Знакомство. Сфорса. Продолжение

Воздух в городе был накален до предела, и над асфальтом проезжих дорог дрожало сизое марево зноя, создававшее эффект миража. Как в глубокой стоячей воде,  в нем отражались  колеса проезжающих автомобилей, скутеров и прочих, менее скоростных средств передвижения в виде троллейбусов, трамваев и маршрутных такси. Человек, движущийся по асфальтированному шоссе, - если б ему в голову вдруг пришла такая мысль, -увидел бы, как его ноги окутывает редкий ползучий пар, прозрачный, но все-таки отражающий, к примеру, брюки до колен, а даме показалось бы, что подол ее платья вдруг поплыл на несколько метров впереди  или, в лучшем случае, рядом. 

Непривычным к такой жаре людям по улицам города ходить опасно для здоровья, в это время лучше вообще никуда не выходить и спрятаться от зноя в прохладных домах за каменными стенами в метр толщиной, либо находиться где-либо вблизи любых водных источников – фонтанов, рек, морей.

Летние месяцы в Неаполе – тяжкая пора, испытание на крепость, но только не для самих неаполитанцев. Неунывающие жители, ни мало не страдая от температуры свыше сорока градусов по Цельсию, довольно сносно себя чувствовали, о чем свидетельствовали живописные и бодрые толпы на всех улицах и площадях. Правда, в послеполуденное время народу все-таки поубавилось: горожане обедали семьями в своих жилищах и принимали затем послеобеденный сон. Сиеста в южных странах – спасение от зноя и краткий отдых в середине дня, и неаполитанцы с большим удовольствием чтили  старинные обычаи.
 
Но на всем побережье морского залива, на его бесчисленных пляжах, царило небывалое оживление, некое безостановочное шумное веселье, непреходящий крикливый гомон, в котором ощущался своеобразный ритм.  В музыку, которая слышалась из близлежащих кафе, баров и ресторанов, вплетались высокие голоса мальчишек-ныряльщиков, вскрики голодных чаек, выпрашивающих подачку у пассажиров прогулочных судов, всплеск поднимаемых катерами волн.


Где только можно было приткнуться – у пирсов, на камнях вдоль всего побережья, застроенного богатыми отелями и виллами, до самого Поццуоли и дальше, дальше – везде и все было покрыто смуглыми телами, периодически ныряющими в прохладные грязные воды залива, чтобы только не получить тепловой удар.
Тереза тоже приходила на набережную посидеть на громадных валунах вблизи замка Яйца или заглядывала в ресторан на воде в районе Санта Лючии отведать лобстера или жареной рыбы.


Одиночество давно уже не пугало и не тяготило. Она привыкла к пустоте и тишине просторной съемной квартиры, привыкла думать на чужом языке и, лишь общаясь с кошкой, которую принес как-то в подарок Гастон, позволяла себе родные выражения.


В периоды межсезонья, когда не нужно каждый день бегать на репетиции, когда нет спектаклей и гастролей, Тереза отчаянно скучала по своей малышке. Тоска по дочери  доводила до отчаяния, хотелось немедленно броситься на вокзал, в аэропорт, найти попутный транспорт – и прочь, прочь отсюда! Но эти порывы оканчивались очередным стрессом, еще большей усталостью и полным  нежеланием общаться с кем бы то ни было. Некуда было ехать, и никто ее не ждал!


После таких приступов, оставаясь наедине с собой, она, не сдерживая себя, плакала, особенно вечерами, когда тоска по дочке, по Микаэлю, Патриции многократно возрастала. С болью, отзывающейся в душе, она вспоминала о тех немногочисленных друзьях, которые остались в Бухаресте и в Берлине. Чтобы забыться, проводила часы за фортепиано, пела грустные румынские песни и романсы, перебирая в памяти казавшиеся теперь чудесными годы учебы в консерватории. Даже строгий и замкнутый профессор Мунтяну, которого она, как и большинство студентов курса, всегда побаивалась, виделся ей с чужого берега   милым и родным, несчастным и одиноким. От  воспоминаний наворачивались слезы на глазах и щемило сердце.
Да, Мунтяну принадлежал к людям выдающимся, но в высшей степени скромным. Корила себя: возможно, старый профессор нуждается сейчас в некоторой доле внимания с ее стороны, а она даже и не попыталась выразить ему свою признательность за бескорыстный, самоотверженный труд, за то множество часов, которые он отдавал ей и другим сверх расписания, оттачивая их мастерство.  Кому, как не ему, обязана она сейчас тем оглушительным успехом, который  имела в Японии! А сольный концерт в Копенгагене, в Риме? Тот фурор, который произвело ее исполнение на слушателей, был несомненной его заслугой!

