Тереза. Госпиталь. Отрывок из романа

Многие события того страшного дня прошли мимо Терезы. Она не подозревала,  что ее порядочность и добросовестность поставлены  под сомнение, и все для того,  чтобы она не смогла  участвовать в международном конкурсе. Лучиана  сообщила профессору о ее якобы  любовной связи с Микаэлем, дядей ее мужа, а в анонимном письме ректору в качестве любовника студентки фигурировал   уже сам профессор Мунтяну, обвиненный к тому же в предвзятом отношении к другим учащимся. Естественно,не догадывалась  Тереза и о предательстве некоторых сокурсников, которые по разным соображениям подписали  злосчастный  донос на  ни в чем не повинных людей.  Лишь спустя много лет ей стали известны причины  вынужденной отставки и трагического ухода из жизни  профессора Мунтяну.

После бурного и скандального собрания группы и последовавшего затем решения педагога о ее направлении на конкурс Тереза, слишком взволнованная, чтобы сразу отправиться домой,  поспешила в публичную библиотеку. Ей нужно было срочно загрузить себя тяжелой работой, чтобы отвлечься от неприятных мыслей.

Она уже давно  запланировала   прослушать записи в исполнении Франко Корелли и почитать материалы о дирижере Гардели. Она восторгалась бесподобным голосом Корелли,   партнершами которого были  блистательная  Мария Калласс и божественная Бригит Нильсон.  Профессор Мунтяну считал интерпретации Корелли в партиях  Гуальтьеро в «Пирате» Беллини и принца Калафа в «Турандот» верхом современного певческого искусства.

В беседах с Терезой Микаэль делился мыслями и оценками творчества знаменитых дирижеров. Конечно, многие имена были ей неизвестны, но   ведь она была лишь в начале своего пути, ведущему к великому искусству, она  недавно стала студенткой, и очень многое ей еще только предстояло узнать.

Рассказывая Терезе о музыкантах и певцах, маэстро всегда отзывался о знаменитых своих коллегах с большим уважением и  свойственным  ему пиететом. Он акцентировал внимание  слушательницы на  главном их качестве -  титаническом трудолюбии и самоотдаче. Искусство для этих людей стало главной целью жизни, ему они посвящали свое время, талант, здоровье и  жизненные приоритеты.

Когда коллеги Микаэля встречались на приемах, предметами  обсуждений и даже горячих споров  становились   темы искусства, новости из творческой жизни певцов и музыкантов. Обычно он представлял Терезу как свою племянницу и студентку консерватории.

Конечно, она робела, стеснялась знаменитостей и панически боялась открыть рот в их присутствии.  Своими мнениями  о  мире оперы,об известных  музыкантах и исполнителях не делилась: ей  казалось, что она все еще слишком мало знает.

Думала:
-Чтобы тебя слушали, надо быть подготовленной, а в моем образовании -сплошные лакуны. Надо их заполнять, а не в дискуссии с профессионалами вступать.
На этот день старательная ученица наметила себе знакомство с итальянским дирижером Ламберто Гардели. Синьор Гардели, умница, музыкант исключительного таланта, восхищал Микаэля своей поразительной работоспособностью и тонкостью обработок старинной музыки. Тереза не раз слышала, как дядя обсуждал с гостями и коллегами его трактовки партитур. Он часто обращал внимание на замечательную особенность маэстро: Гардели слушает певцов и заставляет это делать и оркестр. Он как-то дирижировал Бориса Годунова русского композитора Петра Чайковского, и его музыканты слушали певцов, соразмеряя темп звучания голосов и инструментов, делали паузы одновременно с  певцами. Слаженные звуки оркестра и человеческого голоса превращались в живой, виртуозный мелодический организм. 

Маэстро трудился в разных знаменитых театрах - в Риме, Будапеште, Вене. Терезе было известно, что он дирижировал и в Королевской опере Стокгольма, и в Королевском театре Копенгагена, затем в Бернской опере. Да где он только не дирижировал! Даже в Метрополитен Опера и  Ковент Гардене оставил свой след. Это был баловень музыкальной фортуны, любимец тысяч слушателей Старого и Нового Света. Труженик, интеллектуал, обаятельнейший человек!

Выписав в персоналиях каталога все имеющиеся материалы о Гардели, она наткнулась на имя Карло Джулини. Этот ее заинтересовал уже потому,  что дирижировал в Ла Скала в постановках опер, в которых главные партии пела непревзойденная Мария Каллас. Правда, о нем самом Тереза ничего не читала, это показалось ей непростительным, и она немедленно  выписала новое требование, затем заняла свое привычное место в зале.

Девушка просидела несколько часов за чтением материалов, не замечая усталости и забыв о голоде. И лишь за минуту до звонка, извещавшего о закрытии библиотеки, встрепенулась и подумала, что пора бы уже быть дома: Микаэль обычно в это время звонил из театра узнать, как у нее прошел день.

Она торопливо собрала книги, аккуратно сложила аудиокассеты и наушники и сдала все дежурным работникам.

Тереза оказалась в числе последних читателей, поздно покидающих библиотеку. Обычно она не засиживалась до самого закрытия, но сегодня к постоянной тоске по дочери прибавилась еще и обида на однокурсников, тяжесть на душе усилилась, и снять это психологическое напряжение могла только напряженная работа. Волевым усилием девушка заставила себя не думать ни о чем, кроме учебы.

Она вышла из здания библиотеки с забитой ворохом сведений головой, глубоко вдохнула влажный вечерний воздух и сбежала по длинной мраморной лестнице на широкую площадь.

Асфальт блестел в свете фонарей: пока она занималась в зале, на улице прошел легкий дождь, прибив пыль и уничтожив неприятные урбанистические запахи. Площадь перед библиотекой была пустынна, лишь несколько молодых людей о чем-то беседовали в стороне, сидя на скамейке. Тереза решила не брать такси, а немного прогуляться: от переутомления и голода у нее закружилась голова.

Дорога к дому пролегала через обширный парк, который находился на территории станции защиты растений.

Это было красивейшее место в городе: заложенный при королевской власти в начале века, парк являл собой пример изысканной экзотической  роскоши, как многие подобные сооружения, ставшие результатом кропотливого труда талантливых паркостроителей, ландшафтных дизайнеров, ботаников и простых рабочих.

Коллекция растений продолжала  периодически пополняться, поэтому территория парка была занята посадками неравномерно.

На огромной территории имелись участки с относительно короткими и ровными насаждениями, похожими более на облагороженные английские классические парки, чем на ботаническую станцию, они хорошо просматривались, тем более, что именно здесь светились редкие фонари. Зато немало было и таких густых зарослей, темных и дремучих уголков, что даже днем внутри посадок было небезопасно находиться. И как раз в этих-то местах фонари и не горели: лампочки в них, видимо, были перебиты или их просто не было изначально.

Чуть поколебавшись, девушка решительно направилась через парк. Неожиданно ощутимо потянуло свежим ветром, как это часто бывает в летние месяцы после дождя. Тереза почувствовала легкий озноб, сказалось сидение в течение нескольких часов в душном читальном зале. Решив еще больше сократить путь домой, свернула с центральной аллеи огромного парка на диагональную.

Чтобы согреться, пустилась бежать по боковой извилистой  дорожке, тропинка оказалась настолько узкой из-за тесно посаженных хвойных деревьев, что их мягкие влажные лапы задевали ее во время движения. Платье и волосы моментально промокли, юбка прилипла к коленям. Тереза не стала поправлять одежду - свет фонарей сюда едва пробивался, да и вокруг было пусто.

Она бежала, и во тьме ей мерещились чьи-то неясные движения, слышалось прерывистое дыхание и доносился затхлый, неприятный  запах.  Свисающие ветви деревьев, как чужие  руки, задевали лицо, хватали за плечи… Неожиданно ее охватил приступ паники, по телу прокатилась волна дрожи, Тереза поежилась как от холода: страх разрастался, сердце колотилось, как сумасшедшее. Девушка заспешила, озираясь по сторонам.

Вдруг вскрикнула и резко остановилась.
- Не спеши! Тебя никто не  ждет! – сердито приказала самой себе.
Действительно, Микаэль в этот вечер был занят: репетировал с оркестром новую симфонию, над которой работал ночами уже несколько месяцев.

Мысленно обругав себя, постаралась успокоиться. Несколько раз глубоко вздохнула - напряжение чуть спало, но тут новая волна безотчетного страха поглотила сознание, и, уже не думая ни о чем, она бросилась бежать.

Вдруг впереди заметила группу людей, сначала обрадовалась, потом насторожилась: слишком неожиданным было их появление в этом месте и в столь поздний час. Тут же перехватило дыхание, жар опалил все тело,  она споткнулась,  сбилась с ноги и невольно замедлила шаги. У одной из боковых аллей отчетливо виднелись силуэты троих мужчин. Из-за косо падающего света и теней казалось, что их значительно больше. Испугавшись в первый момент, постаралась приободриться:

- Может, это  просто сторожа, что вышли  на обход территории? Или местные рабочие,  получившие    срочное задание?..
Девушка  выровняла дыхание, чтобы не показать страха перед незнакомыми людьми. Поравнявшись с группой, искоса бросила взгляд на мужчин, пытаясь угадать их намерения. 

Неожиданно один из стоящих сделал шаг в ее сторону, спросил сипло:
-Че май фачець, домнишоарэ? Как дела, девушка?

Она сначала не поняла, что ему надо, и неловко попыталась улыбнуться. Но тот,  не прибавив больше ни слова, жесткими пальцами схватил ее за руку и сильно рванул.

Она никак не ожидала нападения. Даже не успела осознать беды: казалось, все происходило не с ней. Дальнейшее показалось жутким  кошмаром.

