенных я нахожусь. Осколок ли я сознания, полностью кем-то придуманный и созданный для того, чтобы обезопасить другое сознание в какой-нибудь суперпозиции, или же нет. Эта проблема терзала меня все время, так как я не хотел быть просто дуновением ветра Вселенной. Потому я и решился на этот эксперимент. Если мы смогли с практически невозможной вероятностью (чтобы записать число, в котором описывается вероятность указания нужной суперпозиции для всех частиц тела обычной крысы, не хватит размера нашей Галактики), сделать это аж с двумя крысами, то почему бы не рискнуть человеку, исследователю? В конце концов, как-то неправильно, что в целых двух вариациях конца Вселенной окажется сознание крысы.

Главное, что я хочу сказать – я однозначно не погиб. Опираясь на мои суждения о суперпозициях, существует ненулевая вероятность появления параллельных вселенных, где эксперимент проходит успешно. Есть вероятность, что пуля, отрикошетив от моего бессмертного лба убьет тебя. (Кстати, число вселенных, определяющих радиус дырки от пули в моей голове вполне исчислимо, пусть и сделать это довольно трудно). В общем, на миллиард вселенных с мертвым мной есть миллиард вселенных с моим сознанием, продолжающим существование.

Что будет с тобой? Ты не ощутишь своей смерти в рамках чужих суперпозиций, твое сознание проведет их мимо тебя. Что будет в конце? Думаю, рано или поздно твое сознание соберет все осколки, и ты достигнешь момента, когда познаешь все в этом мире. А потом оно пропадет вместе с твоей параллельной вселенной, ведь тогда она пройдет весь свой путь от хаоса к порядку. Но это будет нескоро».

Я стоял напротив НИИ. Аккуратные снежинки медленно падали на грязный асфальт, постепенно покрывая белым слоем землю. Солдаты в радиационных костюмах осматривали крайние корпуса и постепенно покидали территорию, теперь уже огороженную высоким металлическим забором с подведенным к нему током. Неподалеку стояли грузовики, в которые забрасывали свои вещи сотрудники НИИ, жившие в общежитиях напротив. Практически все те, кто присутствовал на эксперименте, были мрачны, несмотря на то, что государство выделяло им квартиры в качестве компенсации в элитном жилом комплексе. Единственным счастливым парнем был тот стажер, вместо которого я прошел в комнату наблюдений в тот день. Видимо, государственная тайна хранилась надежно.

Вплотную к забору трещал репортер:

«Сегодня завершается вывоз оборудования из НИИ города N, пострадавшего от радиации в ходе одного из научных экспериментов. После сноса комплекса здесь будут проведены работы по очищению грунта и воды при помощи японских и немецких коллег, а в последствии здесь будет построен жилой комплекс, названный в честь единственного погибшего сотрудника НИИ, ценой своей жизни не позволившего смертельно опасной дозе радиации вырваться наружу…».

После того, как последний солдат покинул территорию, через другие ворота въехал огромный кран с подвешенным цементным шаром и начал раскачивать его для набора амплитуды. Качнувшись несколько раз без разрушений, шар на полной скорости влетел в стену на уровне четвертого этажа, как раз там, где раньше размещался кабинет моего друга.

Видимо, моему сознанию при выборе результата суперпозиции не была чужда ирония.