Религиозные аллюзии в произведениях Горького

Теория – придворная дама во дворце,
а практика – медведь в дремучем лесу
 может и хребет сломать.
 (Прп. Серафим Саровский).

«Ленин, внешне, весь в словах, как рыба в чешуе», - пишет Горький в начале своего знаменитого очерка о вожде. Герой его одноименной повести Клим Самгин определяет человека в целом и всех окружающих его людей как «систему фраз». Это перекликается с подходом французских структуралистов – М. Фуко, Р. Барта, Ж. Дерриды, Ю. Кристевой, которые обильно цитируют Маркса, и сводят человека к сумме запечатленных в его сознании текстов. Известный волгоградский исследователь  В.И. Москвин в своей монографии "Интертекстуальность" характеризует подобный подход как редукционистский.

Редукционизм, склонность к упрощению – главная черта Клима Самгина, стремящегося к обезличиванию знакомых и близких через процедуру «сведения к элементарным выражениям», через навешивание мысленных ярлыков. В какой-то степени Клим Самгин сближается с марксистами,  которые оценивают действительность сквозь призму канонических революционных текстов. Только корпус текстов, на который пытается опереться герой Горького, носит менее однородный характер, включая в себя и услышанные  от других высказывания, и изобретенные им своеобразные «словесные формулы», и цитаты из художественной литературы, и библейские выражения, и элементы богослужения.

Заметим, что сам Горький протестует против упрощения человека. В частности, он пишет в опубликованной за рубежом первой редакции очерка «В.И. Ленин»: «Может быть, Ленин понимал драму бытия несколько упрощенно и считал ее легко устранимой, так же легко, как легко устранима вся внешняя грязь и неряшливость русской жизни». «Клим Самгин» - это грандиозная попытка показать столкновение «драмы бытия» с упрощающими ее словами. При этом использование и конструирование текстов главным героем повести выступает в качестве своеобразного средства защиты, забора, которым он пытается отгородиться от  ужасающей  его окружающей жизни, которая характеризуется как «враг, хитрый, страшный, без имени и неуловимый. «Кто всю жизнь ставит меня свидетелем мучительно тяжелых сцен, событий?» – думал он». «Да – был ли мальчик то? Может, мальчика то и не было?» - эта реплика «неверующего» в связи с гибелью Бориса Варавки повторяется в повести 12 раз, она становится символом неприятия реальности, отрицания действительности. Столько же раз повторяется в книге реплика горбатенькой девочки, возмущенно крикнувшей «господам», попытавшимся, как им казалось, защитить крестьянских детей: «Да – что вы озорничаете? Не ваши детеныши то!» Для Клима Самгина эти слова являются выражением народного требования установления правопорядка, усмирения революционного хаоса.

 Библейская аллюзия - жертвоприношение Авраама – в восприятии героя Горького приобретает роль символа заклания «маленького человека» на алтаре революции. Клим думает: «Авраамы политики приносят в жертву Исааков…». При этом Самгин опасается поднять голос против:  «Он не находил в себе и силы решительно заявить: «Не хочу играть роль Исаака, найдите барана!».  Клим пытается выразить эту мысль, «выпив больше, чем всегда», перед интеллигентными участниками празднования 1912 года, но не встречает сочувствия у нетрезвых слушателей: «к старым идолам добавлен новый – рабочий класс, и вера в неизбежность человеческих жертвоприношений продолжает существовать».

 Неоднократно повторяется в повести слова  «полуумного» Дьякона-расстриги о Христе:

«Мы тебя – и ненавидя – любим,
Мы тебе и ненавистью служим…»

Данные стихи поражают и угнетают Самгина, но есть основания предполагать, что в них, в определенной степени, отражается оценочная позиция самого автора повести. В некотором отношении слова эти сродни блоковскому: «Впереди – Иисус Христос».