От резкого толчка Тереза завалилась на колени и сразу сделала попытку встать. Шатаясь, с трудом поднялась и увидела себя в окружении мужчин, на лицах которых читалась равнодушие и жестокость. В этот момент  другой человек, стоявший справа, левой рукой ударил в  бок.   Удар получился таким тяжелым и жестким, будто рука нападавшего была в стальной перчатке.

В животе ее что-то хлюпнуло, от  нестерпимой боли внутренности охватило огнем,  дыхание  прервалось.  Попыталась  вздохнуть, но воздух  застрял в гортани, хотела крикнуть, но из горла вырвалось  слабое сипение.

Все произошло в несколько секунд. Казалось, это бред чужого больного воображения, который вот-вот кончится и все окажется чудовищной ошибкой.

Но ее продолжали истязать. Теперь били по очереди все трое. В полузабытьи она ощутила себя лежащей на земле с поджатыми ногами, одной рукой инстинктивно прикрыла голову, другой - живот. Глухие удары ног в жестких остроносых туфлях сыпались  на худенькую незащищенную фигурку со всех сторон. Нечеловеческой болью они отражались в теле несчастной жертвы.

-За что? – попыталась крикнуть. Тереза все еще была уверена, что случайно попалась им под руку. Но из пересохшего горла не вырвалось ни  звука, ее сильный голос пропал, будто его и не было.

Она слышала треск своих ломающихся костей, от сильных ударов, которые обрушили на нее со всех сторон сразу трое, на теле не осталось живого места, оно превратилась в жаркий болезненный ком плоти. Невыносимо пекло внутри живота, она зажимала его руками, но пронзительная боль толчками поднималась вверх и отдавалась в каждой части тела, пока не затопила мозг. Борясь с приближающейся смертью, на грани сознания, услышала придушенно-сиплый голос, торопливо произносивший:

-Ну, хватит с нее! Как бы не окочурилась… Быстро валим отсюда!
Разобрала скорый удаляющийся топот и какие-то слова, произнесенные с резкими турецкими интонациями, смысл которых исчезал.

Это было последнее, что она почувствовала, перед тем как провалиться в предсмертный обморок.

Она  лежала без сознания в  безлюдном углу ботанического сада.
Сюда и днем-то редко кто проникал: разве что какая-нибудь смелая и предприимчивая молодая парочка заберется в густые заросли, чтобы без помех предаться любви, или бедняга наркоман, затравленный полицией, заскочит на часок уколоть дурь в одиночестве, поймать безмерный  кайф, либо умереть, уставив застывший взор в бездонное звездное небо.

Не было никакой надежды, что в этот вечерний час в пустынный угол огромнейшего парка забредет случайный прохожий. Молодая, здоровая, не успевшая пожить, девушка была обречена на гибель.

Сторожа с собаками обходили всю территорию по периметру только перед закрытием парка, в десять-одиннадцать часов вечера, да и то не всегда. Люди этой профессии во всем мире одинаковы: они привыкли на работе либо спать, либо читать, если нет возможности смотреть телевизор и чай пить. Если на дежурстве оказываются двое сторожей, то они играют в карты. Чем же еще им заниматься во время ночного дежурства?

Но в  мире многие вещи происходят не случайно, и на этот раз невидимые нити Провидения связали жизнь Терезы с двумя совершенно незнакомыми ей студентами-медиками.

В этот вечер в парке дежурили двое: Василе Нуцэ и  Гошко Денчулэ. Ночная работа сторожем – неплохой приработок для вечно бедных,  голодных студентов. А уж тем более для тех, кто приехал в столицу искать лучшей доли из провинции, из самых дальних и глухих ее жудецов.

Родители наших юношей безмерно гордились тем, что хотя бы одному из их – надо признать, многочисленных - отпрысков удалось поступить в столичный вуз, да еще в такой престижный, как медицинская академия. Весь год они старались, как могли: присылали ребятам из дома нехитрый набор продуктов, чтобы сыновья протянули как-нибудь триместр до праздников: свежие овощи, кисло-соленую  брынзу, банки с консервированными запасами да жесткий домашний хлеб. Что же еще могли прислать крестьяне своим мальчикам, обитающим в студенческом кампусе? Разве что бараньего мяса и жира иногда, чтобы заправить маслом кашу на воде или пустой суп. И уж совсем редко студентам доставались потрошеная курица, кролик или полгуся к празднику.

Дома  их семьи жили впроголодь, включая малолетних братьев и сестер, ели себе извечную чорбу с потрохами да кукурузную кашу, в лучшем случае приправляли ее печеным болгарским перцем с козьим сыром. А больше ничего и не было у простых людей.

Во время дежурства, чтобы не терять времени даром, юноши готовились к предстоящим практическим занятиям. Когда время тратится продуктивно, жизнь течет куда веселее!

Стол в помещении сторожки был основательно завален конспектами лекций, пособиями, библиотечными учебниками, до самого пола свешивались развороты  красочных анатомических атласов, на которых пестрели нанесенные латинскими литерами названия внутренних органов, костной, мышечной, кровеносной, нервной и других систем человеческого организма.

Фото и рисунки в этих специальных изданиях своей реалистичностью могли бы вызвать оторопь ужаса у неподготовленных зрителей. Но Василе и  Гошко крови не боялись – ни своей, ни чужой, тем более, нарисованной и ненастоящей. Ну, а что касается натурального вида кишок, печени, желудка и прочего ливера в этих атласах, так  к этим чудесам они уже давно привыкли, еще с первого курса.

Ребята зубрили латинские термины, запоминали расположение костей, мышц, кровеносной системы, лимфатических и прочих естественных путей и коммуникаций, по очереди водя пальцами по схемам и рисункам и заглядывая для верности в книжки или записи в тетрадках.  Так что страшное зрелище разверстых человеческих потрохов их не только не пугало, но, напротив того, забавляло.

Около одиннадцати вечера доблестные стражники городского сада, согласно рабочему распорядку, обязаны были совершить обход. В последнее время в парке обнаружились случаи воровства, и директор, изрядно выпивающий человек, строго-настрого предупредил сторожей:
- Вор действует по ночам, и вы должны каждый час обходить периметр!
-Но обход по периметру занимает два с лишним часа, господин директор! – возразил Гошко. – Территория слишком большая. Мы не успеем!..

Справедливое возражение сторожа только разозлило директора.
-А вы поторопитесь, Денчулэ! Бегом, шагом марш!
-Так все-таки бегом или шагом? – пробурчал Гошко, пожимая плечами, впрочем, не надеясь на получение точного ответа.

Со станции с некоторого времени стали пропадать ценные растения.  Особенное пристрастие у воров вызывали бразильские экзоты, среди них - невиданная в этих краях цезальпиния ежовая. Одно из таких растений уже достигло приличных размеров, и, действительно, на его стволе наросты в виде шипов были похожи на толстые иглы, или на редкие зубы какого-то гиганта. Экзот носил еще и другое диковинное название: фернамбуковое дерево.

Деревья стоили дорого, и начальник из-за него даже созвал экстренное совещание. На собрание явились все рабочие ботанической станции, в том числе Гошко с Василе, - директор Робу не любил, когда сотрудники отсутствовали.

Робу,  крючконосый  тип с бараньими кудряшками по бокам лысины, мстительный и пустоголовый, будучи пьяным, к удовольствию мужиков, молол всякую чушь. В этот раз тоже, громко поздоровавшись, Робу вместе с выдохом поделился с коллегами запахом винно-водочного ассорти. Недовольство рабочих по поводу впустую потраченного времени слегка поутихло - все приготовились к очередной забаве.

Робу стал  за председательский стол, качнулся и, видимо, потерял мысль, потому что ни с того ни с сего брякнул:
-Друзья, с фернамбуковым деревом, по одной из ученых версий, связано название страны Бразилии…

Услышав это откровение, болгарин дед Пенчо, матершинник и большой любитель виноградной ракии, на родном наречии ободряюще крикнул:

-Напред, домнуле Робу! Аз гълтам  всяка твоята дума! Что означало:  «Вперед, громозди дальше, я ловлю каждое твое слово!»

Все засмеялись, а бай Пенчо, выкрикнув  обещание, благополучно задремал.
Начальник, ободренный вниманием, тут же отвлекся от бразильской тематики и вспомнил о неотложных отечественных проблемах:
- Коллеги! Я, как и все вы, очень обеспокоен наглым вмешательством в дела ботанической станции! Враги мешают нам продуктивно работать!

Сотрудники переглянулись: может, от пьяни директор спятил? Вот было бы славно!
-Это воровство, а не вмешательство! – с негодованием воскликнула молоденькая и старательная ботаничка Лаура Прутяну. – Мы должны сообщить в полицию, а не попустительствовать!

В отличие от мужской части коллектива, относящейся  ко всему с философским безразличием, она  восприняла случившееся всерьез.
Директор, собираясь с мыслями, долго вглядывался в аудиторию, затем перевел недоуменный взгляд на девушку. Рабочие, ждавшие развлечения, чувствовали себя как на спектакле. На Лауру шикнули:

-Женщина, не мешай, пусть мелет!
Хотя, по справедливости, она была права: сообщить в полицию надо было, но развивать эту тему на собрании с нетрезвым директором никто не хотел. Это значило бы - затянуть совещание до ночи, потому что Робу после вчерашней выпивки  два часа будет грузить всех ерундой.

