108 Дней Её Жизни. День 17. Don t sleap

Не спи.
День 17
___________________________________________
Не всегда то, что мы видим вокруг реально, так и сны не всегда реальны. Это как приступы шизофрении, невозможно понять, правда что-то происходит или же нет.
___________________________________________

     В эту ночь я не смогла уснуть. Чувство тревоги овладевало мной. С каждым часом она всё нарастала. Просидев некоторое время на кухне, я поняла, что никак не могу избавиться от этого навязчивого и, казалось бы, глупого чувства. Чего именно я так боюсь? Того, что сон сбудется, или того, что схожу с ума? А может, всего сразу?
     Я с силой сжала челюсть так, что зубы заскрипели. Всего лишь сильное расстройство. Депрессия. Нарушение нормальной работы мозга. Возможно, первая ступень к шизофрении. Ведь сны не реальны. Они не сбываются, а я всего лишь параноик. Всё будет хорошо. Просто лейкемия сбивает меня с толку, и из-за неё я начинаю сходить с ума. Обычное дело для смертельно больных, как я. Моё психологическое здоровье движется в минус, так же, как и физическое. Ничего странного.
     ...А может, мне и правда нужна помощь психолога?
     Бред.
     Я достала с верхней полки над раковиной начатую пачку сигарет, которую Мэтт вчера положил на место, и закурила. Нервишки шалят, но это ничего — пройдёт.
     «Мы ждём тебя.»
     Нужно лишь отвлечься...
     Психиатрическая клиника.
     Всё хорошо, всё в полном порядке...
     «Это предательство...»
     Слова метались в моём сознании, словно бумеранг: отталкивались от меня и возвращались с новой силой. Четверть оставшейся сигареты истлела, пока я размышляла обо всём этом. Затушив её в том же блюдечке от кофейного сервиза, в котором вчера Мэтт раздавил свой окурок, я встала со стула и вернулась в комнату. Присела на край кровати, опёрлась на изголовье и кончиками пальцев коснулась его волос. Я уже с трудом различала предметы вокруг. Сон понемногу одолевал меня.
     Нет, не спи. Не спи. Это ловушка. Они хотят, чтобы я вновь оказалась в этом лесу, увидела их страшные худые тела, на которых видна едва ли не каждая косточка, увидела изуродованные лица и услышала те глухие сухие голоса. Осознание того, что рано или поздно мне всё же придётся лечь спать, пугало. Мне нужно хотя бы немного успокоиться, прийти в норму.
     Взгляд упал на лежащего рядом Мэтта. Я для него лишний груз, пронеслось в моей голове. Он старается для меня. Ему приходится мириться с тем, что всё, что он делает для меня, бессмысленно и бесполезно. Но продолжает тянуть нас обоих вперёд, словно его надежды должно хватить на двоих. Вряд ли он когда-то узнает, насколько я благодарна ему за все его попытки вылечить меня. Каждый раз, когда я болела, лейкемия давала о себе знать. Он уже тогда начинал паниковать и гонять меня по больницам. А сейчас он впал в отчаяние. Он стал больше мотаться по городам США, узнавая всё, что только можно, о моём заболевании. Иногда хочется уже закричать, чтобы он прекратил свои поиски и просто был со мной в последние месяцы моей жизни. У меня других не будет. К сожалению.
     Мэтт пошевелился, повернулся на другой бок спиной ко мне и мирно засопел.
     Часы показывали четверть восьмого. Обычно он просыпался около восьми. Поэтому я не удивилась, когда он тихо вошёл на кухню — к этому моменту я как раз приготовила нам завтрак: ему —яичницу с беконом, себе — овсяные хлопья и две чашечки кофе.
