Тереза. Неаполь. Сан-Карло. Отрывок из романа

После Берлина Неаполь  обрушился на Терезу нескончаемым веселым шумом улиц, визгом автомобильных тормозов, треньканьем трамваев, пронзительными  детскими криками, беззлобной перебранкой продавцов в лавках, поразил отсветом морского залива, который падал на нее со всех сторон – с крыш и стен старинных особняков, зеркальных витрин салонов и магазинов, отражался в белозубых улыбках и глазах встречных.

Вся эта суета, шум и блеск, смешанные запахи субтропических растений, паров отработанного бензина, огромных масс мусорных отходов создавали неповторимый образ древнего южного поселения. Он  представился Терезе как горластый город-базар, город-карнавал, распространявший ритмы страсти, вечной молодости, которые исходили, казалось, еще из античного источника жизни.

По его древним плитам ступали поколения красивых, здоровых детей Кампании, Апулии, Калабрии, Лацио. В бесчисленных барах, кофейнях, ресторанах, пиццериях смеялась, болтала, флиртовала молодость.

Благородная старость не желала отставать: при случае – тоже флиртовала, влюблялась, даже вступала в брак или степенно восседала в базиликах и соборах в определенные часы, а в остальное время проводила счастливый досуг среди друзей в парках или семейных салонах за партиями в бридж, в кости, в нарды, за чашками кофе, рюмочками коньяка, сладкого лимончелло или других ликеров,  еще чаще - за бокалами вина, созревшего на склонах Везувия, на теплых и жирных Флегрейских полях.

Зрелость и опора города оставалась в офисах, студиях, банках, создавая семейное и общественное благополучие. 

Конечно, Берлин и Неаполь – разные центры европейской цивилизации. Первый находился когда-то в северо-западной части Великой римской империи, и ему досталась трудная история варварских, затем имперских государств. Античность в нем была истреблена и погребена еще вандалами и гуннами, зато бил в глаза имперский шик и буржуазная добропорядочность. Второй изначально был в центре битв и свершений великих империй, завоеваний свобод удалого и бесстрашного демоса.

Аура древности окутывала город;  драгоценной патиной были покрыты палаццо, галереи, фонтаны, вечность заявляла о себе надписями на фронтонах зданий, названиями скульптурных композиций, проглядывала в диковинных вывесках, в формах памятников старины и их многочисленных подделок, выказывала античный свой облик в конфигурации центра и планировке улиц, прорезающих город, подобно ударам гигантской шпаги. Неожиданно проявляла себя в гордой белокурой головке девушки с синими глазами или отражалась плавной поступью патриция в движениях юноши, обслуживающего посетителей в баре.

Шум германского мегаполиса - механистический, рационалистический, упорядоченный, гомон Неаполя - живой и бестолковый. Люди на улицах и площадях говорят и смеются выразительно, громко, и с таким сильным раствором рта отчетливо артикулируют каждый звук слова, будто они актеры древнего театра и звуки их речи должен услышать любой зритель, даже сидевший где-нибудь на верхних ярусах амфитеатра.
 
Галдеж и шум начинаются здесь с раннего утра: портовому и рыбачьему городу, живущему активной жизнью, требуется много рабочей силы, обслуживающего персонала, учителей, банкиров, медиков, артистов, торговцев, разносчиков пиццы и кофе. Поэтому в каждой семье, особенно бедной, четверо-пятеро черноглазых ребятишек уже готовы влиться в мощную систему сервиса, обслуживающую размеренный, удобный быт неаполитанцев.

Здесь издавна рождаются самые крикливые, озорные и непослушные дети. Они украшают свою речь фантастическими, бесовски обидными словечками и выражениями, изобретают самые наглые оскорбления, которые звучат в адрес себе подобных, поэтому диалект Кампании по количеству и силе экспрессии достиг вершин выразительности и воздействующей силы.

Исстари в этом благословенном месте обитали самые хитрые, самые жадные и продажные торгаши и мошенники всех мастей.

Его каменных полированных мостовых касались самые красивые, проворные и легкие ноги притягательнейших женщин Средиземноморья. Именно этот древний осколок изнеженной и искушенной имперской цивилизации порождал изысканно горячих любовников, чьи ласки оставались в памяти всех мужчин и женщин Старого и Нового Света.

В этом прекрасном уголке Италии сочиняется и звучит прекраснейшая народная музыка, которую исполняют музыкально одаренные и певучие жители. Здесь искренне любят оперы Верди, Доницетти, Пуччини – памятные творения соотечественников вечно молодой Кампании. Здесь воспитывается прекрасная ученая поросль страны.
Неаполитанцы, как истинные дети Италии,  веселы, добродушны, трудолюбивы и обожают влюбляться. Их культура поведения, простонародный юмор восходят к веселым временам Ринашименто, к смеховой культуре карнавалов, героев дель’арте типа Пульчинеллы,  к произведениям Боккаччо, Гоцци, Гольдони, Альфьери. В любви к женщинам  итальянские мужчины находят цель и смысл своего существования. В этом они равны друг другу: президент, премьер-министр, базарный торговец или бедный студент, подрабатывающий грузчиком на рынке.

Солнечные Флегрейские поля и самые синие и чистые во всем Мировом океане воды охраняет с начала времен Синьор залива – старый Везувий, дремлющий, периодически освобождающий свое слабое нутро от остатков сернистого газа, пепла и смертоносной лавы.

Поля, залив, вулкан, молодость и старина - это Неаполь. Город хранит все: очарование древних Палеополиса и Неаполиса, заложенных эвбейскими колонистами; память греческих мифов вместе с полуостровом Партенопе, убежищем гомеровской феи Цирцеи; презирает знаменитые фортификационные сооружения средневековья – Анжуйский замок, Кастель дель’ово, замок яйца, по преданию, получивший свое название от того, что в мощный фундамент крепости заложили яйцо; гордится и любит лунгомаре, или лукоморье, квартал Санта Лючии, святой покровительницы моряков; знаменитый рыбный базар, всегда пахнущий свежими дарами моря; обожает длинную набережную Кьяйя с аквариумом и парком, засаженном пальмами, белыми и пурпурными магнолиями, камелиями; фонтаны Себето и Марии Иммаколателлы; многоголосый и интернациональный – город напоминает и о преходящих вещах: минувших великих битвах, победах, позорных поражениях, предательствах, о легендах божественной любви и вершинах человеческого благородства.

В том месте, где сейчас расположена пьяцца Плебисцита, находилась античная часть полиса, которая с веками постепенно уходила под землю, погребая первохристианские крипты-убежища, остатки народных форумов и роскошных амфитеатров, заглушая навечно русло стремящей свои воды к морю реки Себето, стирая память о древних священных жертвенниках.

Вместо них возродились новые замки с триумфальными арками, поднялись на поверхность католические церкви, базилики, соборы. По высочайшему повелению суверенов Неаполя веками на его холмах возводились многочисленные роскошные дворцы, чертоги, парки Итальянского Возрождения, барокко и ампира.

Нельзя, побывав в Неаполе, не полюбить его навсегда!

Тереза прибыла на центральный вокзал города ранним утром. Едва ступив на площадь, ощутила притяжение мощного гула многотысячной толпы. Гостиница, в которую ее привез веселый и разговорчивый водитель такси, не понравилась, и она приняла решение снять апартаменты.