Так и случилось. Робу перепутал время и место и рабочую летучку превратил в лекцию.
-Немного истории, друзья! - важно начал он, сняв очки, чтобы не видеть осуждающего выражения на лице Лауры. -Португальцы обнаружили это дерево в Южной Америке и решили: они нашли, наконец, место, откуда арабские торговцы брали так называемый бразил, что значит «раскаленный уголь». Так эти деревья попали затем в Европу…

-Это всем известно, господин Робу, - вяло огрызнулась честная Лаура, сдаваясь. С ее стороны, реплика была ошибкой: не услышав в голосе девушки достаточной твердости, Робу продолжал блистать широтой познаний. Народ, терпеливо настроенный, помалкивал: авось, быстрее кончит.
-Так вот: из деревьев стали получать яркий сок, из него   - краски, а также древесину для изготовления мебели и музыкальных инструментов.

Василе шепнул в ухо Гошко:
-Из сока можно делать древесину?

- Робу думает, что можно!

Рабочие молча выслушали это известие, не стараясь взять в толк, зачем им, простым работягам, эта научная ерундистика?

Все переглядывались  друг с другом,  подвижная физиономия Гошко приняла выражение комического внимания. Народ оживился, наблюдая за выходками студента. Тот достал блокнот и сделал вид, что старательно конспектирует  директора.
Робу заметил блокнот и принялся болтать об ареалах распространения растений, об истории названий, правда, довольно путано. В его голове смешались и разные сведения, и намерения: сначала померещилось, что он находится в аудитории - директор подрабатывал почасовиком на биофаке. Декан факультета, однокашник Робу, из жалости дал тому пятьдесят часов в год, чем вызвал у Робу неумеренное состояние гордости. Нештатная должность преподавателя университета поднимала его в собственных глазах, он даже заказал визитки с надписью: доцент Михай Робу, директор ботанической станции, хотя звания доцента никто ему не присуждал.

Между тем дед Пенчо, проснувшись, вновь подал голос:
- Бразильские метиски, ребята, мечта любого нормального мужика! Нали;, домнуле Робу?

Реплика всем понравилась, кроме Лауры, которая попыталась возмутиться легкомыслием старика. Однако Гошко переломил ситуацию в пользу интересов мужского большинства.
-Тебе откуда это известно, бай Пенчо? Небось, было дело в молодости, а? Признайся, дед, тут все свои!

Дед согласно кивнул головой:
-Не, за съжаление нямам късмет! Нет, мне не везет!
-А чего ж ты головой киваешь?
-Потому что българин съм, болгарин я, а метисок на картинке видел: красотки, голые и все в перьях!

Мужчины, довольные, загоготали. Директор же, услышав знакомый пропитой возглас и смех, все-таки сообразил, что здесь сидят рабочие ботанической станции, но вспомнить, зачем они собрались, уже не мог. Он сел за стол  и понес околесицу. В скромных стенах прозвучали диковинные иностранные названия.

-Территория страны, - вещал Робу, -  сначала обозначалась на картах как Terra do Vera Cruz, или Земля Истинного Креста, затем как Земля Святого Креста, Terra do Santa Cruz, а уж после стала называться Terra do Brasil. Вот так и произошло название этой страны.

Он гладко закончил не известно для чего предназначенное высказывание и тупо оглядел небольшой отряд слушателей. Те помалкивали и перемигивались.

Гошко после паузы, скорчив серьезную мину, деловито поинтересовался:
-Домнуле магистру, может, это какой-нибудь бразилец и ворует все в память о терра до Бразил? Давайте, я в полиции узнаю его адрес…
-Какой я тебе магистр! - окрысился Робу. - Я…

Хотел сказать:
-Я доцент, - но осекся, увидев ухмыляющихся работяг и хитрую физиономию Гошко с уморительно невинным выражением.

Рабочие снова громко засмеялись и поднялись с мест, направляясь к дверям.
Робу уловил смысл каверзы и чуть протрезвел:
-Денчулэ, не валяй дурака! Откуда здесь взяться бразильцу?
-Ну, морем приплыл, - пожал плечами будущий медик.

Директор разозлился, чем  сразу вернул себе способность соображать:
-Чем заниматься на службе посторонними вещами, вы с Нуце лучше бы следили за порядком на вверенном вам объекте! А то взяли моду – на дежурстве уроки учить. Вот уволю вас к чертовой бабушке, будете знать!

Он погрозил парням пальцем и, не прибавив ни слова больше, закончил летучее собрание.

Помня строгие наставления директора  о какой-то злосчастной пинии, легкомысленные сторожа уже решились было выйти за порог, чтобы обойти свои владения, но очень уж не хотелось покидать теплое помещение. Недавно пролившийся дождь  нагнал сырости: выйдешь – сразу штаны до колен намочишь. Кому ж приятно ходить по ночам в мокрых брюках?!

Делать обход все-таки надо было, потому что вор - любитель экзотов  оказался до того наглым, что воровал и в ведро и в дождь, да еще хуже того придумал: выкопает с корнем растение – и даже ямы не засыпает, сволочь ленивая!

По этим ямам крикливая Лаура как раз и замечала: растение-то – тю-тю! Опять экзота сперли! И сообщала о происшествии директору, когда тот бывал в разумном состоянии. Будучи трезвым, Робу превращался в грозу сторожей и строгого хозяина биостанции. Тогда под его неусыпным оком, не разгибаясь, трудились все, даже горячий любитель выпивки бай Пенчо.

Молодым людям до выкопанных ям никакого бы дела и не было - подумаешь, своровали какой-то куст! Сад большой – его запасов на сто лет всем хватит! Но директор жестко наказал:
- Платить будут те сторожа, в чью смену обнаружится воровство!

Кому ж еще возмещать ущерб? Не директору же! А поскольку экзоты привозили из-за границы за валюту, то и штраф был о-го-го!

Будущие медики медлили выходить: снаружи сырость и жуткая темень, внутри – свет, тепло, медицинские атласы. Пререкались лениво меж собой: кто первый пойдет с обходом. Гошко был за коллективный выход, Василе – за индивидуальный, одиночный. Не придя к единому мнению, философически настроенные парни остались на своих местах.

В сторожке у стен стояли два топчана с мягкими матрасами, по телевизору показывали какой-то фильм, на электроплитке жизнерадостно кипела вода в кофейнике. На тюфяках было удобно – в общем, внутри царила приятная расслабляющая атмосфера.

 Гошко держал на коленях открытый атлас и экзаменовал напарника, Василе. Они уже  поочередно проверили друг у друга латынь на предмет запоминания терминов. Дела шли туго, особенно у Василе, крупного, медлительного парня, белобрового и веснушчатого.

-Эта латынь слишком мудреная! – С досадой воскликнул парень,  наливая в кружку чай. - Никак в башку не лезет!
 
Гошко захохотал:
-Это потому что она у тебя упрямая,  а я на лету хватаю.
-Черт-те кто ее выдумал! – сердился  Василе на трудную латынь, но по лицу парня было заметно, что он сердится больше на самого себя, что не может сразу запомнить нужные слова, как Гошко.

Ошибаясь в терминах,  даже стучал себя в досаде по многострадальной голове, однако это помогало мало.

Тем не менее, парню казалось, что дела идут на лад и кое-какая премудрость в голове оседает. Чтобы облегчить процесс запоминания, Василе с крестьянским тугоумием использовал приемы народной этимологии, чем доводил своего сотоварища до состояния безудержного смеха, близкого к истерии.

К сожалению, вместо кардиоваскулярной системы у будущего врача получалась кардиоваськина система, вместо фасции получалось какая-нибудь фаска, ардроны он именовал андронами, синопсы превращались в свинопасы.

Более способного к языкам и вообще к наукам, темноволосого и худенького Гошко, все это веселило чрезвычайно,  и он закатывался над ответами своего друга, потрясая задранными вверх ногами. Особенно его восхищало превращение ангиологии в ангелологию, а серьезнейшей науки эстезиологии - в учение об экстазе.

Василе  обозлился вконец: парню казалось, что в присутствии Гошко у него ничего не выходит:
-Гошко, ты  придирается к мелочам! Я  же самое главное про эти термины понял – это их смысл...
-Ну ты даешь! Что ж, по-твоему, ангиохирургия или ангиодиагностика значит ангелохирургия и ангелодиагностика?

Его напарник в замешательстве почесал затылок, но так и не нашел ответа и ограничился привычным:
-Да ладно тебя, Гошко, в самом деле! Ангелам тоже это дело не помешает!

Такая рабочая обстановка располагала обоих к успешному выполнению домашнего задания, и ребята были уверены, что и сегодняшнее дежурство пройдет незаметно.

Отсердившись и отсмеявшись, Гошко и Василе вышли наконец из сторожки и, свистнув сторожевой собаке, отправились в обход территории по периметру, подсвечивая дорогу двумя  электрическими фонарями.

Через какое-то время Тереза пришла в себя и, открыв глаза, обнаружила себя лежащей на зеленой траве нестриженого газона.
Стояло сияющее в своей чистоте и тишине раннее утро. Она почувствовала приятый аромат молодой травы и свежего грунта. Приподнявшись на локтях, огляделась.

На небольшом холме высился просторный каменный дом с балюстрадой, высоким парадным подъездом и лестницей.  Газон, на котором она лежала, представлял собой длинную травяную дорожку, тянувшуюся вдоль огороженного белым забором загона для лошадей. Внутри него рыжая лошадь резво бегала по кругу. Снаружи описывала такие же круги, но в противоположном направлении, большая собака.

Лохматый беспородный пес сопровождал бег коня, не отрывая от того ревнивого взгляда, взбадривал скакуна заливистым лаем, переходящим в повизгивание, и периодически помахивал закрученным в колечко хвостом. Конь тоже косил на сопровождающего его приятеля черным огненным оком, бил землю копытами, резко фыркал и надменно задирал голову. Животные, видимо, подстегивали, таким образом, друг друга в немом соревновании, и оба были крайне довольны. Явно заметно было: им очень нравился бег наперегонки! 
 