К сожалению, для немногих из его учеников искусство пения ассоциировалось с каторжным трудом, не до каждого дошло: если ты достиг какого-то уровня в своем деле, то уже не имеешь права опускать планку. Он называл промахи вокалистов неряшливостью, которую прощать нельзя. Вокалист обязан петь хорошо всегда! Даже если у него температура или неприятности в семье. Даже потеря памяти не причина петь плохо – профессионализм умирает в человеке последним.

У нее навернулись слезы благодарности на глаза при этих воспоминаниях. Может, стоит позвонить на кафедру Иосифу? Ей нестерпимо захотелось услышать его голос! Его ворчливые, но добродушные интонации… Неожиданно возникло острое желание  поделиться массой пестрых впечатлениями от гастролей, услышать умные и неравнодушные замечания. Ей не хватало доброжелательной критики и сердечных слов ободрения.

От жалостных воспоминаний тревожно заныло сердце. Этот талантливый, трудолюбивый человек превратил свою жизнь в работу, и иной радости у него нет и никогда не будет.
-А у меня? – с грустью подумала она. – Будет ли у меня иная радость, кроме той, что я получаю на сцене?

Она так и не решилась ему позвонить.


Ближе к вечеру Тереза вышла в город прогуляться. Не сидеть же целый день в четырех стенах?!
Неторопливо пошла по улицам стихающего вольного города, рассеянно любуясь его старинными зданиями, не похожими друг на друга, как наследия разных эпох, пытаясь разгадать загадочный шлейф поэтических аллегорий прошлого, столь любезных сердцу итальянцев. Таинственные иносказательные образы, запечатленные в старинных скульптурных  фигурах и группах,  были  открыты для обозрения  в самых неожиданных местах города: на набережной, в закрытых стеклянных павильонах и парках под открытым небом,  в укромных тупичках и в центре площадей.

Чудесные энигмы, которые скульптуры собой являли, не были, пожалуй, ясны и самим неаполитанцам. Девушка была уверена, что вряд ли в этом мегаполисе на тысячу его обитателей нашлась хотя бы  пара-тройка истинных знатоков старины, которые с легкостью смогли разобрать сокращенные надписи на классической и средневековой латыни, украшающие порталы палаццо, пьедесталы монументов и скульптурных групп. Разве что в университете отыщутся профессионалы или истинные поклонники славного прошлого или же несколько студентов-историков, пишущих свои диссертации по истории Великого Рима, с грехом пополам разберут таинственные граффити.

Остановившись перед одной из пышных исторических загадок, Тереза со вниманием вглядывалась в каменные изваяния мужчин и женщин, пытаясь угадать их смысл. Конечно, ничего не получилось, потому что она  имела самое отдаленное представление как о произведениях классической латыни, так и истории Италии в целом.

Эта скульптура и множество ей подобных были семантически перегружены, совмещали не только причудливые мифологемы двух богатейших античных культур – греческой и римской, но и представляли причудливый конгломерат наслоений: языческих богов, героев, исторических личностей и полководцев.  К тому же, многие из каменных изображений могли быть  сакральными христианскими, ветхо- и новозаветными образами святых, мучеников, символическими персонажами или героями эпоса израильских кочевых племен, а некоторые же статуи вообще изображали персонажей  классической римской литературы или комедий дель’арте.

В тесных переулках старого города было почти пустынно, лишь иногда Тереза наталкиваясь на пристальные взгляды немногочисленных прохожих, как правило, мужчин. 