Нашла агентство, и ей тут же предложили прекрасную квартиру на пьяцце Муничипио, буквально в нескольких шагах от театра Сан-Карло. Миловидная девушка, менеджер агентства, незамедлительно созвонилась с хозяйкой апартаментов и договорилась о встрече.

Терезе понравилась пожилая говорливая хозяйка. Та явилась на встречу во всей красе дамы из благородной фамилии – в дорогом светло-фиолетовом костюме плотного шелка и маленькой шляпке со старомодной темной вуалеткой.

Вместе со старой дамой, энергичной и деловитой, студию наполнили застарелые запахи французских духов Коко Шанель, кофе и сигарет. Она бросила мимолетный взгляд на сидящую у круглого столика Терезу, тут же высказала о ней свое впечатление «che brutta! какая безобразная!» и лишь потом осведомилась у служащей, понимает ли иностранка по-итальянски.

Когда обе женщины – менеджер и Тереза - ошеломленно кивнули в ответ на неожиданное замечание, старушка, ничуть не смутившись, ущипнула за щечку управляющую, попыталась то же проделать с Терезой, но та отвела ее руку, а сеньора небрежно бросила:
-Не правда ли, Италия прекрасна?

Обе опять согласно кивнули. Но тут хозяйка агентства быстро приняла инициативу на себя. Сеньора Роза моментально угомонилась и, обращаясь только к Терезе, сказала, что приняла ее за славянку, и не преминула поделиться:
-Эти польки ужасно некрасивые!
-Все полагают, сеньора, что именно польские девушки  самые красивые среди славянок, -  возразила ее молодая собеседница. - Еще русские…

-Чушь! – безапелляционно прервала дама. – Итальянки красивее всех на свете! Мой муж-покойник… Как он меня обожал! – Она, было, закатила глаза, но тут же скороговоркой прибавила:
- Правда, хлопал по заднице всю прислугу. – Лицо ее на мгновение исказилось от неприятных воспоминаний, но нут же приняло философски-деловое выражение. - Ну, на то он и мужчина! - заключила она.

Пока подписывались документы, старая хозяйка безостановочно сыпала сведениями о своей семье, рефреном повторяя: «mia familia ; bellissima!». Она рассказала, что у нее два сына, первый – неудачник и пьяница, хотя фамилия все равно bellissima, работает в госпитале даже не медбратом, а простым санитаром. Вечерами и в свободные дни  ходит по девкам, причем, предпочитает украинок – они дешевле. Ей очень не нравится такая неразборчивость в связях! Но что поделаешь? Эти мальчики…такие упрямые! Зато второй сынок – радость и гордость: выучился на экономиста, покинул страну, женился на американке, сейчас живет в солнечной Калифорнии.

Дама достала из лакированного ридикюля фотографию особняка с типичной второразрядной обстановкой. Там в гостиной, на кресле с гнутыми ножками, восседал ее обожаемый Ренато, а на коленях примостилась толстущая американка, конопатая, с выгоревшими бровями и ресницами, с распущенными увесистыми грудями без лифчика.
Расстегнутая до пояса рубаха красавца сыночка давала возможность полюбоваться его выступающим животом, напоминающим вызревший мохнатый кокосовый орех. На волосатом орехе покоилась длинная золотая цепь с католическим крестом.
-Красивая пара, правда? – осведомилась у Терезы.
-Кресло, наверно, уже сломалось, - вздохнула та, передавая сеньоре Розе фото.

Та и бровью не повела. Возможно, не поняла намека по поводу кресла или подумала, что эти славянки такие завистливые.

Квартира, куда привела ее сеньора Роза,  формой напоминала раковину улитки: просторный холл с античными колоннами и огромными, до пола, окнами без переплета, разворачивался, занимая всю площадь третьего этажа. Дизайнер, создавая пространство апартаментов в стиле постмодерна, достаточно потрудился, чтобы поразить всех, и даже самого себя.  Все, кто вступал потом под своды этого жилища, испытывал шок, смешанный с легким головокружением, и задавал себе вопрос: неужели я так отстал от жизни, а мировой дизайн превратился в бесконечный сериал загадок?

Ряд просторных комнат украшали округлые эркеры с тремя окнами в каждом. Центр своеобразной улитки занимала огромная, круглая же, кухня-столовая. Часть комнат была меблирована, в том числе спальня, гостиная и столовая. Остальные помещения, кроме симпатичного зимнего сада, были свободны. Именно это и понравилось Терезе: певице необходимо просторное жилье – она должна распеваться каждый день, не стесняя звуками своего голоса соседей.

Оперный театр располагался недалеко от жилья, которое сняла Тереза, на одноименной улице – виа Сан-Карло. Его внешний вид с аркадой вдоль центрального входа театра и глухой боковой стороной, полностью скрытой под огромными рекламными щитами и металлическими строительными лесами, выходящей на пьяццу Плебисцита, - видимо, осуществлялись плановые реставрационные работы - совершенно не впечатлил Терезу. Задней стороной театр примыкал к королевскому дворцу: такое  обязательное условие архитектору поставил в свое время монарх.

До приезда в город она рисовала в своем воображении старейший огромнейший театр Европы в виде роскошной парижской Гранд-Опера, украшенной золотой лепниной, античными статуями и коваными узорчатыми решетками.
В действительности же, творение великого зодчего было лаконичным, в стиле неоклассицизма, и оставило ее равнодушной. Внутри этот театр был похож на все европейские старые театры.

Современное здание королевского театра примыкало к Палаццо Реале, выходя торцом в королевский парк. Маэстро архитектор спланировал огромный для сеттеченто зрительный зал. По всему периметру зала в пять ярусов помещались почти двести лож, в центре второго яруса расположилась барочная королевская ложа. Повсюду, куда падал взгляд: на потолке и стенах - красовалась великолепная роспись кисти Микеле Фоскини. Но поражало не это. Акустика театра была столь совершенна, что многие певцы и дирижеры почитали за честь выступать на его сцене.
Оперы величайших композиторов звучали здесь - Россини, Беллини, Доницетти, Верди, Перголези, Чайковского, Моцарта, Вагнера, Бетховена.

На сцене блестящего театра пели  мировые знаменитости - легенды XIX века - Донцелли, Ноццари, Кольбран, Паста, Патти, Таманьо  и звезды века XX  - Джильи, Лаури-Вольпи, Бергонци, Гедда, Гяуров, Доминго, Кабалье. Самые блестящие дирижеры управляли оркестром - Молинари-Праделли, Решиньо, Серафин, Орен.
Сан-Карло стал первым серьезным достижением Терезы. Ей повезло: она появилась в театре в кульминационный период его всемирной славы.
 
Ей было хорошо известно значение восьмидесятых годов, когда театр вступил в полосу своего расцвета. Оркестр упрочил свои позиции благодаря блестящему стилю  Дениэля Орена,  таланту Риккардо Мути и Гавеццани. Успешный Сальваторе Аккардо вернул популярность и активность симфоническому оркестру и концертам театра.
Прославленные директора, такие, как Джузеппе Синороли и Лорин Маадзель приложили все усилия, чтобы на его сцене выступали  выдающиеся музыканты мирового уровня. И они выступали - Георг Претр, Рафаэль Фрюбек де Бургос, Мстислав Ростропович, Гарри Бертини.