— Как спалось?
     Ему не обязательно знать о моей бессоннице. Опять начнёт зря беспокоиться.
— Прекрасно, — ложь далась мне легко, хотя врать ему я считала глупым. Мои тёмные круги под глазами всё говорили сами за себя. Но, как ни странно, он поверил и сонно улыбнулся. — А тебе?
— Неплохо. — Он обнял меня и присел на стул, вдыхая запах только что приготовленного завтрака. — Спасибо, дорогая.
— Приступай, я сейчас подойду.
     Мне резко стало не по себе. У меня заболела голова, а желудок болезненно сжался. Быстрым шагом, чтобы Мэтт не понял, в чём дело, я дошла до тумбы в спальне и высыпала на неё всё содержимое аптечки. Как же много таблеток, капсул, ампул... Мне нужно обезболивающее. Сложив всё обратно, я положила таблетку в рот. Она растворялась во рту, и горечь становилась всё сильнее. Так же быстро вернувшись на кухню, я глотнула уже чуть остывший кофе, запивая лекарство.
     Мэтт поднял на меня взгляд, потом снова уставился в свою тарелку, доедая остатки яичницы. Стараясь не обращать внимания на головную боль, я посмотрела на овсяные хлопья и с какой-то неохотой съела пару ложек. Живот скрутило ещё сильнее. Меня сейчас стошнит. В последнее время я стала есть чуть больше обычного. Похоже, мой организм от этого не в восторге. Всё съеденное не успевает усваиваться и пытается вылезти наружу. Только бы не подать вида. Не хотелось бы, чтобы Мэтт заметил.
     Отставив от себя тарелку, я глубоко вздохнула. Он снова посмотрел на меня, пытаясь понять, всё ли со мной хорошо. Когда он улыбнулся мне, я поняла, что выгляжу лучше, чем чувствую себя на самом деле. По мне нельзя было сказать, что что-то не так. Это меня успокоило.
— Эйприл… — Он откашлялся. — Сегодня мне нужно уехать.
     Я закусила нижнюю губу и почувствовала солоноватый вкус собственной крови. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
     Мэтт поднялся со стула, подошёл ко мне и опустился на колени между моих ног. Он поцеловал одну мою руку, затем другую.
— Тот сон... У меня плохое предчувствие, Мэтт.
— Ты случайно не медиум? — Он засмеялся, а потом снова стал серьёзным. — Ты должна жить, понимаешь? Я сделаю всё для этого.
— Мне не помочь. Ты сам это прекрасно знаешь.
— Плевать. Мы справимся. Даже если со мной действительно что-то случится...
— Мэтт!
— Дай мне договорить, — он с каким-то лёгким раздражением посмотрел на меня. — Спасибо. Если что-то пойдёт не по плану, главное, чтобы тебе помогло это.
— Чем мне поможет твоя потеря?! Станет только хуже. Я не смогу жить с мыслью, что тебя нет. Пускай недолго, но не смогу.
— Надо попросить Крис присмотреть за ней, — услышала я тихий шепот. Мэтт говорил, опустив голову.
— Не стоит. Просто не уезжай. Умоляю тебя.
     Чувство, что я вот-вот расплачусь, возникло внезапно и усиливалось с каждым произнесённым мной словом.
— Забери меня, чёрт возьми, с собой. Я не отпущу тебя никуда одного.
— Придётся, Эйприл.
     Он поднимался с колен, когда я схватила его за руку. Ком в горле постепенно отступил, и я всё-таки смогла взять свои эмоции под контроль. Однако буря в голове не успокоилась.
     «Мы ждём тебя».
     МЫ. Нет, пожалуйста, не надо. Не забирайте его у меня. Он мой самый родной человек. Часть меня.
     В глазах резко потемнело, и я поняла, что теряю сознание. Последнее, что я тогда увидела, — испуганное лицо Мэтта. Он протягивал руки, пытаясь удержать меня и не дать мне удариться головой о стоящий рядом стол.