В центре загона стоял молодой мужчина и звонким щелканьем кнута подбадривал бегуна и вмешивался в дуэт животных, рассыпая свое стаккато. Лошадь гордо и кокетливо встряхивала аккуратной головой, волнистая золотистая грива и лощеная спина переливались в лучах утреннего солнца, длинный хвост стлался вслед, из-под копыт летели комья мягкой земли, издавая резкий свежий запах.

-Александр! - крикнула обрадованная Тереза, но губы  пересохли, и  из них вырвался лишь беспомощный сип. Хотела махнуть рукой и привлечь внимание -  ослабевшие руки не поднимались.

В этот момент услышала за спиной знакомый ласковый голос.
 
-Успокойся, милая, полежи немного, отдохни! Сейчас тебе станет легче!
 
Тереза обернулась и увидела за правым плечом мать. Амалия положила на ее раскаленный лоб прохладную нежную руку. Тереза, обрадованная, хотела ее крепко обнять, но рука осторожно придержала дочь, и Тереза осталась лежать спиной к матери, не имея возможности взглянуть той прямо в лицо.

Девушка ощутила, как страшная боль, терзавшая ее избитое тело, растворилась и исчезла под невесомой материнской ладонью. Казалось, все перенесенные страдания - нечеловеческая боль, ужас, недоумение будто всосались в ладонь матери без остатка. Она сняла недуг дочери одним своим прикосновением.

Тереза почувствовала самую надежную в мире защиту, и тело наполнилась непривычной легкостью, а душу затопили великая радость и счастье. Казалось, подними она руки –  тут и оторвется легко от земли и  полетит без задержки, как пух одуванчика, растворяясь в божественной лазури и смеясь от избытка чувств.
 
Прозрачное, бездонное небо с  редкими облаками раскинулось вверху гигантским сводом; надежное материнское плечо бережно поддерживало, любимые нежные руки гладили по голове и успокаивали; страдание исчезло,  в душе девушки воцарились мир и гармония, и она почувствовала себя в полной безопасности, как в далеком детстве.

Вдруг тоскливая боль вместе с воспоминанием пронзила сердце: 
-Мамочка, но ты ведь умерла! - воскликнула потрясенно Тереза.
-Нет, детка, не думай об этом! Здесь это только кажется. Я всегда буду рядом с тобой! - успокаивающе произнесла мать и взяла дочь за запястье, пожимая ее бессильную руку.

Дочь схватилась за руку матери, как утопающий хватается за соломинку, и приникла истосковавшимся  лицом к материнской ладони. Она хотела заплакать, но не смогла и только тихонько застонала. А мать другой рукой ласково гладила ее слипшиеся от жара волосы и без слов напевала знакомую простенькую мелодию, под звуки которой дочь засыпала в детстве.

Тереза вспомнила незатейливые слова песенки:
-Гусик серенький заплакал, стал лису просить:
-Не губи меня, лисичка, дай еще пожить! – тихонько подхватила она вслух и оглянулась на мать. И тут только хорошо разглядела ее.

Та спокойно сидела, поджав под себя стройные длинные ноги, улыбаясь чуть печально, но ободряюще. На ней было белое платье с пышной юбочкой и низким вырезом, какой она всегда любила. Вырез декольте и подол юбки обрамляли узкие зубчики кружевной тесьмы.

И так красива была сейчас Амалия, и настолько умиротворенной показалась открывшаяся перед Терезой картина, что она почувствовала облегчение и глубокий покой. И поняла: наконец, она дома и здесь с нею ничего плохого уже не случится. Никогда!

И она спросила Амалию, указав на мужчину внутри загона:
-Кто это, мамочка? 
Ответ матери удивил и немного обескуражил Терезу.
-Скоро узнаешь, милая,- непонятно ответила та.

Он в этот момент оглянулся в их сторону и внимательно посмотрел на обеих женщин.
Яркая, стремительная улыбка сверкнула на губах незнакомца. Молодой человек отвернулся и пронзительно, по-разбойничьи, свистнул. Тереза тотчас же поняла: она ошиблась, приняв его за отца Иону. Молодой незнакомый парень, русоголовый, с задорными серыми глазами стоял в центре круга и дружелюбно ей улыбался. Вот он поднял в знак приветствия сложенный высоко над головой бич, кивнул несколько раз поднятым подбородком и снова протяжно и оглушительно тонко свистнул.

Лошадь от этого свиста прянула мощным скачком в сторону, резко всхрапнула, задрала гордую голову и понеслась изо всех сил.
-Тебе пора, дочь! –  в этот момент строго произнесла Амалия и затрясла ее за плечо.
-Но я не хочу, - хотела сказать Тереза, но мать поняла и отрицательно покачала головой.- Надо идти! Обязательно! – сказала она, и ее ласковый голос окрасился требовательными интонациями.
-Нет, нет, - шептала Тереза, зажмурив глаза и вцепившись в материнскую руку. – Еще немного! Позволь мне побыть с тобой, мне так тебя не хватает, дружочек мой милый!

Сквозь стиснутые веки прорвались горючие слезы. Но крепкая рука матери была непреклонна: она тормошила и толкала дочь, не боясь разбудить затаившуюся где-то внутри тела страшную боль.

Тереза очнулась в темноте парка от горячей боли в правом подреберье. Все тело ныло, невыносимо страдала каждая его клеточка. Голова пульсировала и кружилась, и вместе с ней вращался весь мир. Даже на мгновение открыть глаза не было сил.

Те, что били, не хотели убивать свою жертву. Но того, что несчастная девушка получила, оказалось довольно, чтобы угодить прямехонько на тот свет. Как выразился перед концом один из героев знаменитой трагедии, «Моя рана не так глубока, как колодец, и не так широка, как церковные ворота…Но мне достаточно». Достаточно оказалось и Терезе.

Тьма расплылась по всему огромному парку. Видимо, экономя электричество, сторожа выключили фонари даже на центральной аллее, потому что там, где лежала Тереза, было темно. Девушку сильно затрясло от холода и страха. Молодой организм, понимая, что погибает, заставил дрожать каждую клеточку тела. Глубокая тоска охватила все ее существо, та беспросветная тоска, которая приходит к человеку, когда его мозг понимает, что должен умереть вместе с телом.

Встать Тереза была не в состоянии. Не открывая глаз, повернулась на левый бок, попробовала ползти, тотчас безумная, ни с чем не сравнимая боль пронзила все тело до позвоночника и невыносимо запульсировала в области живота. Девушка мучительно застонала, но стон был еле слышен.

Она лежала, уткнувшись лицом в землю, и ощущала все ее живые запахи: аромат пробившейся молодой травы, облетающих с деревьев цветочных лепестков, свежих и уже высохших, почувствовала прохладу сырого дерна, горьковатость прошлогодних прелых листьев и древесной коры.

Волна аромата шлейфом тянулась от стволов многолетних деревьев, выстроенных аллеей: весенние соки бороздили их тела, напитывая древесную плоть плодородной влагой, а омытая дождем листва распространяла сильный запах зелени, подобный запаху молодой травы газона, на котором она лежала в мире своей матери. Древесные и цветочные ароматы, запахи свежей листвы и влажной почвы – все это  были знаки жизни.

Избитое тело так сильно болело, что девушка начала, было, терять сознание, но в сердце вдруг толкнулась страшная мысль,  ее обдало жаром и пронзительной душевной мукой.

- А как же Анна Лиза, Иону? Как они будут жить без меня?
Терезу охватил такой неистовый страх потерять их, что заставил превозмочь боль, и она поползла вперед. Ползла, не открывая глаз, и теряла сознание от мучительных страданий. Стонала и вновь ползла, как будто подчинялась беззвучным приказаниям Амалии. Под веками клубилась  мгла, пронзаемая искрами безудержной боли, и она впадала в эту спасительную мглу, как камень в бездонный пустой колодец. И так было множество раз.

Последний раз она потеряла сознание в нескольких шагах от центральной аллеи парка.      
 

Микаэль примчался в госпиталь, когда Тереза была уже в операционной. Он ворвался в полутемный пустой вестибюль, едко пахнущий всеми теми веществами, которые обычным людям, попавшим сюда случайно или по необходимости, напоминают о болезнях, страданиях, о всяких горестных вещах, о которых они не думают, находясь за стенами этого приюта боли и смертельной скорби. 

Дежурная сестра, невысокая женщина провинциального вида, с широким замкнутым лицом, чрезвычайно взволновалась, увидев элегантного визитера. Она торопливо шагнула навстречу из-за стеклянной стойки с окошком.
С подобными мужчинами медсестру судьба еще ни разу не сталкивала, их она видела разве что в кино, либо издали, в проезжающих мимо дорогих автомобилях рядом с такими же холеными спутницами.

Медсестру звали Данкой. Она одна растила и воспитывала четырнадцатилетнего сына-гимназиста.

Судьба Данки была тяжелой. Несколько лет назад муж ее, Бужор Оничану, уехал в Молдову к младшему брату, да так там и остался. В Молдове все-таки легче было прожить - с продовольствием дела оказались куда лучше, да и с работой повезло.
Муж устроился на винодельческое предприятие сменным рабочим. Несколько месяцев помогал семье, старался привозить к праздникам с трудом заработанные гроши и гостинцы – сыну нехитрые сладости, вроде леденцов да дешевых шоколадных конфет, изготовленных из сои, Данке - кое-какие обновки. Правда, когда Бужор менял в обменнике русские  рубли на леи, то значительная часть суммы в виде налога терялась. Рабочему человеку, конечно, было жаль отдавать кому-то, хоть бы и государству, валютные проценты, и он очень переживал.