Вступая под его своды, проходя по коридорам, Тереза дрожала от волнения. Она заявилась в театр от нетерпения рано утром, после бессонной ночи. В крыле, где располагалась дирекция театра, она никого не встретила, лишь где-то вдалеке громко переговаривались. Девушка пошла на звук мужских голосов, эхо от них гулко разносилось по всему этажу.

Она робко заглянула в дверь, но мужчины не обратили на нее особого внимания. Это были сторожа в синих форменных рубашках с подобием то ли погон, то ли каких-то лацканов, на плечах у всех пятерых красовались черные растянутые подтяжки, пиджаки висели тут же на спинках стульев.

Несмотря на вращающийся вентилятор, в вахтерке был спертый воздух и изнутри несло специфическим мужским духом, впрочем, он был не противный и не болезненный, а просто здоровый дух крепких мужских тел.

Мужчины средних лет оживленно переговаривались друг с другом о чем-то своем, очевидно, важном; на подвижных лицах с блестящими выразительными глазами не видно было и следа усталости: то ли это была вновь пришедшая дневная смена, то ли ночью на дежурстве они хорошо выспались.

При виде Терезы они продолжали болтать с прежним увлечением и не снижая голосов. Один из стражей, сутулый, с обширной лысиной, небрежно  указал ей на кабинет в конце закругленного узкого коридора.

Тереза прошла в указанном направлении, и там, в тесной комнатке с огромным до пола окном нашла, наконец, того, кто был ее нужен - директора-администратора Андреа Рубертели. Он радушно приветствовал ее, неумеренно расточая любезности. Было видно, что он был давним поклонником женской красоты несредиземноморского типа. 

Невысокий, но симпатичный и улыбчивый, директор моментально попытался пустить пыль в глаза новой знакомой. Он заговорил по-немецки, демонстрируя неплохое произношение австрийского типа. Тут же сообщил, что множество раз бывал в Берлине, в Мюнхене, Зальцбурге, что является поклонником языка Шиллера и Гейне, и похвастался романом со знаменитой немецкой поэтессой, которая, якобы, очень хотела выйти за него замуж, но он  искушению не поддавался, остался верным своей родине. Ведь он так  любит свою прекрасную Италию!

Протараторив всю эту чушь, он тут же в полном восторге вновь закатил глаза и свернул на темы, волнующие его больше всех патриотических переживаний.
-Ах, это была настоящая Лорелея! Лорхен, mein Schatz! Блондинка, пышная, роскошная, с изумительными голубыми глазами, при виде которых я млел, как истинный итальянец! Слово чести!..

Тут же с легчайшим разочарованием, бросив скользящий привычный взгляд, отметил далеко не пышные формы Терезы, но приветливо улыбаясь, нацепил на свою подвижную физиономию выражение гостеприимства.
Тереза искренне рассмеялась: своей раскованностью и желанием угодить Рубертели напомнил красавца Феликса, парня, который остался в памяти напоминанием родной стороны. 
 
Впоследствии выяснилось, что Андреа давно, чуть ли не со школьной скамьи, был женат и имел троих детей, так что ни о каком продолжении романа с немецкой Лорелеей не могло быть и речи. 

Он показал Терезе ее гримерную, провел по служебной территории театра, сообщив, что господин директор в отъезде, но главный дирижер здесь, в городе, и вечером можно будет с ним познакомиться.
 
Волнение молодой дебютантки несколько улеглось.
Тереза еще какое-то время оставалась в театре, побродила о его закоулкам, с бьющимся сердцем обошла сцену, заглянула в просторную оркестровую яму и по ступеням мраморной лестницы спустилась в зрительный зал.

Она вернулась в театр после обеда, около шести часов. На сцене шла репетиция. Оркестром управлял, как сообщил откуда-то подбежавший к ней Андреа,  сам главный дирижер. Она увидела в оркестровой яме рыжеволосого сухощавого мужчину лет сорока, который, уткнувшись носом в партитуру, перекладывал листы нот  и ничего не замечал.

Впоследствии Тереза вспоминала о своем  первом появлении в репетиционном зале, где в тот момент хор и оркестр разучивали очередной номер. Возможно, если бы она стала свидетелем их работы много лет спустя, когда приобрела недюжинный опыт, то отметила бы, что оркестр играл плосковато, да и хор пел не так уж слаженно, но в те минуты первого дня знакомства с театром музыка совершенно захватила ее.

Это было одно из самых ярких впечатлений в жизни — такой прекрасной вещи ей еще не доводилось слышать никогда прежде. Скорее всего, стук ее сердца заглушал фальшивое звучание оркестра в некоторых местах произведения и она испытывала подъем и радостную сладкую дрожь: это был ее первый настоящий театр, в котором она сама будет петь!
 
Она вспомнила Микаэля, его острые умные замечания, чуть насмешливый тон. Подумала:
-Действительно, музыка способна возвысить нас почти до совершенства, способна излечить от любой болезни духа. А сейчас она для меня - самая большая радость жизни!- И с печалью прибавила:
-И, наверно, единственная!
 
Тереза познакомилась с несколькими коллегами. Как и в Берлинской опере, здешняя труппа была интернациональной. Большинство артистов - итальянцы. Она подумала, было, о соотечественниках, но, к сожалению, никто из ее страны на этой сцене не присутствовал.

Ей понравилась одна супружеская пара. Это были русские артисты: жена – певица хора, муж – танцовщик, выпускник знаменитой петербургской балетной школы. Они дружелюбно болтали с Терезой, вводя ее в курс местных новостей и сплетен, между прочим, сообщили, что театр готовится к турне в Токио и Киото. Повезут постановки «Тоски»  Пуччини и «Трубадура» Верди. Для премьерного спектакля в Неаполе репетируют другие вещи вердианы: «Луизу Миллер» и «Травиату».

Она вышла в зрительный зал и села в шестом ряду в зоне Т, чтобы посмотреть, как зрителям видится сцена и поющие артисты. Сцена выглядела прекрасно, как любая сцена знаменитого оперного театра: кресла с бархатной обивкой были удобны, пол постепенно поднимался  кверху амфитеатром, ложи, украшенные золотой и серебряной лепниной, сплошными рядами в несколько ярусов возвышались до потолка, украшенного великолепной росписью.

Чуть волнуясь, вздохнула, потом спросила себя: будет ли кто-нибудь из публики плакать, слушая ее пение, как плакала неоднократно она сама, когда раздвинется темно-фиолетовый занавес, раздадутся звуки увертюры и зазвучит ее сольная партия?

Подняв голову вверх,  с интересом  рассматривала аллегорические картины на потолке и в медальонах, пытаясь разгадать их сюжеты.

Неожиданно над головой услышала тихий голос.
 -Buona sera!Добрый вечер!

У кресла стоял мужчина и в упор  ее разглядывал. Она узнала дирижера оркестра, которого мельком видела в яме. Представилась, подавая руку:
-Тереза Маринеску, выпускница Берлинской оперной школы. Надеюсь, мы с вами сработаемся. – Она открыто улыбалась и была рада тому маленькому вниманию, которое оказал ей главный дирижер, спустившись в зал, чтобы познакомиться с новой актрисой.

