Объяснение под сенью старого сада

 Вечер позднего лета понемногу начинал вступать в свои права. Еще совсем недавно горящее оранжево-золотистым светом солнце скрылось за старыми деревьями, растущими вдали, и небо начало приобретать насыщенный темно-синий оттенок. На округу опустилась умиротворяющая тишина, не стал исключением и сад, обустроенный возле дома лорда Эрингтона.
 Что это было за место! Созданный еще в минувшую эпоху Просвещения, он, тем не менее, был лишен всяких строгих форм и классических пропорций, ныне это было слегка запущенное, но вместе с тем очаровательное место, с высокой травой и разросшимися кустами роз и камелий. Последние, впрочем, уже отцвели, зато первые продолжали будоражить окружение своим ароматом и крупными цветками, обильно покрывающими все кусты без исключения, словно росли не где-то в пригороде, а в самом райском саду.
 Тишина продолжала царить, только редкие кузнечики время от времени ее нарушали своим негромким стрекотанием. Впрочем, надо отметить, такое происходило лишь в ближайшей к забору части сада, в глубине же царила несколько иная картина.
 Пользуясь тем, что темнота пока еще не наступила, под старым большим дубом в самом сердце сада находились юноша и девушка. Точнее, она сидела на прикрепленных к дереву же качелях, а он ее раскачивал, словно воспроизводя картину Жана Оноре Фрагонара.
 Девушка, очевидно, была чрезвычайно счастлива, с ее губ не сходила радостная улыбка, что весьма шло к ее внешности. Это была леди Идалия Эрингтон, единственная дочь лорда и хозяина дома. В свои двадцать лет она казалась еще совсем юным и хрупким созданием: тонкие белые руки, высокая стройная фигура, светло-каштановые волосы, никак не желающие завиваться, и большие сине-зеленые глаза придавали ей своеобразную и необычную красоту. И только едва заметные морщинки в середине лба свидетельствовали о том, что леди Эрингтон способна не только легкомысленно забавляться, но также думать и порою впадать в глубокую, хотя и затаенную печаль.
 Насчет молодого человека, находящегося возле нее, можно было сказать следующее: с первого взгляда он мог показаться совсем невзрачным, даже больше того, чахлым и нездоровым, словно деревце, выращенное в темноте. Невысокий (почти на голову ниже Идалии), худой, бледный, все время прячущий лицо падающими на правую сторону волосами, часто прихрамывающий на одну ногу, он не мог считаться красивым. Однако если вглядеться получше, можно было заметить, что и в его не соответствующей классическим канонам внешности есть привлекательные черты. И прежде всего это были глаза, обрамленные длинными и густыми темными ресницами. Карие, часто подернутые некоей поволокой, они невольно притягивали к себе внимание. И несмотря на поверхностную мрачность его облика, почти всегда находящегося в тени задумчивой меланхоличности или просто желчной язвительности, этот юноша обладал прекрасным чувством юмора и умел искренне смеяться. Его звали Артур Четтерфилд, он был на год моложе леди Эрингтон, однако уже числился младшим лейтенантом в армии, что было крайне важно, поскольку за две недели до настоящего вечера началась война.
 