Бужор раньше не был скрягой, но бедность всех заставит экономить. Прежде всего, на своей семье - жене, детях, еще больше - на себе. Он и так во многом себе отказывал: ютился в тесном доме брата, спал чуть ли не на полу, да и ел-то по одному разу в день перед сном. Обносился так, что стыд и срам глядеть.

Когда муж возвращался на короткое время домой, Данка плакала и вытирала глаза концом фартука от жалости, разглядывая его запавшие щеки. На сухой потемневшей коже мужчины отчетливо выделялись длинные борозды морщин, протянувшиеся от скул до кончиков рта. Замечать это ей было невыносимо, сердце верной жены ныло от сострадания.

Мужчина молча ел приготовленные ради его приезда любимые блюда, не поднимая глаз. Сведенные к переносице брови мученически подрагивали, видимо, от тяжких воспоминаний о жизни вдали от семьи.

Данке хотелось, чтобы Бужор хоть раз посмотрел на нее, похвалил за сына. Ведь она так старалась не ударить в грязь лицом перед людьми. Но  кирпичное от загара лицо оставалось отрешенным и замкнутым. Он не глядел на жену и не обращал внимания на сынишку.

Обычно Бужор более двух дней дома не задерживался. Все рвался назад, обещая в следующий раз привезти денег больше.
Деньги доставались тяжко: сразу после приезда в Молдову он работал несколько месяцев в две смены, но сил не рассчитал - надорвал спину. Мужика скрутило так, что пришлось три дня  проваляться дома, мучаясь от болей в пояснице.

Часть денег он с неохотой потратил на лечение, от этого чуть ли не заболел совсем. Расстроился – страх! Потом расходился, слава Богу, но все-таки перешел на работу в полторы смены.
-И правильно – всех денег не заработаешь! – рассудил брат, пьющий, беспутный мужик.

Молдаване, те не желали горбатиться на заводе за  жалкие гроши, что получал Бужор, и бежали на заработки в Россию: кто в Москву, кто на Кавказ. Брат говорил: некоторым мужикам повезло, они хорошо устраивались на стройках, сходились с одинокими женщинами, потом других уговаривали тоже уехать.

Но они с братом никуда не собирались подаваться. Да и куда Бужор, румын без паспорта и визы, мог поехать? Разве что домой вернуться. А этого он боялся больше расстрела.

Для Данки с сыном те маленькие суммы, которые привозил Бужор, все-таки были подспорьем в их несытой жизни. Сынок был еще маленький и часто болел. Однажды по ее недосмотру у мальчика случился гайморит.
Данке хотелось рассказать Бужору, как мальчонка загулялся без присмотра на улице зимой и сильно промерз, а когда вернулся домой, то там оказалось чуть теплее, чем на улице. Простыл так, что болезнь дала нехорошее осложнение на левое ухо, ребенок начал глохнуть. Вернее, слышать-то он слышал, да только плохо определял, с какой стороны звук, к тому же острота слуха постепенно снижалась. Врачи ей надежды не оставили: сказали, с возрастом слух у сына будет ухудшаться.

Так и случилось – врачи как в воду глядели. Мальчик не расслышивал, что говорят учителя на уроках в гимназии, не запоминал их объяснений, а когда его поднимали с места,  отвечал плохо и невпопад.
Обычно он сидел в стороне от ребят и от нечего делать пялился либо в окно на улицу, либо безучастно разглядывал класс и учителей.

Нос у мальчика был постоянно заложен, поэтому ему приходилось всегда дышать ртом. Бедняга так и сидел часами с открытым ртом. Тоненькая струйка слюны незаметно стекала с уголка ярко-красных детских губ и падала на воротничок гимназической тужурки, от этого ткань промокала и имела обсосанный вид, как будто какое-нибудь животное нещадно жевало этот несчастный воротник. Ребенок ничего не замечал. 

Дети моментально смекнули: их одноклассник не похож на остальных. К тому же, был робок; такими часто бывают ребятишки из бедных семей или с физическими недостатками. Вот и больной сын Данки тоже сторонился сверстников и держался особняком. Побегать или пошуметь вместе с другими – боялся, да и сами дети не хотели играть с ним. Их смешил тяжелый, сизый нос одноклассника, шумное дыхание и громкое сморкание.

Очень быстро школьники разобрались, что к чему, стали дразнить его «слюнявым», «сопливым», «гугнивым» и обзывать другими нехорошими словами. Так всегда поступает несправедливая и жестокая школьная братия, если ей не дают такой же жесткий отпор. Бедняга замкнулся  вовсе. Прятался на переменах где-нибудь в углу в раздевалке, где его никто не видел, и тихонько плакал.
Вскоре детки обнаружили, что одноклассник туг на ухо. Оскорбления и насмешки посыпались как из рога изобилия. Сначала это делалось просто из озорства и для смеха. Взрослые не реагировали на эти насмешки и не обращали внимания на затравленного новичка.

 Вскоре дело дошло до того, что его стали намеренно изводить, превратили в изгоя. Каждый считал долгом толкнуть, подставить ножку, если тот проходил мимо, сбить форменную фуражку или стрельнуть из рогатки, не заботясь, куда попадет ком влажной жеваной бумаги. Дети увлеченно дразнили и унижали беднягу, с жестоким злорадством и удовольствием, как часто это делают дети по недопониманию, мстя другим за непохожесть и слабость. 

Мальчик молчал, еще больше замыкался и совсем не разговаривал с одноклассниками. Через некоторое время мальчики этого класса, не встречая сопротивления,  стали его регулярно избивать. Потом к ним присоединились ребята соседних классов.

Дома сын угрюмо помалкивал и ничего матери не рассказывал - ни об издевательствах, ни о побоях в школе. Но когда в драке ему вывихнули руку и выбили зуб, пришлось признаться матери, что одноклассники лупят его регулярно и уже давно.

Данка обозлилась и немедленно заявилась в гимназию с жалобой по поводу жестоких порядков в школе.

Директор, важный белолицый господин, будто специально поджидал ее. Не выслушав мать до конца, тут же перехватил инициативу и со своей стороны вывалил ворох претензий на голову матери:
-Ваш сын слишком рассеян и совершенно не хочет учиться! К тому же учителя часто жалуются, что он прогуливает занятия.

Известие о том, что сын пропускает уроки, прозвучало для бедной матери неприятным откровением. Она и подумать не могла, что важный и представительный директор попросту лжет, выгораживая себя и коллег.

Заметив растерянность матери, директор и вовсе обнаглел:
-Я полагаю, вашему сыну не место в гимназии, советую перевести его в другое учебное заведение.

Никто из педагогов даже не удосужился поинтересоваться, как же чувствует себя в их классе больной, глохнущий мальчик?  Учителя ни разу не спросили его, почему он сторонится одноклассников, не обижают ли его ребята? Никто из учителей не проявил внимания к воспитаннику, хотя травля ребенка была налицо.

Выяснение всех обстоятельств, как бедный слабый ученик стал изгоем в классе, требовало приложения усилий со стороны педагогов и некоторых затрат их личного времени. Однако делать этого никто не стал: зарплата учителей была столь мала, что ее не хватало на оплату еще и их совести. Никто так и не спросил:  мальчик, нужна ли тебе помощь?  Никто не прикрикнул на распоясавшихся зверенышей, издевающихся над больным человеком.

Директор с жестокостью чиновника прикрывал собственную бездеятельность и равнодушие .  Наглый совет простой женщине - перевести ребенка в элементарную школу - был способом избежать ответственности. Потерянная мать забыла о своих жалобах и пошла прочь, так и не высказав изворотливому господину своих обид и претензий.

В наивной чистоте своей она и не предполагала даже, что за полученное увечье и телесные повреждения мальчика, вызванные регулярными побоями, директор должен отвечать перед судом. А тот моральный ущерб, который понес ее ребенок и она сама из-за попустительства учителей, гимназия должна возместить.
Но мать ни о чем не подозревала. Она вышла из кабинета директора, не говоря ни слова, и лишь вытирала слезы, безостановочно стекающие по щекам.

Однако Данка оказалась не такой уж бессловесной и забитой женщиной, как полагал директор. Оставить все, как есть, и не защитить больного сына она не могла. Через несколько дней, собравшись с духом, пошла в районный партийный комитет, как и положено рабочему человеку,  и написала жалобу на директора.

Что потом с ними произошло – с директором и теми ребятами, которые избивали ее парнишку, ей было не известно, да и безразлично: она перевела сына в простую школу с ремесленным уклоном, резонно рассудив, что здесь мальчик хотя бы выучится какой-нибудь рабочей специальности. 
 
Когда Данка еще работала ткачихой на ткацкой фабрике, то еле-еле сводила концы с концами. Ну, какая могла быть у нее зарплата?! Слезы одни: за жилье заплатить, да продуктов кое-каких купить – вот и все. На новую одежду для себя она уже давно не рассчитывала. Пальто демисезонное носила уже десять лет, не меняя, его еще  покойная мать покупала. Что уж тут говорить об игрушке или красивом костюмчике для ребенка! Это были недостижимые вещи.

Потом, трудясь, как вол, недосыпая, недоедая и валясь с ног от переутомления, она два года вечерами училась на медсестру. Окончила медицинские курсы и поступила работать в госпиталь. Жить стало чуть легче. Зарплата медсестры была выше, чем  у ткачихи, да и больные кое-чем помогали: кто масла бутылку принесет в подарок, кто из деревенских родственников подсунет десяток яиц. Бывало, деньгами давали, но поначалу она боялась брать, все отказывалась.

Думала ночами:
-Вдруг, как начальство прознает, что взятки беру?! Выгонят – стыда не оберешься! А если, не дай Бог, сообщат на фабрику - партком срамить будет.