Он наклонил голову, целуя ее руку:
-Гастон Вернье, мадемуазель! Benvenuta a San-Carlo!

Он не поднимал глаз, будто смущаясь или думая о чем-то своем.

И в тот же миг  она его вспомнила. Кровь мгновенно прилила к щекам, жар смятения опалил все тело так сильно, что оно покраснело даже в вырезе платья.

Гастон Вернье…Это был тот парижанин, которому она самозабвенно и безрассудно отдавалась, когда они после обеда в ресторане в тихом переулке Дягилева, приехали к нему домой. Тереза приехала тогда в Париж вместе  с Микаэлем послушать «Риголетто» в Опера Бастий.

Если бы она в этот момент стояла, то наверняка упала бы от потрясения. Смущаясь, украдкой взглянула на него. Ей показалось, лицо старого знакомого тоже покраснело. Но она не была уверена: кожа у рыжих людей почти всегда красная, особенно сильно она краснеет под горячим южным солнцем.
-Разрешите пригласить вас  в ресторан «Гамбринус», Терез? – хрипло выговорил Вернье.

Она внутренне поежилась: резануло фамильярное обращение по имени, но в голосе было  мужчины слышалась неуверенность.
- Пожалуйста, подождите всего несколько тактов! Я сейчас закончу… Это местная достопримечательность, притом, находится в двух шагах. Не беспокойтесь, там достаточно респектабельно и демократично одновременно. - Он торопливо выпалил последние фразы и замолк  в ожидании.

Тереза раздумывала, как ответить. Отказать сразу было невежливо – все-таки главное лицо театра, но и соглашаться ужасно не хотелось. Снова переживать ужас стыда? И как она будет смотреть ему в глаза?…Положение оказалось слишком щекотливым.

Вернье, догадываясь о переживаниях и чувствах Терезы, снова взял ее за руку, поцеловал и повторил приглашение таким просительным тоном, что она кивнула.

Они сидели напротив друг друга на втором этаже в скромном зале  симпатичного семейного ресторана и молчали.

Поверх стола Гастон сразу завладел ее рукой и не выпускал, как она ни старалась освободиться. Кашлянул, наверное, голос осел и  стал хриплым. Он даже не потрудился бросить несколько обычных вежливых фраз, к примеру, как он рад ее приезду, или что здешняя труппа приветлива и ей будет комфортно работать, или еще что-нибудь в этом роде. Ничего подобного!

Ошарашенная, она услышала:
-Все эти годы я помнил о вас, ждал, искал и надеялся вновь увидеть! Если бы вы знали, Терез! – Тереза даже откинулась на спинку стула, чтобы быть подальше от него – с таким горячим чувством он заговорил. – После нашей единственной встречи я ждал вашего звонка каждый день. Помните, я оставил вам визитку с моим номером телефона?

Проговорила смущенно:
-Но это было так давно, сеньор Вернье! Я все забыла…

Оставив реплику без внимания, Гастон продолжал, и она, краснея, чувствовала, что он говорит искренне. И, кажется, та взволнованность, которую она вызвала в нем несколько лет назад, вновь ожила в нем:
-Несколько месяцев я упрямо искал вас в толпе. Вы сказали тогда, что вы студентка, и я недели подряд караулил вас у входа в Сорбонну, в Интернациональный университет, стоял, высматривая вас среди молодых оболтусов. Я часами ходил по всем туристическим маршрутам, простаивал у входа в Лувр, в Собор Нотр Дам, без устали мерил Латинский квартал, Монмартр,  Шамбр д’Элизе в сумасшедшей надежде случайно встретиться с вами. Потом  я устал. Безмерно!

Он опустил голову, как бы вновь переживая то давнее разочарование от пустых поисков, от глупой надежды вдруг снова увидеть в многомиллионном городе одну-единственную случайно встреченную девушку.
 
- Я был смешон сам себе! И представьте, Терез!  У меня стало щемить сердце: я понял, что никогда вас больше не увижу!

Тереза позволила мельком взглянуть в его глаза. Они увлажнились от эмоций. В смущении отвела взгляд.
Он  все изъяснялся.

Тереза покорно выслушивала его горячие признания, недоумевая и уже отчасти пугаясь.  Потому что отчетливо поняла: он уже не оставит ее в покое. Будет требовать встреч и продолжения любви.

Собрав все силы, спокойно призналась:
-Гастон, мы с моим дядей уехали из Парижа в тот же день. У меня не было намерения встречаться с вами. – Последнюю фразу она произнесла твердо, без жалости, и это  охладило его пыл. На некоторое время.
-Да, я так и понял. Не сразу…

Он не сводил с нее глаз, жадно впитывая черты.
- Вы стали еще красивее, Терез! Боюсь, впечатлительные итальянцы ненадолго оставят вас одинокой! Вы выйдете за кого-нибудь замуж, и оставите меня!...
В голосе мужчины различалось явное сожаление, на лице проступила тень досады.

Тереза с неудовольствием уточнила:
-Но мы и так врозь!

Он залпом выпил бокал вина, отставил его и взялся за кончики ее пальцев, разглядывая их.
-После нашей встречи я тосковал о вас!
 
Ей стало понятно, что вечер воспоминаний закончится еще не скоро и следует запастись терпением. На душе оставалось какое-то неприятное, тягучее чувство неловкости и досады.
-Представляете, я  даже взял отпуск, чтобы остаться в Париже. Мне нужно было свободное время для поисков. Я был болен вами так долго, пока не ушла надежда. Я вас полюбил! Скажете, я глуп?

Тереза обдумывала его страстную исповедь и качала головой, удивляясь безрассудству и тому впечатлению, которое она, провинциальная, простенькая женщина, произвела на опытного, светского мужчину. Глядя на него, трудно было предположить, что он чувствовал недостаток женского внимания.

Она внимательно всмотрелась в своего визави. Лет сорока или чуть меньше, он был  внешне привлекателен, изыскан в манерах и одежде. Она поняла, что  в привычках он тоже изыскан. В общем, он был очень симпатичным мужчиной, и, возможно, любой другой женщине было бы лестно его внимание. Разглядывая его, вдруг вспомнила, какой он нежный и страстный любовник! Покраснела так, что стало стыдно, но он, к счастью, не смотрел на нее в этот момент.

-Что с ним такое? – задалась она вопросом. - То, что он отнюдь не романтик, видно сразу. Но почему я? Что такое особенное увидел тогда во мне опытный  любовник и знаток женщин? – Будто услышав ее мысли, он признался:
-С тех пор в моей памяти вы остаетесь как  самая прекрасная из всех встреченных мною женщин!
-Но вы женаты, Гастон, и у вас ребенок, - прошептала она беспомощно. В памяти промелькнуло смутное видение: медвежонок с оторванной лапой сиротливо брошенный под креслом.
 
Его лицо осветилось мгновенной улыбкой.
-А-а, у вас прекрасная память! Не отрицайте, Терез, я тоже произвел на вас впечатление! Иначе бы вы не заметили деталей, которые навели вас на мысли о жене и ребенке!  Вы помнили обо мне, моя дорогая! – торжествующе воскликнул он.