По счастью, со стороны залива подул прохладный нежный бриз, и она медленно шагала, наслаждаясь приятной прогулкой и ощущая ноздрями едва уловимую свежесть морской соли, прорывающуюся сквозь горячую и тягучую смесь отработанной солярки и бензиновых паров, которые оседали в течение дня в узких и тесных переулках античной части города.

Возле палаццо Джюссо, старого университетского здания, рядом с которым притаилась очаровательная маленькая церквушка в готическом стиле, приспособленная университетским начальством под актовый зал для  защиты лауреатами своих выпускных диссертаций, расположилось небольшое уютное кафе. Оно спряталось в центре квартала, и о наличии его известно было лишь студентам да коренным жителям. Приезжие никогда сюда не заглядывали. Все время, кроме периода каникул, в кафе и на маленькой площади перед ним было шумно и весело от присутствия молодежи. Студенты здесь перекусывали, заказывали свои неизменные салаты, пиццы и кофе, здесь же, за маленькими круглыми столиками, они выполняли учебные задания, что-то писали в тетрадках или в ноутбуках.

Ночами, до четырех часов утра, на территории кафе, включая пьяцетку, шумела дискотека. Когда же молодежь разъезжалась по домам в свои небольшие городки в окрестностях Неаполя, будь то в Апулии или Калабрии, на Сицилии, Сардинии или в Лацио, здесь наступали безмятежный покой и тишина, прерываемая иногда лаем декоративных собачек на руках сеньор из близлежащих домов.

Хозяин заведения и двое его подручных отдыхали в предвечерние часы, лениво перебрасываясь малозначащими репликами, попивали свою колу и были рады любому посетителю, в особенности красивой, элегантной иностранке, по непонятной причине зачастившей сюда в последний год. Тереза облюбовала это кафе и приходила сюда именно потому, что здесь было пусто, не донимали поклонники-фанаты и не приставали с вопросами назойливые незнакомые люди.

Всякий раз гостеприимный сеньор Дженаро выскакивал из-за стойки навстречу, галантно провожал к столику у стены, успевая на ходу требовательно мотнуть головой в сторону своим помощникам и сделать им свирепое выражение лица: мол, живей, ребята, накрывайте! – и подвинуть для нее стул, предварительно махнув чистой салфеткой по его сиденью.

И в этот раз он вышел к ней на середину примыкающей к кафе площадки, приговаривая:
-Prego, prego, signora! Это прекрасно, что вы сегодня к нам заглянули! Я припас для дорогой гостьи бутылочку хорошего вина, да и живая музыка звучит сегодня. – Он радушно кивнул в сторону музыканта, занятого у пюпитра духовым инструментом, и, проведя к столику, заботливо усадил напротив двери.

Отсюда открывался великолепный вид на город, на гору с замком Святого Эльма, на закатное вечереющее небо.
И пока Тереза пристраивала сумку на спинке стула, развешивала на вешалке свой легкий жакет и длинный шарф, один из парней быстро застелил круглый столик  чистейшей клетчатой скатертью с заглаженными складками, пахнущей чистотой, домом и гостеприимством, в мгновение ока уставил поверхность тарелками и тут же удалился, кивнув с широкой улыбкой:
-Buon appetito, signora!

Другой бравый молодец тут же принес минеральной воды, хрустальный стакан и бокал для вина специально для нее – для остальных подавали простые стеклянные емкости, узкие и высокие. Она рассеянно поблагодарила официантов, оправила плечи, прическу и уселась поудобнее.

Обычно Тереза заказывала какую-нибудь зелень, подовый печеный хлеб дженцано или беневенто с толстой хрустящей корочкой, ноздреватый, золотистого цвета, который хозяин покупал у знакомого хлебопека. Тот пек его в печи по старинному рецепту местечек Беневенто или Дженцано из хорошей муки твердой пшеницы, без разрыхлителей, улучшителей и вкусовых добавок. Хлеб был натурально вкусным, его можно было с удовольствием съесть просто с солью и зелеными травами.
Неаполитанцы специально ходили на базар за таким хлебом, потому что в обычных лавках под названием «Alimentari» его не продавали. Старый добротный  хлеб, или пане, заменили маленькие булки – панини, паньотти, сфилатини, тартаруги разных сортов, воздушные, дешевые и скоропортящиеся. Неаполитанцы быстро выучились у китайцев экономить на всем и предлагать людям эрзац и суррогат вместо натурального и честного продукта.