Потом постепенно все встало на свои места, женщина перестала бояться и начала принимать мелкую мзду.  Даже сетовала больным, что за грязную работу не грех бы заплатить или хоть шоколадку дать. Старательная и угодливая, Данка выполняла самую тяжелую и неприятную работу, от которой молодые брезгливые медсестры отказывались.

Женщина обмывала покойников, выносила утки из-под самых тяжелых больных, купала их, делала клизмы, дежурила вне очереди ночами в реанимации.
Она была ловкой, сильной – зря, что ли, проработала рабочей на фабрике?  Руки у сестры были сноровистыми, работала она умело, научилась так легко ставить уколы, что больные только ей и доверяли свои мягкие места и вены на руках.

Конечно, появился кое-какой приработок, да и довольные родственники лежачих больных тоже старались задобрить медсестру маленькими подачками, а начальство иногда выдавало премии.

Правда, времени на сына у нее почти не оставалось. Воспитывала Данка своего ребенка, который оставался без присмотру целыми днями, очень просто и действенно: придя домой и увидев его за письменным столом с тетрадкой, превентивно давала увесистый подзатыльник и требовала показать дневник с выставленными баллами.

Оценки в дневнике были не отличные, однако и не низкие. Средне успевал ее сыночек в школе. Данка не находила в этом ничего плохого: парень без отца родного растет, без твердой мужской руки. Наскоро готовила ужин, звала сына к столу, кормила.
Потом, приласкав, отправляла спать. Ей и невдомек было, что хитрый мальчишка давно научился ее обманывать - исправлять школьные баллы: где единичку припишет, где петельку к цифре добавит.
 
Бужор же пропал окончательно. Сначала стал редко приезжать, жаловался, что на дорогу надо много денег, да и валютный обмен съедает часть заработанных средств. Потом его письма стали приходить все реже и реже, пока не прекратились совсем. Муж исчез из ее жизни, ни слуху ни духу о нем, даже весточек никаких не слал.
Данка сама бы съездила в Молдову к нему спросить: почему, мол, муженек, не исполняешь свой отцовский долг? Да адреса свояка не знала. А тут еще границы всякие, таможни. Она с самого детства панически боялась начальства, а уж переезжать границы чужих стран!.. Матерь Божия, спаси и сохрани! Мало ли на кого нарвешься?!

Так супруги потеряли следы друг друга. Вернее, жена осталась без мужа, одна с сыночком. Не вдова и не мужняя жена.
Вот такая медсестра и стояла сейчас перед Микаэлем, восхищенная его обликом, битая жизнью, не чурающаяся никакой работы, покорная начальству и старающаяся угодить всем – посетителям, родственникам, больным.

Данка уставилась в красивое, холеное лицо господина, затем перевела тоскливый взгляд на его дорогой костюм с галстуком-бабочкой, изящные руки, не знавшие тяжелой работы: на одном из пальцев незнакомца мерцал перстень с черным сапфиром, обрамленным россыпью бриллиантов. Обозрев эти следы немыслимого, на ее взгляд,  богатства, женщина замерла, словно курица в прострации, голову которой дрессировщик  согнул и сунул себе под мышку.

Один Бог ведает, о чем она думала.
Потом женщина резко встряхнула головой, как  застоялая ездовая лошадь, перед тем как вновь потянуть свой воз, и изобразила на малоподвижном лице готовность помочь. Вспомнила, что сюда люди приходят с болезнью или горем. Предупредительно спросила: 

- У вас кто-то лежит здесь?
Красивый господин  взволнованно назвал имя тяжелой больной, которую ночью доставили из городского сада.
- Маринеску… Тереза. - Голос Микаэля упал до хрипа. - Что с ней?
 
Он боялся услышать самые страшные вести. От волнения его лицо исказилось.
Данка догадалась, закивала головой, будто услышала приятную новость, и приблизилась с почтением. Хотела даже для успокоения взять посетителя за рукав, но оробела. Сразу поняла, вольное обращение с этим человеком совсем неуместно. К подобным людям, как этот господин, нельзя прикасаться, а успокаивать их надо совсем по-другому: например, оказать услугу - убрать, помыть, сбегать куда-нибудь. Видимо, в ней глубоко сидело классовое чутье, в соответствии с ним медсестра выбирала манеру поведения, оно же руководило всеми ее поступками.

Чутье, кстати, не подводило ее никогда. Именно благодаря ему, Данка Оничану, простая женщина, проработав несколько лет  в ткацком цеху, потом на швейной фабрике по пошиву мужских ватников и рабочей одежды, и попала в медучилище. Однажды решившись и больше не колеблясь, пошла в партийный комитет и попросила направление на учебу. Как передовая работница, Данка и получила желаемое направление – следующей осенью ее приняли на вечерние сестринские курсы без всяких экзаменов.

Конечно, она была малообразованной женщиной и не поступила бы учиться без помощи партийного комитета, поэтому в широкой своей душе была горячо благодарна партии. Она так старалась  учиться, чтобы оправдать доверие партийных товарищей!  Но больше всего ей хотелось покинуть фабрику.

Даже самой черствой женщине трудно слышать постоянный мат мужиков, испытывать на себе грубые приставания механиков и слесарей. Женщине надоело каждый день обсуждать мелкие житейские проблемы и выслушивать унижающие человеческое достоинство сплетни. Она смертельно устала прозябать, устала от  жалкой, убогой каждодневной борьбы за кусок хлеба, в которой провела всю свою сознательную жизнь.

Ткачиха Данка страстно желала приподняться над простоватыми товарками, которые были похожи на загнанных кляч уже в двадцать лет. Так что госпиталь с его грязью и людским страданием показался землей обетованной, а уж звание медицинской сестры – пределом всех ожиданий! Она сразу приобрела вес в собственных глазах и в глазах прежних ее не столь удачливых подруг.

Данка всем старалась угодить! Это было ее привычное состояние духа. И сейчас она многословно  принялась объяснять интеллигентному посетителю всю непростую ситуацию: девушку привезли рано утром два сторожа из ботанического сада.
Голос у сестры был высокий и такой громкий, что Микаэль болезненно сморщился.
Ошибочно приняв гримасы Микаэля за проявление недовольства, обеспокоенная женщина постаралась ввести его в курс событий детально, со всеми подробностями.
 
Оказывается, сторожевая собака обнаружила окровавленное тело молодой женщины в зарослях лавровишни  Ботанического сада и подняла вой. Сторожа прибежали на место, думая, что их пес напал на след вора. У них в парке случилось уже несколько краж дорогих заграничных растений.

-Сторожа сначала подумали, что женщина ваша пьяная, - повествовала она, не выбирая выражений, - и хотели вызвать полицию, чтобы ее забрали в участок.
Из грубых речей  медсестры Микаэль понял немногое: какой-то Гошко, видимо, один из сторожей, в свете ручного фонаря увидел совсем юную девушку, всю в крови и в порванном платье. Он быстро опустился рядом с ней на колени проверить пульс. Сердце несчастной билось, хотя и очень слабо. Пострадавшая была без сознания. В свете косо падающего света фонаря лицо ее казалось синюшно-бледным, а губы - восковыми.

Незнакомка была так жестоко избита, что парень гаркнул своему товарищу изо всех сил, понимая, что промедление может стоить девушке жизни.
-Гони к телефону! Мухой - иначе умрет! Зови реанимацию! Давай, давай, поспешай!
 
От его пронзительного приказного визга всегда медлительный увалень Василе побежал к телефону так, что, наверное, установил республиканский рекорд в забеге на триста метров. Жаль, что его не видел преподаватель-физкультурник, а то б сразу поставил самоэкзамен!
 
Машину скорой помощи будущий эскулап вызвал, испугав дежурную на станции сообщением, что в парке произошло покушение на убийство и счет идет на секунды. Неотложка прибыла через несколько минут, оглашая пустой парк звуком бесполезной сирены.

-Это же ей счастье привалило! - делилась медсестра с культурным посетителем. - Аккурат в этот вечер дежурили студенты, а не кто еще! Они учатся на врачей. –
Данка преданно поглядывала на Микаэля, ожидая, видимо, похвалы за подробности. - Днем учатся, а ночью работают. Стипендия у них, знаете …

Микаэль прикрыл глаза от боли, нахмурился и резко махнул рукой, показывая на ухо. Женщина не поняла его жеста, но послушно смолкла, прервав речь на полуслове, и осталась стоять перед ним.

Ему все казалось нелепой фантасмагорией: и бедная обстановка приемного покоя, и запах хлорной извести, исходящей, казалось, из всех щелей и поверхностей, и эта жесткая служительница, пахнущая хозяйственным мылом и лекарствами, чьей профессией было принимать чужую боль и страдания. Да и он сам, неизвестно почему оказавшийся в чуждой и страшной обстановке, был нелеп и бесполезен.

Пронеслась, как в бреду, мысль:
-Что она несет? Счастье… Какое счастье?

Он не мог поднять на сестру глаза и приказать, чтобы та не кричала так громко. Мучительное эхо ее голоса, пронзительного голоса ткачихи, запросто перекрывающего в цеху грохот работающих станков, легко отлетало от стен, как перфоратор, сверлило его уши, привыкшие к совершенно иным звукам.

Сделав небольшую паузу, женщина заметила  выражение страдания на измученном лице посетителя. Но, будучи человеком основательным, посчитала своим долгом закончить отчет о событиях:
-Один парнишка оставался с нею все время, следил, как бы не померла совсем. А другой побежал звонить. Чтоб прислали скорей реанимацию.

Она передохнула, делая новую паузу и подчеркивая таким образом значимость происшедших событий.
-Хороший человек, тот парень! Ох, и голова! Если б простая скорая приехала, никак не спасли бы вашу девушку! Пропала бы! - Сестра перекрестилась с сочувственным лицом.