Глаза мужчины увлажнились.
 - Да, у меня есть жена и дочь, которую я боготворю. Они  остались в Париже. Я здесь одинок, - постепенно голос его упал.

Гастон замолчал, пристально разглядывая  ее лицо.
Но она уже приняла решение.
-Я уверена, сеньор Вернье, что вы не допустите ненужной фамильярности! И вообще … будет лучше, если мы не будем демонстрировать нашей прежней привязанности!
Несмотря на сухость  прозвучавшей фразы, он  ухватился за эти последние слова:
-Значит, все-таки и у вас была привязанность?

Мысленно усмехнулась: типично мужская логика! Встреченная через много лет случайная знакомая непременно должна его помнить и ждать! Чудак!
-Нет, простите! Не буду вам лгать: не было никакой привязанности.  Впредь я хочу спокойно выполнять условия моего контракта и ничем не отличаться от коллег. Мне не нужны пересуды у меня за спиной! Я устала от них! - резко закончила она и встала.

Он был вынужден подчиниться.
Потекли дни, месяцы кропотливого, нудного труда. Она распевалась, исполняла свои партии, пробуя разные трактовки образов. Вернье репетировал  сразу несколько вещей. Несмотря на молодой возраст, Тереза хорошо знала и пела и музыку XVIII века, и романтическую оперу бельканто, и опусы Вагнера.  Колоратуры в партиях Тоски, Мими, Адрианы Лекуврер  она исполняла легко и непринужденно.
 
Когда он услышал ее пронзительно нежную арию «Io son l'umile ancella» «Я смиренная рабыня», полную страстного томления, он понял, что проникновенностью игры был бы восхищен сам  Чилеа. Тереза обладала редкостным интерпретаторским чутьем, ее нюансировки взволновали его, как новичка. Если бы он умел красиво петь, сам  исполнил бы для нее ариозо Морица «Лик смеющийся, нежнейший».

Чувственное исполнение арий поразило Гастона, потому что внешне певица выглядела  холодной и отстраненной. Маэстро не ошибался. Тереза от природы не относилась к романтичным натурам, к тому же  и выражение лица всегда оставалось невозмутимым.
Она не любила излишней мимики, справедливо полагая, что надо беречь кожу лица смолоду, гримасничать не стоит. 

Но она была настоящей актрисой! Иосиф заметил это еще на вступительном экзамене. Многие годы шлифовкой ее голоса занимались люди выдающиеся – оперная дива 
Патриция и блестящий педагог и тонкий психолог Мунтяну. Его изнуряющие проработки образов дали ей владение самой тонкой и изысканной фразировкой.

Интеллектуальность и аристократический лоск она приобрела благодаря влиянию Микеле, перед которым преклонялась. Их общие беседы в течение нескольких лет превратили ее в глубокую, думающую актрису.
Немецкая студия, жесткая манера  окончательно отточила ее мастерство. Участие в вокальных конкурсах позволило развиться другим граням ее таланта и прибавило уверенности в том, что она может сделать все. Конкурсы для любого певца - это очень полезный опыт. 

По уровню образования и природному таланту Тереза была на две головы выше своих сверстников-дебютантов, только что окончивших школу оперного мастерства. Она сама ощущала, что в ней сочетаются драматическая сила и лирическая выразительность. 
Эти качества проявились здесь так ярко, что Гастон Вернье понял: театр обрел певицу редкостного музыкально-драматического таланта.

Голос Терезы сверкал в партиях, которые требовали уверенного владения верхним регистром, и Гастон передал ей первые партии в основном составе труппы.
Откровением для всех стало то, что ее техника позволяла передавать голосом не только нежные, лирические, светлые краски, но и темные, трагические. Это давала знать о себе немецкая школа, конкурсные партии и собственные переживания. Тереза стала петь душой, как в свое время того требовал профессор Мунтяну.

Вернье узнал, что она получила базовое образовании в Румынской консерватории в классе известного педагога Мунтяну. Но его больше интересовала берлинская школа.
Тереза рассказывала:
- Я посещала курсы специализации в городской школе пения при Берлинском оперном театре. Ими в то время руководил Йозеф Меттерних. Встреча и дальнейшая работа с маэстро дала очень сильную поддержку, и я почувствовала себя профессионалом. Herr Меттерних рекомендовал мне учиться там же в консерватории, что я и сделала. Там же в оперной студии спела свои первые партии.
-Через год я получила стипендию имени Марии Калласс, - прибавила Тереза.

Вернье восхищенно прищелкнул пальцами. Потом с удивлением спохватился: она произнесла это с тоской и болью.
-Шер;, но ведь это триумф! Почему же вы рассказываете об этом так трагично?

Она закрыла побледневшее лицо руками.
-Вы знаете, Гастон, у меня тяжелая болезнь…- Он сделал протестующий жест рукой и хотел ее поцеловать. Она отвела лицо.- Я должна была принять участие в конкурсе имени Калласс еще четыре года назад.
-В самом деле? Почему же вы не сделали этого?
-Я получила тяжелую травму и почти целый год выкарабкивалась из болезни. Я была на грани смерти.
-Матерь Божия! – воскликнул в испуге Вернье. – Как ужасно! Что с вами произошло, дорогая моя девочка?

Нахлынули тяжкие воспоминания. Как долго, как мучительно она ползла тогда, изувеченная, через весь парк! Если бы не мать, не ее помощь там, за гранью, она не пересекла бы черты между двумя мирами и не выжила бы.
-Простите, я не в состоянии вам рассказать об этом! Это было так страшно! – Ее лицо сделалось изжелта-бледным,  на лбу выступила испарина.- Попросите, пожалуйста, чтобы принесли мне кофе. Она встряхнулась и продолжала:
- Я заняла  первое место, хотя и запоздалое, но оно дало  мне возможность через некоторое время дебютировать в «Травиате» в театре. Мне было двадцать пять лет.
Сразу же после «Травиаты» я спела в «Анне Болейн» Доницетти в Национальном оперном театре Берлина.

Постепенно она рассказала Вернье все о своих достижениях. Повествовала обо всем девушка скромно, однако ее результаты на самом деле были великолепны.
Тереза победила на празднике «Бельведер» в Вене, в конкурсе имени Виотти в Верчелли, в престижном конкурсе имени Джузеппе Ди Стефано в Трапани, это были блестящие победы. Через некоторое время получила приглашение от Пласидо Доминго участвовать в «Опералии», которой великий певец руководил. Она была на седьмом небе от радости и прилагала все свои силы, чтобы всегда быть среди первых.

Благодаря одному из конкурсов ей предложили дебютировать в роли Донны Анны в «Дон Жуане» Моцарта там же в Берлине. Знаменитый Руджеро Раймонди стал ее партнером, они вместе пели главные партии еще в трех операх. 
 
Вернье понял, что театр приобрел в ее лице настоящую жемчужину.
-Никому ее не отдам! – решительно пообещал сам себе дирижер.
Для гастрольной поездки в Токио и Киото труппа готовила  «Тоску»  Пуччини и «Трубадура» Верди. Гастон часто беседовал с Терезой после репетиций.
-Скажите, Тери, вы свободно себя чувствуете в этом репертуаре?