Хозяин старался приготовить для нее какие-нибудь горячие рыбные блюда, на которые был непревзойденный мастер. Иной раз предлагал  холодное ассорти из молоденьких осьминогов, устриц и маленьких нежных кальмаров, в другой раз – vitello in crosca di patate, запеченный картофель с телятиной в винном соусе, а то и лобстера со спиленной верхней частью панциря, приготовленного в вине. Плеснув в спинку лобстера каплю спирта, эффектно поджигал его перед подачей на стол и улыбался с бравым видом маэстро, звучно окончившего свой опус, торжественно неся блюдо на вытянутых руках. Выносил в вазе на высокой ножке миниатюрные вкусные пирожные скьяччато, сформатини, канноли, ченчи, скрифаттоли, которые называл очень незамысловато и единообразно: «дольче».

Тереза пригласила Дженаро выпить с ней бокал сухого белого вина. Он всегда охотно принимал предложение, потом пытался что-нибудь поведать о своей семье или узнать о ее домочадцах, но о себе сказать ей было нечего, и она переводила разговор на местные обычаи, погоду или какую-нибудь  ерунду.
Дженаро знал: его посетительница  - прима театра Сан - Карло, и буквально расцветал в ее присутствии. Но Тереза, пригубив немного амароне или мальвазии, отпускала его, желая остаться одной. Он не обижался. Приговаривая «va bene, buon appetito, signora», отходил за свою стойку.
Он принимал Терезу за англичанку. К англичанам неаполитанцы всегда питали особое почтение. 
И в этот вечер повторился привычный ритуал: радушный прием, свежая скатерть, рыбное блюдо с овощами и огромная тарелка с зеленью - инсалата. В кафе было привычно пусто, лишь парень в темном углу тихо наигрывал на саксофоне. Она скользнула по музыканту рассеянным взглядом и повернула стул, сев к нему спиной. Дженаро в этот вечер решил ничем не донимать свою гостью, и она в одиночестве неторопливо пила вино, закусывая свежей пряной зеленью и прекрасно приготовленным филе рыбы-шпаги.

Саксофонист задумчиво импровизировал, подстраивая под свое философическое состояние духа все новые и новые мелодии, и они вместе с легким вечерним ветерком, принесшим ощутимую прохладу к концу дня, окутывали и ее, и готическую церквушку с затейливо причудливыми шпилями, и весь этот милый уголок древнего города сладкой нежностью и мягкой ленивой печалью.
 
В какой-то момент Тереза осознала, что молодой человек играет свои мелодии слишком хорошо для любителя, почти безупречно. Он был, видимо, большим поклонником американской музыки, и наполнял  маленький зал медленными и томными негритянскими и англосаксонскими старыми ритмами, берущими за душу ностальгией по прошлому.

Тереза расслабленно откинулась на высокую спинку стула, чуть съехав с сиденья вниз и заложив ногу за ногу. Глаза всех троих мужчин тотчас же устремились к этому пленительному центру, которым были изящные длинные ноги молодой женщины.
Музыка внезапно смолкла, и Тереза очнулась от своих мыслей в неожиданно наступившей тишине. Она недоуменно обернулась к эстраде. Парень, вынув мундштук инструмента, укладывал саксофон в футляр. Потом нервно поднял голову, и ей показалось: он посмотрел на нее. Успела заметить  взмах крутой брови над опущенным веком – будто ястреб расправил длинное крыло - и затмившийся блеск мгновенно ускользнувшего взгляда. Сердце ее сильно стукнуло один раз и упало: чем-то неуловимым он напомнил Иону. То ли знакомым скользящим взглядом, то ли небрежными движениями ловких рук.

Попыталась разглядеть  лицо музыканта в уже сгустившихся сумерках. Но сидела она все время лицом к двери, глядя на багровое закатное небо, и последние лучи солнца, хотя и не слепящие, но достаточно яркие, не позволили что-нибудь увидеть в полутемном помещении. Вместо лица - какое-то размытое слепое пятно. Музыкант, не оборачиваясь, спокойно направился к выходу. Она равнодушно посмотрела ему в спину.

