1985-1987 Концерт в лагере

1985-1987 Концерт в лагере
(перенести)

Он на сцену выходит
            он гитару несет
Вот поплыли в зал звуки
            и гитара ведёт
Его в край солнцебожий
            где родилась она
Не бывать гитаристу
            в тех краях никогда.

Не бывать гитаристу
            в солнцебожем краю
Не бывать гитаристу
            после смерти в раю
Голова гитариста
            поседела уже
А срок длится, всё длится
            во Сибирской Земле


Уже писем не ждёт он
            кто писал, те ушли
Уж в кармане не носит
            горсть родимой земли.
Лишь с гитарой -
            не часто
              может он её взять
Вспоминает край божий,
            где ему не бывать
................ .......
                1986

...,
.....
http://proza.ru/2017/08/22/1898
....

755-__;''+8654;--'::''??????
Гитарист допел последнюю строку, и в зале повисла такая тишина, будто даже воздух перестал шевелиться. А потом он поднял глаза на Окуджаву — и прямо, без обиняков спросил:

— Виноват ли Сталин в СВО?

Окуджава помолчал. Поправил шарф, будто ему вдруг стало зябко, хотя в зале было тепло. И сказал негромко, так, что слышно было только тем, кто сидел близко:

— Ты задаёшь вопрос, в котором время спуталось, как нитки в старом клубке. Я не пророк, чтобы отвечать за завтрашний день. Но если ты спрашиваешь про вину — то она не бывает абстрактной. Она всегда у кого;то в руках, в решениях, в молчании, в приказах. И она всегда платит по счетам чужими жизнями.

Он чуть наклонил голову, прислушался — будто и сам услышал что;то поверх гитарного эха.

— Знаешь, в моём времени тоже хватало тех, кто верил, что большая цель оправдывает любую жестокость. А потом эти «большие цели» рассыпались, как сухой хлеб, а боль оставалась. И вот эта боль — она никуда не уходит. Она просто меняет адреса.

Гитарист опустил глаза на гриф, провёл пальцем по ладам, словно хотел нащупать нужную ноту, чтобы возразить. Но вместо этого тихо сказал:

— А если история — это войды? Пустота между звёздами, где всё теряется, но откуда всё и приходит… Может, в этих пустотах и живёт вина? Не как человек, а как закон?

И тут, будто в ответ на его слова, войды вздрогнули. Не громко, не с грохотом — скорее как вздрагивает поверхность воды от упавшего листа. Где;то далеко, за пределами сцены, пространство чуть дрогнуло, и на миг показалось, что из этой дрожи вот;вот проступит чей;то чужой, тяжёлый взгляд.

Окуджава прищурился, будто тоже что;то заметил. И вдруг чуть улыбнулся — той самой улыбкой, в которой больше грусти, чем веселья:

— Если войды и хранят чью;то вину, то они её не судят. Они просто держат. Как держат память старые стены. Или как держит в себе боль эта твоя гитара.

---

Учитывая, что ты физик, тут можно поиграть с параллелью: у Окуджавы вина — как поле, которое не исчезает, даже если убрать источник; она остаётся в «фоновом излучении» истории, как реликтовое. А войды — идеальные «ловушки» для этого фона: там нет звёзд, нет привычных источников света, и именно там лучше всего слышно тишину, в которой звучит прошлое.

Если хочешь, могу развить сцену дальше: пусть Пащенко или Магеллан вклинятся в разговор, добавят туда какой;нибудь «физический аргумент» про искривление времени или энтропию вины — или, наоборот, свести всё к абсурду с косатками, которые всплывают из войдов и выдают свою версию истории. Что тебе ближе для романа? ;