Разумеется, она догадалась, что тот все еще сомневается, достаточно ли глубины чувств  в ее Тоске и Леоноре. Она моментально преобразилась и задорно ответила, смеясь ему прямо в лицо:
-Да, в этих женщинах мне нравятся смелость, самоотверженность, огонь!

Он щелкнул пальцами и растянул губы в улыбке.
-Актриса!– думал он, любуясь ее. – Хотелось бы мне испытать хоть толику этих чувств, обращенных ко мне! Надо признать: она способна воплощаться в благородных романтических женщин, скорее всего и сама она благородна, и обликом, и манерами. Да,  в труппе, пожалуй, только Терез и обладает этими качествами.

Конечно, коллектив театра замечал предпочтения Вернье, и многим очень не нравилось, что только что подписавшая контракт дебютантка стала петь первые партии.

Гастон, к большому сожалению, не оставлял попыток ухаживать за ней. Не раз, заставая неожиданно в безлюдных и темных закоулках театра, бесстыдно зажимал ее и делал попытки обнимать и целовать, был страстен и нетерпелив.
После таких стычек, она с раздражением думала:
-Эти знаменитости - такие же грубые самцы, как и простые, никому не известные мужики, и ничем не отличаются от тупых мальчишек в школе, которым гормоны бьют в голову.

Несмотря на назойливые старания сблизиться, Вернье всячески поддерживал ее, чтобы она заняла в коллективе труппы достойное положение. Тереза со страстью отдалась певческой карьере.

Нельзя сказать, что всю ее жизнь поглощала только работа в театре. Она много ездила по окрестностям, побывала во всех интересных местах Неаполя. Съездила на острова – на Капри, Прочиду, побывала на Сардинии. На Искье она присмотрела чистый и малолюдный пляж, куда ездила искупаться и поплавать в одиночестве.  Лежала всегда в стороне от отдыхающих, спокойно наслаждаясь возможностью побыть одной.

В отличие от неаполитанских пляжей, на Искье было относительно малолюдно. Ей понравилась одна молодая пара. Ребята, как и она, приезжали сюда из Неаполя. Девушка, маленькая,  складненькая, с круглым лицом и большими серыми глазами была похожа на славянку, ее друг - мощный, высокий парень, был по виду либо югославом, либо итальянцем.

На них приятно было смотреть: они были влюблены, старались ненароком коснуться друг в друга, руки их постоянно жадно встречались. Девушка красиво ныряла с обрывистого берега, делая высокие крутые сальто.
-Гимнастка или акробатка, причем, довольно высокого разряда, - заключила Тереза, наблюдавшая за ребятами.

Незнакомцы  говорили по-русски. Попыталась разобрать, о чем, но ничего не получалась. Она забыла почти все, что изучала в школе. Подумала с благодарностью, что, если бы не встреча с Микаэлем, осталась бы такой же невежественной и недалекой, как была до отъезда в Бухарест. А здесь работала бы, как и все ее соотечественники и эти русские, прислугой.

За все время проживания в Неаполе, с ней пытались познакомиться многие мужчины. Не было ни одного из них, который хотя бы раз не предпринял попытки поговорить.
Горячие итальянцы правил приличия не соблюдали: если девушка шла по улицам, машины останавливались, водители высовывались и что-то кричали в след на неаполитанском диалекте; каждый владелец или торговец бесчисленных маленьких магазинчиков, баров или пиццерий считал обязательным выскочить на тротуар и тоже сказать что-нибудь любезное. Из всех труднейших диалектных выражений Тереза разбирала только «красавица» и «я тебя люблю».  Она скоро поняла две вещи: мужчины заигрывают и ведут себя так откровенно нахально  не только с ней, но и с любой другой молодой иностранкой, которая выглядит более или менее привлекательно.

Тереза поняла: оставаться одной  ей нельзя. Чтобы ее оставили в покое, рядом должен находиться мужчина.
Так она и стала поступать. Обычно ее встречали и провожали молодые артисты либо хора, либо кордебалета. И лишь Гастону Вернье она отказывала, хотя тот часто напрашивался в провожатые.

Часто ходила в церковь. В Неаполе сотни церквей, храмов, соборов и монастырей. Днем, как правило, церковные залы  сумрачны и безлюдны, в них можно в одиночестве посидеть, подумать, помолиться, опустившись на колени. Внутри соборов всегда  прохладно, едва уловимо пахнет воском, старым деревом и цветами, на всех предметах – неуловимый и всепобеждающий то ли запах, то ли отсвет вечности.

Терезе понравилось бывать в кафедральном соборе святого Януария, Сан-Дженаро, который все называли просто «Собор». Она ходила туда пешком от самой виа Толедо, центральной улицы города.

Недалеко от собора как-то увидела молоденькую девушку- нищенку, почти девочку. Она сидела всегда на одном и том же месте, в любую погоду – в дождь, в жару, в сильный холод – подстелив на голые каменные плиты тротуара лишь маленький кусок картона. Она оказалась румынкой. Тереза узнала, что ее зовут Беата, она  была шестым ребенком в бедной семье полуграмотных родителей.

Девушка-эмигрантка поведала типичную и печальную историю.
- Дома невмоготу стало. Народ валом валит  из страны: работы ни у кого нет, а на жалованье рабочих прожить абсолютно невозможно! Люди голодают, и мои родители не исключение. Отец не работает, мать трудится, не покладая рук, моет полы в школе и в двух соседних магазинах - ведь  пятерых детей надо же чем-то кормить! Одевать их и школьные учебники покупать совсем не на что…

Рассказывая все это, Беата безостановочно шмыгала носом и терла грязной ладонью  покрасневшие веки с белесыми ресничками, в уголках бледно-голубых  глаз скопились засохшие частицы грязи и пыли. Видимо, девушка давно не принимала ванны.
Снизу вверх  жалобно поглядывая на хорошо одетую соотечественницу, девушка откровенно призналась:
-У семьи одна надежда – на меня!

Тереза узнала, что она приехала в Италию два года назад.  На фиктивную туристическую путевку пришлось занять неподъемную для семьи сумму, в Италии осталась нелегально. Кто-то из румынских бандитов велел девушке нищенствовать… Ей указали это место, дали приют – койку в густозаселенной  квартире, а за оказанную поддержку она обязана теперь отдавать часть суммы. К счастью, полиция нелегалов почти не трогает, лишь бы не мешали никому и не бросались в глаза.
-Скорей всего, мелким полицейским их рэкетиры платят, иначе никого не оставили бы в покое, - заключила Тереза, слушая тяжелую историю молоденькой нищенки.

Беата  откровенно призналась: место нищенки ей стоило полмиллиона лир, примерно  триста долларов. Долг румынским мафиози девушка уже выплатила, но те обложили ее новым налогом:  каждый месяц  она должна отдавать им  из суммы, что подадут прохожие, по сто баксов.
-За квартиру плачу сто, да на еду оставляю пятьдесят, - тоненьким голоском рассказывала девушка. – Из всего заработанного остается около ста долларов в месяц. Из них половину посылаю домой,  ну а что останется - мне на маленькие расходы.