Но вот он чуть помедлил на пороге и тут же резко обернулся.
За мгновение до того, как он, поколебавшись, сделал шаг назад, Тереза почувствовала, как сердце вновь замерло и затем горячо забилось.
- Сейчас он сядет рядом, - обреченно пронеслось в мозгу, - и я уйду вместе с ним!
Последняя мысленно произнесенная фраза так поразила ее, что она напряглась и уже не сводила глаз с приближающегося человека. Ждала, будто загипнотизированная.

Мужчина стремительно, в два длинных  шага, скользнул к ее столу и, не спрашивая разрешения, сел напротив. Тереза  оторопела. Не зная, что сделать при этом и что сказать, расширенными глазами уставилась в лицо бесцеремонного незнакомца. Она не чувствовала  ни досады, ни тревоги, лишь недоумение.
Музыкант молчал, не поднимая глаз, будто раздумывая, стоит ли вообще произносить какие-то слова. Он был молод и красив: тяжелые веки, приподнятые к вискам, изогнутые, как у римских консулов, губы, скульптурный лоб. Кого-то он ей все-таки напоминал, но она никак не могла вспомнить, где видела  это характерное лицо.

Чуть пошевелилась на своем стуле, неловко было сидеть напрягшись. Он тут же взглянул ей прямо в лицо и громко рассмеялся. Легко и непринужденно, будто стряхивая с себя наваждение и невежливое молчание. Она вздрогнула и отпрянула от разочарования.
-Фат! – пронеслось в мозгу.
-Пардон, мадемуазель! – заговорил он быстро по-французски и продолжая улыбаться.- Простите меня! Я вообще-то довольно находчив и вполне воспитан, только вот при виде вас онемел. Меня зовут Флавио, я люблю рок и джаз, я играю здесь вечерами. Иногда. Не удивляйтесь моей смелости, прошу вас!

Они помолчали некоторое время, разглядывая друг друга: Тереза – не без любопытства, ее неожиданный собеседник – с жадностью и напряжением. Потом Флавио решительно прихлопнул ладонью по столу и скороговоркой добавил:
-Я слушал вас в опере и знаю ваши партии наизусть. Я преклоняюсь перед вашим талантом!

Тереза откинулась на спинку стула. От неожиданного и стремительного натиска беспардонного парня и прозвучавшего затем признания,  досадливо сдвинула брови.
Разочарование оказалось большим. Грубовато произнесла про себя: «опять эти чертовы поклонники!»

Отваживать назойливых итальянских мужчин становилось все более трудным и утомительным занятием. Ей стало невыносимо скучно. Плеснула быстро в бокал вина, не дав ему возможности поухаживать за собой, сделав это,   холодно проговорила:
-Мне показалось, вы поклонник народной музыки негритянских кварталов, а не классической. - Она скользнула по его лицу с отстраненным выражением. -  Обычно такие, как вы, не любят классику.

-Вот уж нет! – быстро проговорил парень, не сводя с нее глаз. Ничуть не смутившись, взял ее пальцы в свои. Она хотела было вырвать руку, но он цепко захватил ладонь. Потом  вдруг стремительно наклонился через стол и поцеловал тыльную сторону ладони, чуть дольше, чем позволяет приличие, задержав свои губы на коже. Она отчетливо ощутила их теплоту и нежную трепетность.
С негодованием выдернула руку. Но от легкого прикосновения будто ток пробежал по жилам. Горячая волна прокатилась по телу сверху вниз, опалила щеки, шею. Тереза смешалась, помедлила, потом повела плечами, стыдливо освобождаясь от возбуждения. 

С деланным выражением вежливо и безразлично улыбнулась, показав белые зубы.
-Ну что же, значит, мне представляться не надо. Вы знаете мое имя.
Незнакомец продолжал  глядеть на нее в упор, конечно, он заметил, как она покраснела. Потом кивнул с располагающей улыбкой.
-Dio mio! Да кто ж вас не знает?!  - простецки выпалил он. - О вас толкуют уже два сезона подряд во всех салонах города и его окрестностей. Даже в римских гостиных о вас упоминают.
И добавил по-хулигански, с озорной гримасой:
-Во всяком случае, если там соберется хотя бы пара мужчин.