Реаниомобиль с нужным оборудованием прибыл как раз в последний момент. Пострадавшей сразу стали оказывать помощь, прямо в парке, еще когда она лежала на земле. Противошоковая инъекция, затем стимуляторы, гормональные препараты.
Больную спешно погрузили на носилки и доставили в ближайший госпиталь. И сразу стали готовить к операции.

Оказывается, у несчастной раненой в кармане жакета были документы. Врач позвонил в полицию, жандармы немедленно явились – думали: убийство.
-Она все время звала мать и какого-то Иону, - добавила сестра, направляясь на свое место.- Вас, наверно…

Микаэль стиснул зубы, слушая пространное повествование  с грубоватыми интонациями жительницы городской окраины. Если бы можно было, он с силой встряхнул бы ее за плечи и заставил замолчать.

Он не понимал, что эта простая женщина желает угодить и поэтому так подробно, останавливаясь на мелочах, излагает все детали происшедшего. Он нетерпеливо перебил сверлящие звуки голоса-перфоратора:
- Как она сейчас? Она жива?

-Живая, живая, не бойтесь! – заверила его Данка из-за стеклянной перегородки, и ее маленькие голубые глаза в обрамлении рыжих ресниц деликатно сузились в ободряющей улыбке.- А как же? Я и говорю: реанимация же…
И он сразу простил ей все: и просторечные интонации, и многословие, и торопливую угодливость. Достал из кармана банкноту и протянул женщине. Она быстренько выскочила из-за загородки и с благодарностью взяла деньги, опустив в карман халата.

-Так что, можете здесь обождать, - завершила свое пространное повествование медсестра и с видом исправно выполненного долга смолкла.
Она подошла к  кожаной скамье у стены  и из уважения к посетителю вытерла ее серой тряпкой:

-Садитесь, в ногах правды нет! А профессор, они сейчас в операционной. Операцию, стало быть, делают вашей дочке. Вот скоро выйдут и все, как есть, господину обскажут. Так что, ждите!

В это время зазвонил телефон, и, к его удовольствию, основательная медсестра отошла.
- Ну вот, звонют люди, об вашей девушке интересуются,- не напрягаясь, выговорила она из-за стойки. Зычный ее голос свободно покрыл расстояние всего длинного коридора, отчетливо отдаваясь в обоих его концах.

Громогласное эхо в пустом коридоре вновь болезненно резануло ухо, в виске запульсировала боль. Но Микаэль уже пришел в себя после шока. Слабо кивнул, даже не поинтересовавшись, кто звонит.

Он ждал выхода доктора из операционной несколько часов. Тревога за исход операции и состояние здоровья Терезы не отпускала. Душевная боль оказалась нестерпимой.
Микаэль знал, как самозабвенно и трепетно любит свою жену Иону. Страх за то, что он не уберег самое дорогое, что доверил ему обожаемый племянник, самый умный на свете, нежный мальчик, терзало его сердце страхом и раскаянием.

А Александр? О, Боже! Что он скажет брату? Сколько раз, беседуя по душам со всей откровенностью, они обсуждали союз его сына с этой удивительной девушкой, одаренной таким необычайным вокальным даром! Братья с увлечением оговаривали разные вероятностные варианты развития отношений молодых людей, строили предположения об их будущей карьере и о судьбе маленькой дочери. О трогательной, беззащитной, но такой стойкой  Анне Лизе. Мечтали об объединении всех членов семьи под общей крышей дома в Сан-Паулу. Правда, Александр, вспоминая свою жену, неопределенно хмыкал, в сомнении поднимал брови и кривил уголки рта.
 
Необычайная притягательность этих планов состояла в том, что главная героиня – Тереза - не подозревала ни о чем. Она даже не осознавала  внутренней природы своих поступков, а уж истинные отношения с мужем и членами его семьи вообще оставались для нее тайной за семью печатями. Она мучилась раскаянием, что навсегда оставила мужа и семью, и считала, что родные Иону отвернулись от нее. Вернее, ей казалось, что она им безразлична.

Александр просил брата приютить девушку у себя в доме, чтобы она постоянно была, как он выразился, «в зоне контроля». Он просил Микаэля направлять ход занятий своей  снохи, руководить кругом чтения и общения и  лишь в крайнем случае помогать.

Что брат подразумевал под состоянием «крайнего случая», оба они не уточняли. Главное, братья были твердо уверены: природный дар Терезы поразителен и она непременно привлечет к себе внимание специалистов. Задачей Микаэля был выбор достойного репетитора и преподавателя вокала, чтобы девушка получила хорошую школу.

Поступление в консерваторию ими даже не обсуждалось, потому что исход был бесспорен, и такой вариант развития событий казался беспроигрышным. Александр одно время даже настаивал, чтобы Микаэль  вообще не оказывал невестке никакой помощи не только при поступлении, но даже не опекал и в дальнейшем, когда она станет студенткой. По мнению брата, Тереза сама должна была находить выходы из затруднительных ситуаций, научиться сопротивляться и побеждать обстоятельства.
Александр твердил, что самостоятельность и преодоление затруднений на жизненном пути закалит ее характер. Но Микаэль сразу пресек желание Алекса экспериментировать с девушкой:
-Больше никаких опытов по социализации незаурядных личностей! - настоял он и легко взял Терезу под свое покровительство.- Довольно тебе и Иона Виктора!
 
И он играл свою роль, время от времени незаметно корректировал карьерные шаги своей новой родственницы…Подобрал педагогов вокала и иностранных языков, справлялся пару раз у ректора, как успехи его племянницы.  В общем, помогал совершенно незаметно, невзначай, так, чтобы Терезе казалось, будто она сама выбирает свой путь, сама решает, как поступить.

Как музыкант, Микаэль понимал, что голосовые данные девушки, тело которой сейчас кромсали там, за стеной, - огромная редкость. Для него лично она стала подарком судьбы, который необходимо было оберегать, а природный ее талант всячески укреплять. Когда же он близко узнал Терезу, убедился в ее трудолюбии, отзывчивом сердце, благородстве, то уже не жалел ни сил, ни времени  на оказание отцовской заботы и дружеской поддержки.

Иону поэтически называл свою избранницу принцессой в лягушечьей шкуре, которая до поры до времени не подозревает, что она принцесса.
И вот недосмотрел! Не уберег!
-Я должен был встречать ее всякий раз из консерватории, из библиотеки, - да откуда угодно! И сопровождать домой, ни в коем случае не упуская из виду, не оставляя одну без присмотра! – корил он себя. - В конце концов, ведь есть же Феликс. Он должен был ее возить повсюду! Как глупо с моей стороны оказаться таким беспечным! Если бы я только знал, я сам ходил бы за ней по пятам! Что я теперь скажу дорогому брату? Боже! А что станется с мальчиком, когда он узнает о несчастье? Я не уберег такую девушку?! Какие планы мы строили!

Он стиснул губы и сжал голову руками. В такой  позе его застал дежурный врач, молодой человек с уставшим лицом и отросшими, плохо стриженными волосами, которые упорно лезли на волю из-под зеленой докторской шапочки.
-Простите, вы господин Беллонеску?
-Да, - еле выговорил он. - Что с нашей…с моей, - он запутался, не зная, как назвать Терезу.
- С вашей дочерью, - помог врач, - все в порядке.
Микаэль вскочил на ноги, бросился к медику, схватил того за локоть.

- Жизнь ее вне опасности, - сообщил врач, успокаивая нервного родственника. - Наложили несколько швов, левое предплечье и правый голеностопный сустав взяли в гипс. Два ребра сломаны, в двух других – трещины. Но это все заживет. Правда, печень…

-А что с печенью? - хрипло спросил Микаэль.
- Пока трудно сказать определенно. Но, думаю, травматический гепатит вашей дочери обеспечен на всю жизнь. Теперь печень ей следует беречь. И вряд ли она сможет иметь детей после всего случившегося: печень не выдержит нагрузки.

- Ее оперировал профессор? – спросил он.
-Профессор?- удивился молодой врач. – Нет, женщину оперировал я сам. Профессор сегодня не принимает.

Микаэль не смог скрыть ярости.
-Почему вы не поставили его в известность? – Лицо его моментально покраснело, глаза ненавидяще уставились на бедного медика.
- Но мы же не знали, что эта девушка – дочь члена правительства, - сухо ответствовал врач, неодобрительно смерив его с головы до ног.
 
Микаэль  надменно вздернул голову при этих словах. А врач продолжал:
- Здесь обычный госпиталь, и я, по правде сказать, спасал жизнь человека, а не важной персоны. Мне все равно: ваша ли она дочь, дочь ли министра… Я давал клятву.  Не хочу говорить пафосно, но для меня любая жизнь вообще священна, простой ты человек или начальник, -  резковато добавил молодой человек, не глядя на посетителя.

Оба замолчали. Микаэль переваривал услышанное. Вместе с облегчением он почувствовал невыносимый стыд перед человеком, который несколько часов подряд простоял у операционного стола и только что вернул Терезу к жизни. И возродил его надежды.

-Простите меня, милый друг! – Микаэль протянул врачу руку, и тот, недоумевая, ее пожал.- Благодарю вас! Вы спасли не только эту девушку, но и всю мою семью!

Врач, понимая, что его собеседник находится в состоянии нервного шока от переживаний, успокаивающе продолжал:
- Ничего, организм молодой, сильный. Думаю, девушка справится. Но на будущее – помните! Любые физические нагрузки запрещены! Постарайтесь ее успокоить, чтобы не нервничала. Больную необходимо ограждать от стрессов. Только покой, любовь и  забота. Вот главные лекарства!
-Хорошо, - вздохнул Микаэль и снова прикрыл глаза от усталости и перенесенных переживаний.