***

     Я ничего не видела, лишь слышала голоса. Они звучали так, будто люди, произносившие слова, находились в тоннеле. Слышалось короткое эхо. Голосов было немного. Они казались мне знакомыми, но в то же время я их никогда не слышала. Люди говорили одновременно, перебивая друг друга, но повторяли одно и то же слово. Какое именно, я никак не могла разобрать.

***

     Нашатырный спирт сильно ударил в нос, и я очнулась. Мэтт переложил меня на кровать и укутал в одеяло.
— Я тоже боюсь уезжать, — он сделал паузу, задумавшись, — но не за себя. Боюсь оставлять тебя одну. Ты ведь могла сейчас удариться головой, если бы была одна. Может, поедешь к тётке?
     Широко раскрыв глаза, я попыталась ответить ему, но голос звучал невнятно.
— Не дождешься.
     Получилось не совсем это, скорее что-то обрывчатое. Но он понял.
— Ладно. Хотя я буду волноваться.
— И я тоже.
     Кое-как приподнявшись на локтях, я потянулась к нему. Мэтт крепко обнял меня.
— Я люблю тебя.
     Я промолчала и глубоко вдохнула запах его кожи.
     Через час Мэтт уехал.

***

     Время для меня будто остановилось, хотя на самом деле оно бежало, и стрелки часов уже были близки к девяти часам вечера. Я курила одну за одной, несколько раз заваривала кофе.
     У меня есть люди, которых я могу назвать родными, но чувство одиночества меня не покидает практически никогда. Я постоянно загоняю себя в угол. Говорят, одинокие люди ни с кем не общаются, у них никого нет. Они не видят смысла ни в чём. Как же ошибаются те, кто действительно так думает. Вокруг меня были разные люди, и мне не составит труда распознать, кто счастлив, а кто притворяется, кому нужно всё, а кому ничего. Дело в том, что я такая же.
     Конечно, читать чужие души не всегда просто. Иногда я ошибаюсь — все ошибаются. Но одиночек... их видно за милю. Я ощущаю их боль и угнетённость. Однако стоит заговорить с ними, оказывается, что они не такие, какими мы их себе представляем. Они другие. Их внутренний мир намного богаче и интереснее: находясь в одиночестве, наедине со своими мыслями, они строят собственную реальность. Она всегда лучше той, в которой мы все живём. Разгадать её полностью не может никто — даже тот, кто придумал её.
     У них есть человек, который всегда рядом, который понимает. Как ни странно, этот человек находится по ту сторону зеркала. Ты сам себе друг и семья.
     Смысл их жизни многим может показаться бредовой идеей, абсурдом: мир должен измениться, и они начинают менять его с себя. Чтобы получить желаемое, всегда приходится платить свою цену. Они её заплатили. Теперь одиночество — их сестра. Иногда они находят подобных себе. Такой союз невозможно разрушить. Если только не приходит кто-то ещё, кто решает изменить их мир.
     Мне вспомнился разговор с одной из таких одиночек. Её звали Мэгги.
— Что для тебя значит быть частью этого мира? Всего того, что тебя окружает? — Я внимательно следила за выражением её лица. Не хотела упустить нечто важное, что, возможно, помогло бы самой ответить на этот вопрос. Но она оставалась спокойной и сдержанной. Лишь на её лице появилась грустная полуулыбка.
— Для меня мир — это рождественский шар со снегом внутри: если его потрясти начнётся снегопад. А я одна из тех снежинок в стеклянном шаре. Я не могу растаять, это всего лишь пенопласт или кусочки бумаги. Не могу улететь — я в тюрьме прозрачного стекла. Каждый раз, когда я падаю, сталкиваюсь с другими снежинками-людьми. Кто-то летит со мной до конца, а кто-то нет. Стоит мне коснуться дна и наконец ощутить устойчивость и опору, как меня снова подбрасывают вверх. Изменить это будет сложно, но я смогу. Если нет — я убью себя.
     Больше я её не видела. Говорят, она опустила руки, сдалась на половине пути. Мэгги помогла многим не пасть ниже собственного предела, помогла им подняться. Не знаю, что с ней сейчас, но раз она остановилась, то искать её нет смысла. Её вообще нет. Значит, она умерла. Рождественский шар со снегом продолжает двигаться и резко останавливаться. Всё остаётся так, как было всегда.
     Есть ещё один человек. Он раньше писал в моём блоге, и почему-то именно ему я решила ответить. Что-то заставляло меня отвечать на каждый его вопрос. Довольно странно: я никогда ничего не рассказывала чужим людям, но он влёк меня.
     Вдохнув поглубже, я откинула голову назад — и тут меня осенило. Я ведь не удаляла сообщения — смогу найти его.
     Но ноутбук разрядился, прежде чем я нашла диалог с ним.
     На самом деле мне встречалось очень много людей, которых можно назвать «другими». Жизнь сама буквально сводит меня с ними. Каждый уникален по-своему. Порой мне приходилось месяцами изучать человека, чтобы понять его, узнать, каков он.