Тереза  сочувственно  слушала новую знакомую, качала головой:
-Как, неужели тебе хватает пятидесяти долларов на продукты? Я трачу в десять раз больше!
Беата  улыбнулась:
- Я по дешевке все покупаю на mercato di sera, на вечернем рынке, а рано утром бегаю на набережную Санта Лючия за рыбой, покупаю прямо у рыбаков.
-Какая ты умница! – восхитилась Тереза, удивляясь мужеству и приспособленности к жизни своей новой знакомой.

Та вновь шмыгнула, и закисшие глаза наполнились слезами:
-А тысячу долларов, что потратила на путевку, визу и поезд из Рима, все еще не накопила. Отец пишет, те люди, которые дали мне денег, уже приходили домой, требовали долг. – Девушка закрыла лицо обветренными красными ладонями. Худенькие плечики дрогнули.

Сдавленным голосом прибавила:
- Отец испугался: пригрозили, что донесут… Если в секуритате или в итальянской полиции узнают,  что я здесь нелегально работаю,  то за меня возьмутся с двух сторон! Моментально найдут и тут же выдворят из страны…И что делать тогда семье?
-Боже мой! – содрогнулась Тереза. – Что несет эта несчастная девушка! До чего дошли наши люди! Нищенство называют работой! 

Она с ужасом выслушала жалобы девочки, и стала помогать той при каждой встрече. То сто баксов оставит, то пятьдесят. Однажды повела ее в магазин и купила теплую одежду.

К большому сожалению, простое участие и доброе отношение к девушке-соотечественнице отразилось на ней впоследствии не самым лучшим образом.
Нервной или пугливой Тереза никогда не была, даже после того страшного случая в бухарестском парке. Однако последний месяц ей стало казаться, что за ней идет слежка. Через некоторое время убедилась: после выхода из тетра ее сопровождают  несколько неприятных личностей. Сначала ходил один, затем его сменил другой сопровождающий, наконец, появился третий.
 
Соглядатаи бывали всегда разными, но физиономии их так примелькались, что она сразу узнавала их по ухваткам подлой румынской шпаны, по шныряющим, косым взглядам, одновременно наглым и трусливым. Когда она оглядывалась в их сторону, те отворачивались и неумело делали вид, будто оказались рядом случайно.
Она привыкла к мужскому вниманию со стороны итальянцев. Но те не одевались так кичливо и пестро, не носили таких причесок. Парни, следовавшие за ней, одевались с роскошью, напоминающей родину: там  подобный шик отмечал цыган или поднявшихся из бедноты банбитов.

Она знала таких ребят: стоило приобрести хоть видимость достатка, как они тут же обзаводились кожаными пиджаками и дорогими шляпами, а на несвежие сорочки нацепляли шелковые галстуки. Ребята ходили в шляпах даже в теплую погоду, и особым шиком в их среде считалось носить массивные золотые перстни.

Демократичные итальянцы на показ не одевались. Даже в праздники ходили в неброской, удобной одежде, цена которой  зависела от качества, кроя и безукоризненности линий.

Терезу, что называется, пасли. Как ни примитивны были ее соглядатаи, слежку они вели со знанием дела: дежурили недалеко от бокового входа в театр, поджидая с репетиций, сопровождали до самого дома, куда она направлялась пешком.
Как избавиться от опасных личностей, Тереза не знала. Не брать же такси, чтобы проехать триста метров?!

В один из вечеров, заметила увязавшегося следом румына. Прошла Муниципальную площадь и свернула к своему палаццо в стиле ампир эпохи Виктора Эммануила. Набрала цифровой код на кованой решетчатой двери внутреннего двора и без опаски вступила на ярко освещенный, выложенный яркой плиткой пол кондоминиума. Она была уже около входной двери, как, вдруг обернувшись, заметила, что преследователь  сумел проскользнуть в образовавшуюся щель закрывающихся ворот и тут же рванул за ней. Она нажала кнопку входной двери. Парень уже стоял позади и готовился последовать за ней, даже выставил вперед ногу в туфле с острым и твердым носом,  окантованном желтым металлическим рантом, чтобы она не смогла закрыть за собой дверь.

Тереза закричала дежурному сторожу, сидевшему в своей стеклянной клетушке:
-Зовите полицию, быстро! Здесь бандит!

Но пока медлительный, ничего не понимающий дежурный вставал, пока открывал свою каморку ключом, преследователь испарился.

Консьерж оглядел пустой двор, закрытые ворота и сказал, успокаивая взволнованную Терезу:
-Сеньора, там никого нет! Может быть, вам показалось, что за вами гонятся?
Не отвечая, та направилась к лифту. Дежурный вдогонку крикнул вопросительно:
-Полицию вызывать?
Тереза устало махнула рукой.
Весь долгий вечер без цели расхаживала по всем комнатам, думая, что предпринять в таком случае. Было противно и мерзко на душе.  Ничего не придумала и заснула от нервной усталости.

Весь следующий день ее никто не сопровождал. Она закончила дневную репетицию, сходила в ресторан на улице Толедо пообедать, прошлась по магазинам. Никого не заметив, успокоенная вернулась в театр, подумала, что нелегалов, даже и бандитов, пугаться не стоит. Они сами до смерти боятся полиции, и давешний бандит тоже, едва заслышав слово «полиция», тут же отстал.

Вечером, совершенно не таясь, Тереза спокойно перешла узкую виа Сан Карло, прошла через крытую галерею Умберто Первого и по параллельной улице медленно направилась в сторону своего дома.

Он схватил ее за руку в неосвещенном углу соседнего здания, в котором находился национальный банк. Резко вывернул запястье и прижал к стене.
- De la mine nu te po;i ascunde, доамна. От меня не спрячешься, госпожа! Не советую от нас бегать! – сказал по-румынски. В резком голосе послышалась угроза.

Бандит старался говорить вежливо, видимо, надеясь, произвести впечатление воспитанного человека.
Но происхождения не скроешь:  своим безукоризненным слухом  Тереза уловила вульгарную гнусавость интонаций, простонародную манеру растягивать гласные.

Парень был выходцем из восточной провинции и в столице никогда не проживал.
-Что вам надо? –произнесла она ровным тоном, пытаясь освободить руку, но нападавший сжал ее крепче. – Вы кто?
-Как вы видите, я ваш соотечественник, - он иронически осклабился, показывая золотые коронки. -  Вы знаете Беату? Stii?– приступил он к цели разговора.
- Какую Беату? – спросила растерянно Тереза, ей и в голову не могло прийти, что подобная встреча могла иметь хоть какое-то отношение  к ее случайной знакомой. 
-Беату, которая сидит на пьяцце д’Аморе?

Она вспомнила бедную нищенку, удивлению ее не было предела:
-Да, я ее знаю. И что с того?
-А то, что надо платить! – бросил тот нагло.
-Что платить и кому?
-Платить нам! - с нажимом произнес бандит, сильно выворачивая ее запястье. – За право работать здесь.

Наконец-то она поняла, в чем дело. Несмотря на опасность ситуации, рассмеялась.
Ее смех озадачил нападавшего, он чуть ослабил хватку. Она  с силой освободилась.
-С какой стати я буду вам платить? Кто вы такой?– не понижая голоса, громко возмутилась она и зашагала прочь. Тот догнал и, вновь схватив за руку, грубо дернул:
- Вы будете платить! – протянул угрожающе. - Я поступлю по совести: вы будете давать нам каждый месяц по два миллиона лир. Или в долларах, по курсу. Для вас это недорого - я справлялся.