Не хотела поддерживать никакого разговора с этим случайным человеком. Но, помимо воли, спросила легко:
- Что так? Женщины обо мне не говорят? –– Улыбнулась иронически,  подчеркнуто поинтересовалась:
-И что же обсуждают ваши мужчины?

Он заторопился:
-Ах, простите, мадемуазель! Опять я что-то не то сказал! Волнуюсь… Затем перешел на итальянский:
-Конечно, в наших гостиных все только и говорят о новой звезде оперы, о самой красивой певице Сан - Карло. Вы должны знать, что истинные знатоки оперы очень хорошо осведомлены о вашем триумфе в Японии.

Тереза поморщилась. Последнее замечание неприятно резануло: парень оказался не только на редкость бесцеремонным, но и глупо льстивым. Она недовольно сдвинула брови, подумав:
-И зачем врет про Японию? Ведь он же там не был.
Восторженная, примитивная лесть незнакомого человека показалась омерзительной. Все-таки она в нем ошиблась. Лгун и пошляк! Хотела сделать замечание, что неприлично влезать в личную жизнью незнакомых людей, но в последнюю секунду передумала. Бросила надменно, не стараясь смягчить резкость тона:
- А эта информация у вас откуда? Вы, что же, читаете японские газеты? Знаете язык?

Он легко пожал плечами. Затем небрежно, без театральности, произнес:
-Да нет, мне ни к чему их читать.
Она молчала, холодно глядя в лицо парня.
-Я был на ваших спектаклях в Токио и в Киото, - тихо добавил он, отводя в сторону взгляд.

Наступила пауза. Он тоже замолчал, все так же не глядя на нее и никак не выказывая желания продолжать разговор.
Такого сообщения Тереза не ожидала услышать и уставилась на него, недоверчиво подняв брови:
-Неужели?

Он пожал плечами:
-Ничего не поделаешь, - тяжело вздохнул он. - Я ваш поклонник! Фанат! Отрежьте мне на память ваш локон! – вдруг прибавил он, судорожно расширив глаза, и так резко наклонился к ней через стол, что она отшатнулась в испуге.
-Комедиант! – воскликнула негодующе.

А парень, довольный розыгрышем, расхохотался и даже дрыгнул в восторге ногой в белой кроссовке.
Засмеялись и за стойкой бара.
-Ага! Боитесь? Достали итальянские фанаты?

Тереза тоже улыбнулась, наблюдая за расшалившимся собеседником.  Он был так естествен, так раскован! Cмеялся по-мальчишески весело и жизнерадостно.
И все-таки он переигрывал. Где-то в глубине его голоса вибрировало напряжение ли, смущение, - как актриса, она мгновенно почувствовала фальшь. Его выдали глаза.

Как Флавио ни косил под бравого весельчака и любителя розыгрышей, она обнаружила маску. Под этой непринужденной веселостью, юношеской  шаловливостью, как под ненадежным тонким   щитом, проглядывала затаенная неуверенность, а внешняя раскованность  не скрыла волнения: видимо, у этого парня она вызывала какие-то воспоминания. Но Тереза могла бы поклясться, что никогда не видела этого человека.

А тот продолжал  торопливо болтать из страха, что она сейчас встанет и уйдет, многословно выражал свой горячий восторг, и получалось это у него вполне натурально. Она слушала, наблюдала за его мимикой, пытаясь понять, что в этом незнакомом поклоннике ее настораживает.
Он раздавал комплименты слишком щедро и цветисто, можно сказать, профессионально: обычно в таких выражениях преподносят примадонн опытные театральные критики, набившие руку на подобных заметках, или журналисты-телевизионщики, привыкшие к спонтанным публичным речам.

Обрывать говоруна не стала - у наглеца оказалось чертовское обаяние! И располагающее лицо с правильными чертами. Но она хорошо знала, какими путями такие красавчики приобретают свой опыт обаяния.
-Обыкновенный потаскун, -  пронеслась грубая мысль. Концы губ женщины  невольно поползли вниз, но лицо быстро приняло привычное выражение отстраненности.