Медик отошел.
Множественные переломы костей, сотрясение мозга и ушибы внутренних органов, а главное – страшный стресс, напряжение всех жизненных сил, когда она с внутренними повреждениями ползла через весь парк, надолго приковали Терезу к постели.
Стремительно развивающийся механический гепатит осложнял и без того тяжелое состояние здоровья. Она находилась в бессознательном состоянии несколько суток, на считанные секунды приходила в себя, но не понимала ни своего положения, ни где находится, не узнавала окружающих. Иногда в бреду повторяла три имени:
-Анна Лиза! Мама! Иону…

Сквозь полусмеженные ресницы видела мужа, который не отходил от нее. Ей казалось, Иону сидит рядом и держит ее слабую руку в своей крепкой и надежной ладони. Она тогда улыбалась и шептала:
-Ты пришел, ты спасешь меня!

А тот шептал, наклоняясь над ней и распространяя теплое облако любви:
-Конечно, милая. Я всегда  рядом с тобой!
Кончики ее губ слабо поднимались в улыбке, успокоенная, девушка думала:
- И мама так говорила! Вы оба со мной…

И засыпала, набираясь сил.
Она пришла в себя через четыре дня. И первый вопрос, который она задала, был:
- А где Иону?

Дежурная медсестра, которая в это время пришла делать перевязку и очередные уколы, с удивлением спросила:
-Какой Иону? Здесь нет никого.
-А разве мой муж не здесь? – прошептала Тереза.

- Не видала я никакого мужа. Приходил всегда пожилой, видный такой господин. Кто он вам? Муж?
-Дядя. А молодой такой…красивый, разве не сидел со мной? - слабым голосом  спросила девушка.

- Нет, не сидел никто. Правда, какой-то парень еще приходил. С усами… Фрукты принес, вон конфеты, цветы, - сестра указала на столик, уставленный коробками с пирожными, конфетами, красивыми бутылками, полными разноцветной жидкости. – Симпатичный, да. Веселый, шутил все. А больше никого и не было, - говорила сестра, ловко управляясь со своими привычными занятиями.

Она перевернула пациентку на живот, потом на спину, протерла теплой салфеткой ее тело, сделала несколько уколов, один из них – в вену, расправила тонкую рубашку, укрыла одеялом.

-Возьмите себе угощение, мне не хочется сладкого, - тихо сказала Тереза, качнув рукой в сторону столика. С испугом взглянула на свою руку - та была желтого цвета. Сестра с благодарностью затараторила:
- Спасибо! Да вам, конечно, и нельзя всего этого. У вас сейчас такая строгая диета. Больная печень – это очень опасно.

- Что это? – в тревоге спросила девушка, указывая на руку. – Почему у меня рука желтая?
- Э-э-э, милая, не только рука, и все тело желтое. У вас механическая желтуха.
-Почему? Это надолго? - спросила потрясенная девушка, прикрывая глаза от мучительного известия и пряча руку под одеяло.- Дайте зеркало, пожалуйста!

Медсестра быстро собрала использованные ампулы, шприцы, влажные кусочки ваты и, уже выходя из двери, хмыкнула в ответ на наивность пациентки:
-Да тебе же всю печень отбили! А надолго ли, нет? У кого как… В среднем, месяца на два. А вообще - благодари Бога, что жива осталась!

Прежде чем окончательно захлопнуть за собой дверь, строго прибавила:
-А зеркало не надо! Подождите, насмотритесь еще.
Тереза зарыдала в голос. Она прощалась с конкурсом в Берлине, прощалась со своими надеждами. Страшилась даже помыслить о своем будущем. Как она работала все это время! Как старалась учиться, забывая об усталости! Неужели она никогда уже не сможет петь? И никогда не увидит Ла Скалу?

Потекли месяцы лечения и ожидания.
Ее выписали из больницы ровно через три месяца с наказом: не петь, не работать, соблюдать строгую диету! Находясь в своей комнате в доме Микаэля, часто думала: почудилось или это было на самом деле, что Иону находился рядом с ней в больнице и держал ее за руку? Она не спрашивала об этом Микеле, а тот ничего и не говорил.
Они держали себя друг с другом так, будто ничего не произошло.
Патриция навещала свою любимую  ученицу каждый день, приносила новую надежду и пробуждала желание победить болезнь.

Старая певица однажды сказала:
-Болезнь – это гадюка, на голову которой надо наступить и раздавить! Наступай на болезнь сама, не пасуй! Тогда только ты ее сможешь победить.

И Тереза наступила на голову своего недуга.
Они с Патрицией подолгу вместе разбирали и обсуждали партитуры, слушали записи старых классических опер, новых произведений, спорили о достоинствах нюансировок и вокальных методиках разных певцов. Тереза продолжала учиться.

Однажды она застенчиво спросила, обращая вопрос к Патриции и Микаэлю, который тоже оказался в этот час дома:
- А как дела у профессора Мунтяну?

И так как не получила никакого ответа, то заговорила многословно и нервно.
-Вам это может показаться странным, но я скучаю по его замечаниям! Так хочется его скорее увидеть! Мне не хватает его строгости и внимания! Хотя сейчас я боюсь его еще больше, чем раньше! Он удивительный человек, специалист, в общем, самый лучший педагог во всей республике! Он многому нас всех научил!

Девушка вздохнула и застенчиво прибавила:
-Жаль, что он никогда не хвалил меня! Ни разу, представляете?
 
Она опустила голову, потом с  застенчивой милой улыбкой взглянула на своих преданных друзей. Патриция и Микаэль, который в последние недели старался чаще бывать с Терезой, обеспокоено переглянулись. Микаэль едва заметно отрицательно качнул головой, бросив быстрый взгляд на Патрицию.

Обычно веселая и бодрая, экс-прима в этот раз была так тиха и печальна, и Терезе даже показалось, что в глазах ее дорогой подруги блеснула непрошеная слеза. Обеспокоенная, Тереза хотела спросить ее  о чем-то, но та перебила:
- Как ты посмотришь, девочка, на мое предложение – продолжить обучение в Берлине?
 
К удивлению Терезы, в голосе старой актрисы зазвучали фальшивые бодрые интонации. Но они не обманули ее тонкий слух: в голосе Патти слышалась с трудом подавляемая, очень глубокая печать.

Промелькнула тревожная мысль:
-Может, с сыном случилось несчастье?
Но она так не решилась ни о чем спросить, боясь неосторожным вопросом потревожить чувства матери.
-Да-да, - поддержал Патти Микаэль, с тревогой заглядывая в глаза Терезы и ожидая ответа. Он не хотел, чтобы она продолжала расспросы о своем преподавателе.

Тереза поколебалась, поглядывая то на одного, то на другого, но потом сорвалась с места и бросилась обнимать старую даму.
- С радостью! С огромным удовольствием! – пропела она и, продолжая распеваться, играя  колоратурами и кружась  в вальсе, исполнила:
- Это моя тайная мечта! Это мои сны наяву! Gli sogni nell cassette! Я уже не надеялась, что могу продолжить образование.
-Вот еще! С какой стати? – нахмурился Микаэль. - Непременно продолжишь!

Всегда предельно сдержанная, ни словом, ни движением никогда не позволявшая с Микаэлем и тени фамильярности, в этот раз она подскочила к нему, крепко обняла и поцеловала в щеку. Тот от неожиданности и растерянности, глубоко тронутый порывом Терезы, высоко поднял брови и вздернул вверх подбородок. Это было у него знаком крайнего смущения. Отвернулся, а потом, целуя руку девушки, ласково произнес:

- Я тронут, дорогая! Я люблю тебя, как дочь! Или как Иона Виктора! Вернее, я люблю вас обоих в равной степени. И несказанно рад и благодарен, что ты одарила меня своим обществом. Ты оказалась самой милой и самой дорогой гостьей в моем доме, Тери! Избавила меня от одиночества и  скрасила мою жизнь. Стала членом моей семьи, и я очень хочу, чтобы ты получила достойное – нет, блестящее! – образование.

Микаэль не сдержался, голос его дрогнул в конце речи, предательская слеза защекотала глаз, и он резко смахнул ее мизинцем, невежливо повернувшись к дамам спиной. Но у дам глаза тоже влажно поблескивали.
-А меня ты  избавила от старости! Смотри, я бодра благодаря тебе, – с  сияющей улыбкой добавила Патриция. – Хотела бы я тоже иметь такую дочь! – Патриция обняла ее и расцеловала.

Тереза смутилась от неожиданного и сильного проявления чувств своих старших друзей, но глаза ее просияли. Она нервно засмеялась, покраснела. Закрыла лицо руками. Застеснялась, потрясенная до глубин души. Потом вытерла наворачивающиеся слезы, которые у нее всегда оказывались в неподходящий момент так близко, и проникновенно произнесла:

-Я вас очень люблю, дядя Микеле, Патриция! Ведь вы оба – моя настоящая семья! Я никогда не забуду той великой доброты и заботы обо мне, которую вы оказываете мне с тех самых пор, когда я нежданно и  непрошено заявилась в этот милый дом! Патриция, вы мне заменили мою ушедшую маму и подарили мне тепло вашего большого сердца! Без вас моя жизнь в этом городе была бы не такой счастливой…

Она снова закрыла лицо ладонями, собираясь все-таки разрыдаться. Но Микаэль быстро привел своих дам в чувство:
-Меньше пафоса и торжественности, леди! Как говорят русские, даешь Берлин!

Леди охотно и с облегчением рассмеялись этой незамысловатой, но вовремя сказанной, действенной шутке. Так закончился для Терезы период испытания на прочность характера и верности поставленной цели.