Она остановилась, презрительно взглянув в лицо:
-Да неужели? Интересно, у кого? У директора театра?
Глаза бандита поневоле забегали, смешавшись, не сразу нашелся, что сказать.
-Зачем вам такая большая сумма? – спокойно поинтересовалась Тереза, разглядывая преследователя. Волнение и страх мгновенно улетучились: перед ней стоял обычный попрошайка. – Кажется, Беата говорила, что вы довольствуетесь сотней долларов? Почему же с меня требуете так много?

Он произнес с пафосом:
-Деньги нужны для дела революции! Народ на родине голодает. Надо помогать своему народу!
Тереза расхохоталась:
- Какая еще революция? Коммунистов давно скинули, ты просто не догоняешь. Сейчас у власти стая стервятников, а ты, дурак, мнишь себя Робин Гудом? Может, ты еще и патриот? – с сарказмом поинтересовалась она.
-Да, я патриот! - немного обиженно, но менее пафосно, произнес парень.
-Но ты же нелегал?
-Ну и что?
- А то! Патриоты не лезут в чужую страну, куда их никто не звал. Они родину на произвол судьбы не бросают! Ты преступник, потому что живешь без документов! А я приехала по приглашению Министерства иностранных дел. У меня контракт, понимаешь, идиот? Я законов не нарушаю, в отличие от тебя.

Он мгновенно выхватил из кармана финку. Щелкнув, выскочило длинное блестящее лезвие.
-Баста! – оборвал он, направив нож ей в живот. – Завтра я жду  нужную сумму!
Развернулся и юркнул за угол. Тереза без сил прислонилась спиной к стене, думая:
-Ну, как такое может быть? Находишься в самом центре города - и вокруг ни души! Хоть бы кто-нибудь показался!

Но людей, действительно, в этом совершенно безлюдном и темноватом переулке, находящемся  всего в сотне метров от сверкающей огнями центральной улицы, не оказалось.

Всю ночь Тереза провела без сна, раздумывая, как поступить? Обращаться за помощью к Вернье не хотелось, а больше помочь было некому. Конечно, зарвавшегося тупого бандита, который размахивал перед ней финкой, нужно было остановить. В конце-концов, унизительно бояться грязной шпаны!

Она все-таки обратилась к Гастону за  советом. Вернье сначала сильно обеспокоился, потом разозлился:
-Ну, как ты можешь, Терез? Тебя уже давно пасут рэкетиры, а мне ты ничего не рассказываешь? Румынская мафия постоянно на прицеле у полиции, эти подонки - очень жестокие люди. Разве ты не знаешь?  Надо немедленно покончить с этими преследованиями! Ладно, попробуем кое-что сделать!

Вернье проводил  ее в свой кабинет и заботливо усадил на диван, прежде достав из холодильника минеральной воды. Сам стал названивать по какому-то номеру, придвинув к себе красный телефон на длинном шнуре, который оказался на полу  под кипой  нотных бумаг.

Через некоторое время в кабинет без стука ввалился угрюмый худой полицейский. Кивнув Вернье,   представился:
-Комиссар Де Лука, сеньора!

Она рассказала все о случившемся и даже назвала сумму, которую потребовал вымогатель.
Услышав это, Де Лука засмеялся и уселся на стул:
-Успокойтесь, синьора, это кто-то из молодых проявил самодеятельность. Шестерке на побегушках  захотелось урвать куш, - он обернулся к Вернье и пренебрежительно махнул рукой. - Главаря румынской группировки я хорошо знаю, - обращаясь к
Терезе,  проговорил полицейский. - Это Никуле Петришоару. У него есть пермессо, работает на вечернем базаре грузчиком. Два миллиона лир для них - запредельная сумма! Петришоару столько нипочем не потребует: меру свою знает, мерзавец, - прошу прощения, сеньора!

Де Лука дернул губой, пренебрежительно сморщился. Придвинув стул, сел напротив Терезы.
- Понимает, что надо обирать, не зарываясь. По принципу: «курочка по зернышку клюет». Он и не высовывается никогда. Навел внутри своих подручных дисциплину, и у нас не было к нему никаких претензий, - комиссар расслабленно откинулся на спинку стула, запрокинув голову назад, чтобы взглянуть на Вернье.
-Значит, говорите, ваши деньги нужды им для родины? – иронически уточнил он.

Она без слов кивнула.
-Патриот, - пробормотал Де Лука со злой ухмылкой, потирая плохо выбритую щеку.
-Анжело, почему вы не разделаетесь с этими гангстерами? Почему вы их не экстрадируете? – с возмущением вмешался Гастон. 
Комиссар вскочил с места и заходил по кабинету.
-Скажешь тоже: гангстеры! Шпана мелкая!

Покосился обидчиво:
- А французская  полиция? Почему она не экстрадирует негров и исламистов, которых уже почти столько, сколько и французов? Они у вас в Париже каждый год устраивают беспорядки. Как Новый год или Рождество, так черные и арабы жгут припаркованные машины, бьют витрины, грабят магазины, устраивают стычки с полицией… Что бы вам их не экстрадировать? Зачинщики же известны?

Продолжал, все больше распаляясь:
-Почему район Дефан с прекрасной инфраструктурой, с парками, фонтанами, чистотой и красотой не устраивает ваших эмигрантов? Я бы с удовольствием пожил в таком квартале! – Полицейский с раздражением дернул шеей. - А у меня апартаменты на виа Трибунале. В самом бедном районе городе! Вот так! - Он  с укоризненным видом  уставился на музыканта, как будто тот был виновен в его маленькой зарплате и в отсутствии достойного жилья у всех итальянских полицейских.

Гастон замолчал: действительно, крыть было нечем. Демократия, права человека… Черт бы их побрал!
-Вот и мы на эту мелочь внимания не обращаем. Много чести! Своих дел по горло! Да и обслуга нужна. Наши люди, как и ваши, не хотят работать прислугой, не желают мести улицы и вывозить мусор. Вот так-то.

Он дал им подписать протокол и ушел.
Неосторожного глупого вымогателя взяли на следующий же вечер, когда тот преградил дорогу Терезе. Откуда ни возьмись, появились трое полицейских, заломили бандиту руки, надели наручники. Он так хотел получить вожделенную сумму, что слегка расслабился.

Не ожидая, что его так быстро скрутят, парень озверел. Упирался изо всех сил, пока его тащили к полицейской машине, лягался. Оглянулся на Терезу, ощерил золотые зубы. Выдвинул челюсть вперед, с ненавистью, давясь слюной, швырял в лицо бессмысленные, жалкие угрозы. Забыв о вежливости, перешел на привычную стилистику выражений:

- Продала, сука! Знай: на тебя у нас ножей и пуль хватит! Итальянцы меня вышлют. А больше они ничего не сделают! Но ты не надейся, что тебе с рук все сойдет! Дома я найду всю твою семью Маринеску и каждому самолично вырежу сердце!
Голос его прервался от ненависти. Он не владел мышцами лица, оно побагровело, уродливо исказилось от нервного тика.

Она отвернулась, потом, не удержавшись, бросила:
-У меня никого нет, кретин! Все умерли.