Герои повести, в духе расхристанной идеологии и поэтики «серебряного века» рискованно играют библейскими и христианскими цитатами, образами, символами:

I.«Человек – свят! Христос был человек, победивший дьявола. После Христа врожденное зло перестало существовать. Теперь зло – социальная болезнь. Один человек – беззлобен…»

II. «Нам пора привыкнуть к мысли, что мы – христиане, и мы действительно христиане, даже тогда, когда атеисты»

III.«Механически припомнилось, что циника Диогена греки назвали собакой.
«Греки – правы: жить в бочке, ограничивать свои потребности – это ниже человеческого достоинства. В цинизме есть общее с христианской аскезой…»
Самгин сердито отмахнулся от насилия книжных воспоминаний»

IV.«Конченые люди, не способные к дальнейшему росту. – Попы социалистической церкви, – назвал он их. – Забыли, что социализм выдуман буржуазией и является производным от нищенской фантастики христианства».

V."Господа! – возгласил он с восторгом, искусно соединенным с печалью. – Чего можем требовать мы, люди, от жизни, если даже Боги наши глубоко несчастны? Если даже религии в их большинстве – есть религии страдающих Богов – Диониса, Будды, Христа?"

VI. «Самгина посадили рядом с нею ‹Софьей›, и она тотчас спросила его:
– Вам понравился старец?
– Я не поклонник людей этой профессии.
– Я – тоже. И говорит он плохо. «Миродавец» – как будто Христос давил мир. У нас глаголы очень коварные: давать, давить…»

VII. Неуместно вспомнился изломанный, разбитый мир Иеронима Босха, маски Леонардо да Винчи, страшные рожи мудрецов вокруг Христа на картине Дюрера.
«Нет, все это – не так, не то. Стиснуть все лица – в одно, все головы в одну, на одной шее…»

 В очерке «В.И.Ленин» (первая редакция)  Горький пишет:

«Я думаю, что такие люди возможны только в России, история и быт которой всегда напоминают мне Содом и Гоморру».

«В моих глазах эти чувства, эта ненависть к драмам и трагедиям жизни особенно высоко поднимают Владимира Ленина, железного человека страны, где во славу и освящение страдания написаны самые талантливые евангелия и где юношество начинает жить по книгам, набитым однообразными, в сущности, описаниями мелких, будничных драм».

«…Я боюсь, что и любовь к Ленину у многих только темная вера измученных и отчаявшихся в чудотворца, та любовь, которая ждет чуда, но ничего не делает, чтобы воплотить свою силу в тело жизни, почти омертвевшей от страданий, вызванных духом жадности у одних, чудовищной глупостью - у других».

Описывая пожар в повести «Детство», Горький прибегает к церковной аллюзии «огонь всё разрастался; мастерская, изукрашенная им, становилась похожа на иконостас в церкви и непобедимо выманивала ближе к себе».
Разрушение описывается здесь как праздник красоты. Горький вообще любит пожары, описывая их страстно и восхищенно. Этой теме специально посвящены рассказ «Пожар» (1915) и очерк «Пожары» (1922), где разгул огненной стихии представляется как праздничное, веселое, красочное зрелище.
 На первый взгляд, сравнение горящей мастерской с иконостасом в в «Детстве», кажется неожиданным. Однако за этой образной параллелью стоит достаточно сложный комплекс ассоциаций, обусловленный «макроконтекстом» русского модернизма предреволюционных и пореволюционных лет. Вспомним: Мы на горе всем буржуям/Мировой пожар раздуем,/Мировой пожар в крови –/ Господи благослови! [Александр Блок].

Русский модернизм проникнут апокалиптическими  настроениями: «Земля и все дела на ней сгорят» (2 Пет.3:10). Цель революции – религиозная. Это - построение рая на земле. Но старый мир должен быть разрушен «до основания». Горький выступает как один из самых активных строителей «религии человека». Религиозная, церковная семантика для него является источником многообразных и изощренных стилистических ассоциаций. Текст «Детства» пронизан ими. Алеша строит себе убежище в саду. Место сооружения исполнено символизма. Это – яма, где зарезался извозчик дядя Петр, грабивший церкви. Данная тематическая связь косвенно обыгрывается в описании строительной деятельности мальчика:
Набрал много цветных стёкол и осколков посуды, вмазал их глиной в щели между кирпичами - когда в яму смотрело солнце, всё это радужно разгоралось, как в церкви.