 Это не могло не тревожить обоих молодых людей и, сойдя наконец с качелей, леди Эрингтон начала гораздо более серьезный разговор.
 - Так странно, верно? - нарушил тишину ее голос, - Здесь так спокойно и хорошо, а где-то там, всего в нескольких сотнях километрах, происходят битвы, сражения и гибнут люди. Я уже читала известия о первых потерях нашей армии. Это ужасно.
 - Что делать, таковы принципы всякой войны. - пока еще спокойно ответил Артур, опуская глаза.
 - Но при всем этом... Я... - девушка повернулась к нему лицом. - Я не хочу, чтобы и ты присоединился к ним, я так боюсь за тебя. Если с тобой что-то случится...
 - Ида, ты же знаешь, я не обязан идти на фронт, это мое добровольное решение. И пока что я взял время для себя подумать. В конце концов, я являюсь лейтенантом лишь благодаря принадлежности к семье военных, но сам еще никогда не был в армии. Да я и не вышел лицом, чтобы маршировать в строю на самом деле...
 Когда юноша перешел к более язвительному тону, выражение лица леди Эрингтон изменилось. Едва сдерживая улыбку, она взяла его за руку.
 - Значит, ты не уедешь? Правда? Ты останешься здесь? Ах, разве это не замечательно!
 Мрачное выражение, тем не менее, не сходило с лица Артура.
 - Я сказал, что я не намерен уезжать на фронт, однако здесь оставаться я тоже не имею желания. Я хочу начать странствовать по свету, в свои девятнадцать я еще ничего не видел, и мне бы не хотелось так и закончить свою жизнь, не повидав мира.
 С губ Идалии сорвался тяжелый вздох.
 - Что ж, значит, ты уедешь, и я здесь останусь одна. Моего отца почти никогда не бывает дома, и этот сад снова сделается одиноким и пустынным. в нем уже не будут звучать наши голоса, как прежде... Ах, Артур, неужели нельзя отложить отъезд? Что-то придумать?
 Молодой человек был непреклонен.
 - Нет. Я должен ехать. Так будет лучше.
 Сильно закусив губы, девушка попыталась перевести свое внимание на что-то другое, чтобы отвлечься и не заплакать. Она увидела розы, чьи стебли лежали после недавнего дождя прямо на траве, а цветки и вовсе касались темной влажной земли.
 - Так лежат... словно уже отмучились и теперь спят. - чуть слышно проговорила она. - Их время прошло.
 - Да, цветы не вечны, как и мы сами, Ида. Однако наша жизнь зависит от нас, в отличие от всех прочих существ.
 Словно для подтверждения своих слов, Артур взял в руку стебель одной из упавших роз, пытаясь сорвать самый большой цветок, но внезапно зажмурился и вздрогнул, выпуская его из пальцев руки.
 - Ай, я совсем забыл, что у этих роз такие острые шипы.
 - О, ты поранился? Можно я посмотрю? - не скрывая тревоги, Идалия подбежала к юноше и дотронулась до его руки. Тот мягко отстранил ее от себя.
 - Не стоит. Ты прекрасно знаешь, что такие царапины заживают на мне в считанные минуты, ничего серьезного не случилось. - негромко произнес Артур. - А теперь мне нужно идти.
 Юноша собрался покинуть сад, но девушка вновь ухватилась за его запястье.
 - Артур, прошу... Не уходи, не оставляй меня одну. Даже если ты будешь мне писать - письма ведь приходят не скоро, а теперь из-за войны их можно вовсе не дождаться... Послушай, без тебя каждый день будет проходить для меня в постоянном волнении, я так буду беспокоиться, постоянно воображать, что с тобой случилось что-то дурное. О, это будет для меня самой худшей пыткой, какая только возможна в мире!
 Юноша не смотрел на нее, но глухо ответил:
 - Я ничем не могу тебе помочь. Это все.
 На глаза леди Эрингтон навернулись слезы, голос стал глуше и дрожал.
 - Нет, не все. Я думала, ты понимаешь, знаешь... или ты должен был догадаться, что я... За все это время, что знаю тебя... Я надеялась, ты сам это осознаешь, увидишь, почувствуешь, что... Что я люблю тебя.
 Артур некоторое время промолчал, а затем сказал совсем неожиданное.
 - Я знаю это. И уже давно. Точнее, мне рассказали.
 - Кто? - не поняла Идалия.
 - Даже у стен есть уши. - мрачно пояснил юноша.
 У девушки затряслись руки.
 - И зная это, ты теперь просто так уйдешь? Нет, нет, такого не должно быть! Артур! Я знаю, ты в последнее время часто хочешь казаться для людей не тем, кем являешься, ты напускаешь на себя такую язвительность, леденящий холод и важность, надеясь тем самым оттолкнуть от себя тех, с кем не намерен поддерживать общение. Но я не отношусь к ним! И я знаю настоящего тебя, каким ты бываешь на самом деле, я знаю, что весь этот лед в твоем сердце - напускное, это твоя невидимая маска, которую ты надеваешь, чтобы защититься от новой боли и разочарований. О, мне известно, что твоя первая любовь, которая была несколько лет назад, вселила в тебя мрачность, недоверчивость и подозрительность, но я... Я другая! И ты другой, я же помню, как всего неделю назад мы сидели здесь в беседке вместе, я держала твою голову на своей груди, когда ты немного задремал, и она у тебя сама собой так опустилась. Нас никто не видел и ничего не мог подумать непристойного. А позавчера? Помнишь? Мы разыгрывали сценку из романтического спектакля: ты упал на траву, притворившись мертвым, а я бросилась к тебе и пыталась вернуть к жизни. А сейчас... я не узнаю тебя! Неужели ты такой эгоист, что считаешь, со мной можно лишь поиграть и бросить, точно надоевшую куклу? Нет, нет, ты не бросишь меня, не убьешь своим уходом и напускной холодностью... я смогу тебя отогреть, я знаю, что ты не бессердечен!
 Опустившись рядом с юношей на колени, Идалия приложила руку к его груди, а другой стремилась обнять, но тот снова лишь качал головой и убирал их от себя.
 - Ида... не нужно... уходи... - глухо говорил он.
 - Но Артур... - сквозь слезы молила она.
 - Иди домой... меня все равно здесь ничто не удержит.
 - Даже то, что я сейчас здесь стою на коленях и умоляю тебя остаться? Ах, лучше в таком случае возьми пистолет и выстрели в меня в упор, это будет гораздо менее жестоко, чем то, что ты сейчас делаешь! Можешь не верить мне, но клянусь чем угодно, что я одного тебя любила и люблю, как никого больше в целом свете! И твой отъезд... он убьет меня... не дай свершиться страшному. А впрочем... Хорошо же: скажи тогда прямо сейчас и здесь мне в глаза, что не любишь и тебе абсолютно безразлична моя жизнь и судьба! Говори же! Посмотри на меня в последний раз!

 Артур медленно повернул к Идалии свое лицо, больше напоминающее каменное изваяние или восковую маску.
 - Мне все это абсолютно без-раз-лич-но. - раздельно повторил он. - Теперь ты удовлетворена? Что же еще?
 Словно уже неживая, леди Эрингтон медленно поднялась с колен и ответила бесцветным голосом.
 - Ничего. Ты все сказал. Значит, так тому и быть. Но знай, запомни это раз и навсегда: только что ты убил меня. Без всякого оружия, одной лишь жестокой фразой. И уже никто больше не сможет вернуть меня к жизни, если только ты сам не одумаешься.
 Юноша ничего не ответил на последние слова несчастной и лишь бросив вполголоса "Прощайте!", устремился к калитке сада. Идалия еще несколько секунд провожала его полным боли и страдания взглядом, а затем закрыла лицо руками и опустилась на землю, не скрывая уже рыданий.