     Зачем я делала это? Мне было скучно. Да, именно со скуки всё и началось. Меня забавляло такое занятие. Вот рядом сидит совершенно незнакомый человек. Он что-то читает, просматривает сообщения в телефоне, смотрит куда-то, но не на меня. И молчит. А я слежу за его выражением лица, за дыханием, а иногда, если сижу достаточно близко, даже считаю удары сердца.
     Как-то я наблюдала за одной девушкой в метро. Не помню её внешности, но она заметила мой взгляд. Её сердце бешено билось. Она ощущала опасность, исходящую от меня, хотя её не было. Она никуда не могла деться — оставалось только стоять на месте и желать поскорее добраться до дома (или куда она ехала?).
     Забавно наблюдать, как мотылёк пытается выбраться наружу через стекло, когда в паре сантиметров открыта форточка.
     Жалкие люди. Сами себе создают проблемы. Смешно. Они как дети: стоит на них посмотреть с осуждением или угрозой, и они, испугавшись, забиваются в угол.
     А ведь... Взрослых нет — есть лишь стареющие дети. Различие только в одном — дети видят и ощущают всё, весь мир и каждую душу, а они — нет.
     Мэгги тогда сказала мне:
— В мире нет ни одной поистине живой души. Значит, нет ничего. Но ты ведь много чувствуешь вот этого вот «ничего».
     Этими словами она вписала меня в список «других». В её список. Всего несколько сказанных мною фраз оказались для неё ответом на вопрос: «Кто она?». У меня нет сомнений: она тоже меня изучала. Голубые глаза Мэгги были огромными, но она всегда чуть щурилась или опускала взгляд, будто больше не хотела видеть всё, что только возможно и невозможно.
     Скука... В последний раз она довела меня до бредовых стихов и простуды. Тогда я бродила по ночным улицам Уинтропа. Было холодно и сыро после дождя, а я писала на клочках бумаги стихотворные строчки. Кстати, в этот момент и проснулась лейкемия. Снова.
     Мэтта рядом практически не было. Я постоянно нахожусь в режиме ожидания. Иногда кажется, что это никогда не прекратится. Мне ничего ни от кого не нужно. Я прошу всегда лишь об одном — быть близко настолько, чтобы можно было в любой момент поговорить за чашкой чая. От Мэтта я ждала и жду того же. Пока он где-то далеко, я умираю. С каждым днём моё время уходит. Скоро вовсе исчезну.
     «Мэтт, чёрт подери, будь со мной. Хотя бы в последние минуты моей жизни...»
     Но я точно знаю, что его не будет. Скорее всего, умирать буду в одиночестве. Не только потому, что не хочу иметь свидетелей, но и потому, что буду где-то в пути. Буду ехать по дороге, ведущей в Куинси, или, может, в Давенпорт, или ещё куда. Всё чаще и чаще возникает желание побывать в городах, которые я не знаю. И я обязательно потрачу хотя бы неделю своего жалкого существования на это.
     Мэтт постоянно в разъездах, а я бы хотела ездить с ним, но он против. Не знаю почему. Он изменился за последний год. Это было не слишком заметно, но пару месяцев назад он перестал учитывать моё мнение, и стал поступать так, как считает нужным. Нет, плохого я здесь ничего не вижу. Просто он перестал советоваться, рассказывать о том, что его волнует. Мэтт продолжает заботиться и волноваться за меня. Вроде бы не о чем беспокоиться. Однако, что-то не так. Я чувствую.
     Часы было сложно разглядеть в темноте, поэтому пришлось прищуриться и напрячь зрение, чтобы увидеть время. Восемь минут двенадцатого. Пора бы ложиться в постель, но мне нельзя спать. Кошмары убивают меня. Я буду держаться сколько смогу.
     Снова кофе. В пачке последние две сигареты. Присев на подоконник, я закурила сигарету и, затянувшись, свободной рукой открыла окно на проветривание. Рядом со мной стояла жестяная банка, которую я использовала как пепельницу. Тут я и сидела практически всё время после ухода Мэтта. В другой комнате, кажется, звонил мой мобильный, но я так и не вышла проверить. Кофе чуть обжег язык и губы. Приятное тепло прошло по телу. Оказывается, я жутко замёрзла.
     Затяжка, выдох, снова затяжка и медленный выдох. Я струсила пепел. В окне светила убывающая жёлтая луна. Звёзд было бесконечное множество. Так красиво...
     Веки предательски тяжелели, мне жутко захотелось спать.
     Нельзя, Эйприл, нельзя.
 
      Из дневника Эйприл:
     «Я так ничего и не смогла сегодня съесть. Пила только кофе, пару раз заваривала фруктовый чай. Пыталась съесть хотя бы печенье, но меня чуть не стошнило. Нужно есть. Если это надолго затянется, я умру от истощения скорее, чем от лейкоза. Завтра в любом случае нужно хоть что-то в себя впихнуть.
     Со мной что-то не так. И я не имею в виду здоровье. По крайней мере, физическое. Насчёт психологического я не уверена. Похоже, у меня едет крыша. И какая-то часть меня говорит, что скоро наступит момент, когда мне придётся сделать тяжёлый выбор. От него будет зависеть многое. Правда, пока понятия не имею, какой выбор и между чем, а может, и кем.»
     Я отложила тетрадь и ручку на край стола. До рассвета осталось ещё часа три-четыре, а у меня осталась одна сигарета...