Вместо золота и драгоценных камней церковного иконостаса являются цветные осколки стекла и посуды. В этом есть подспудная самоирония и игра с читателем. Присутствует и скрытый вызов: низ и верх меняются местами. Горнее место помещается в сорную яму, которая, одновременно,  представляет собой и могилу церковного вора. Но, тем не менее, над всем разгорается радуга, которая в «Детстве» выступает символом жизни, добра и любви.

В 1912 году, незадолго до написания  своей автобиографической повести, Горький пишет В.В. Розанову: «Любимая книга моя — книга Иова, всегда читаю ее с величайшим волнением, а особенно 40-ю главу, где Бог поучает человека, как ему быть богоравным и как спокойно встать рядом с Богом».[Басинский: 2000, с. 506]. Неоднократно, в сочувственном контексте упоминается «Книга Иова» в «Климе Самгине».

 Пафос «Детства» во многом сродни пафосу книги  Иова. Автобиографический герой Горького переживает  череду утрат, смертей и оскорблений и, подобно библейскому страдальцу, как бы предъявляет счет Богу: «Зачем Ты поставил меня противником Себе, так что я стал самому себе в тягость?» ((Иов. 7: 16). Однако крайний пессимизм здесь, если использовать выражение критика В. Львова-Рогачевского, сочетается с «последним восторгом» [Львов-Рогачевский: 1914, с.211] , экспрессия безобразного у Горького неотделима от взыскания красоты, цветения жизни, подспудного стремления к Идеалу  совершенства, выраженному в словах: «…смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав» .

В заключение приведу описание пасхальной ночи из повести «Клим Самгин» - на мой взгляд, одно из лучших (наряду с описанием пасхального благовеста в рассказе Л.Андреева «На реке» и словами Гоголя о Светлом Воскресении) образных воплощений радостного чувства победы жизни над смертью, которое испытывает каждый в Светозарную ночь.:

«Холодная тьма сжала людей в единое, чудовищное целое, оно волнообразно покачивалось, прогибая землю своей тяжестью. Желтые, жирные потоки света из окон храма вторгались во тьму над толпой, раздирали тьму, и по краям разрывов она светилась синевато, как лед. Свет падал на непокрытые головы, было много лысых черепов, похожих на картофель, орехи и горошины, все они были меньше естественного, дневного объема и чем дальше, тем заметнее уменьшались, а еще дальше люди сливались в безглавое и бесформенное черное. Черными кентаврами возвышались над толпой конные полицейские; близко к одному из них стоял высокий, тучный человек в шубе с меховым воротником, а из воротника торчала голова лошади, кланяясь, оскалив зубы, сверкая удилами. Грозно, как огромный, уродливый палец с медным ногтем, вонзалась в темноту колокольня Ивана Великого, основание ее плотно окружала темная масса, волнуясь, как мертвая зыбь, и казалось, что колокольня тоже покачивается.
Клим Самгин подумал: упади она, и погибнут сотни людей из Охотного ряда, из Китай города, с Ордынки и Арбата, замоскворецкие люди из пьес Островского. Еще большие сотни, в ужасе пред смертью, изувечат, передавят друг друга. Или какой нибудь иной ужас взорвет это крепко спрессованное тело, и тогда оно, разрушенное, разрушит все вокруг, все здания, храмы, стены Кремля.
Толпа вздыхала, ворчала, напоминая тот горячий шумок, который слышал Самгин в селе, когда там поднимали колокол, здесь люди, всей силою своей, тоже как будто пытались поднять невидимую во тьме тяжесть и, покачиваясь, терлись друг о друга. Казалось, что вся сила людей, тяготея к желтой, теплой полосе света, хочет втиснуться в двери собора, откуда, едва слышен, тоже плывет подавленный гул. Но все таки было тихо, как то особенно холодно тихо. И становилось все тише, точно погружаясь в ненарушимое молчание холодной ночи и не оттаявшей земли. Лица ближайших людей Самгин видел угрюмыми, напряженно и нетерпеливо ожидающими рассвета и тепла. Варвара, стоя бок о бок с ним, вздрагивала, нерешительно шевелила правой рукой, прижатой ко груди, ее застывшее лицо Самгин находил деланно благочестивым и молчал, желая услышать жалобу на холод и на людей, толкавших Варвару.
Из толпы вывернулся Митрофанов, зажав шапку под мышкой, держа в руке серебряные часы, встал рядом и сказал вполголоса, заикаясь:
– Сейчас ударят. Сейчас!
Приоткрыв рот, он вскинул голову, уставился выпученными глазами в небо, как мальчишка, очарованно наблюдающий полет охотницких голубей.
И вдруг с черного неба опрокинули огромную чашу густейшего медного звука, нелепо лопнуло что то, как будто выстрел пушки, тишина взорвалась, во тьму влился свет, и стало видно улыбки радости, сияющие глаза, весь Кремль вспыхнул яркими огнями, торжественно и бурно поплыл над Москвой колокольный звон, а над толпой птицами затрепетали, крестясь, тысячи рук, на паперть собора вышло золотое духовенство, человек с горящей разноцветно головой осенил людей огненным крестом, и тысячеустый голос густо, потрясающе и убежденно – трижды сказал:
– Воистину воскресе!
– Христос воскресе, – не сказал, а рявкнул Митрофанов, обняв Клима, целуя его; он сразу опьянел и плакал, радостно всхлипывая:
– Вот как мы, а? Ах, господи…
Он обнял и Варвару, целуя, встряхивая ее, он бормотал:
– И не веришь, а – поверишь: воистину воскрес, а?
Слезы текли по лицу его так обильно, как будто вся кожа лица вспотела слезами, а Варвара, сконфуженно отталкивая его, умоляюще глядя на Клима, укоризненно позвала:
– Клим?
Голос ее прозвучал жалобой и упреком; все вокруг так сказочно чудесно изменилось; Самгин был взволнован волнением постояльца, смущенно улыбаясь и все еще боясь показаться смешным себе, он обнял жену:
– Христос воскресе, Варя.
Она крепко прижалась к нему, а он смотрел через плечо ее на Митрофанова, в его мокрое лицо, в счастливые глаза и слушал умиленный голос:
– Момент! Нигде в мире не могут так, как мы, а? За всех! Клим Иваныч, хорошо ведь, что есть эдакое, – за всех! И – надо всеми, одинаковое для нищих, для царей. Милый, а? Вот как мы…
Толпа быстро распадалась на отдельных, вполне ясных людей, это – очень обыкновенные люди, только празднично повеселевшие, они обнажали головы друг пред другом, обнимались, целовались и возглашали несчетное число раз:
– Христос…
– Воистину…
Как будто они впервые услыхали эту весть, и Самгин не мог не подумать, что раньше радость о Христе принималась им как смешное лицемерие, а вот сейчас он почему то не чувствует ничего смешного и лицемерного, а даже и сам небывало растроган, обрадован. Оглядываясь, он видел, что все страшное, подавляющее исчезло. Всюду ослепительно сверкали огни иллюминаций, внушительно гудел колокол Ивана Великого, и радостный звон всех церквей города не мог заглушить его торжественный голос. Всюду над Москвой, в небе, всё еще густо черном, вспыхнули и трепетали зарева, можно было думать, что сотни медных голосов наполняют воздух светом, а церкви поднялись из хаоса домов золотыми кораблями сказки».