Разглядела его внимательно. Спортивный, подтянутый, атлетические плечи, низко расстегнутая рубаха открывала сильные мышцы груди. Переплетенными пальцами рук он подпирал подбородок и не сводил с нее глаз.
– Без комплексов, уже избалован,  имел много женщин.
Она не стала продолжать свои предположения, вновь пошевелилась, собираясь подняться и уйти.

Флавио будто прочел ее мысли:
-Не думайте, Тери, что я испорченный эгоист. Даже не ветреник вовсе!
Подняв брови, перебила:
-Да мне-то что! Но что касается меня, я для вас - сеньора Маринеску. Я не люблю фамильярности!

Тот и глазом не моргнул:
-Это я на вид такой шалопай. Правда, в юности я увлекался женщинами и старался добиться их внимания. Но сейчас у меня другие приоритеты - перед вами сидит самый серьезный человек Ривьеры! 

Тереза рассеянно слушала его болтовню, не зная, как поведет себя в следующий миг. Оглянулась уже на Дженаро, готовясь попрощаться с ним и отправиться домой, но вдруг почувствовала легкость, поднялось настроение. Привычного уныния как не бывало, а ощущение покинутости и  одиночества внезапно, словно по волшебству, исчезло.

Что же стало причиной? Выпитый ли бокал сладкого легкого вина, неожиданная ли нежная прохлада, или симпатичный собеседник?  Ей стало весело, тоскливая тяжесть ушла из сердца. А Флавио – что ж, его забавно было послушать!
 

Они перебрасывались ничего не значащими фразами о жаре в июне, о его музыкальных занятиях, о музыкальных дисках, о  победителях фестиваля в Сан-Ремо.
Потом попрощались с Дженаро и, не сговариваясь, вместе вышли из кафе. Хозяин стоял в дверях и с непонятным выражением, похожим на досаду, наблюдал, как они, соприкасаясь плечами, направились вверх по узкому переулку к античному центру города. Потом сказал, обернувшись к своему помощнику, который убирал со стола:

- Ставлю двести тысяч лир, что чертов Сфорса обольстит эту иностранку и бросит! Как всегда, заморочит девушке голову, а потом переметнется к другой, - добавил он и сделал типично неаполитанский жест рукой.
-Нет, Лино, - не согласился его собеседник. – В этот раз может случиться осечка. Видал, как он запал на нее?

Оба покачали головой: Дженаро - в сомнении, помощник – уверенный в своих словах, и занялись привычными неспешными приготовлениями к закрытию заведения.
Тереза и Флавио медленно поднимались по узким, не более трех метров в ширину, улочкам, переходили круглые площадки, спускались по вековым каменным ступеням вниз. Они шли в сторону моря.

Солнце, широко простирая свое прощальное зарево над портом, медленно опускалось в холодеющие воды залива. Глядя в тревожащее полыхающее небо, повинуясь неожиданному импульсу, Тереза вдруг спросила спутника.
-Вы видели когда-нибудь странника заката?
И тут же в досаде прикусила губу.

-Простите за нелепый вопрос, - она повернулась к Флавио лицом. – Не обращайте внимания…Не знаю, что на меня нашло?

Он ничуть не удивился, искоса взглянул, двинул острой бровью,  засмеялся. И добавил неожиданно:
-Ну, как же! Видел. Несколько раз. Он всегда идет впереди. Я так ни разу и не догнал его. – И снова засмеялся. А она вздрогнула и, несмотря на жару, на мгновенье зябко ссутулила плечи.
- Мы двое  сумасшедших, два несчастных идиота! - подумала отстраненно и вздохнула.

Ее попутчик произнес с понимающей улыбкой:
-Не бойтесь, синьорина! Я не сумасшедший. Это Неаполь играет с нами в свои древние игры. Поверьте мне: на его улицах в часы заката происходит многие странные вещи, абсолютно невозможные в других местах земли. Представьте себе, здесь можно встретить людей, которых давно уже нет на свете. Наверно, в этой точке иногда сходятся прошлое и настоящее.

Легко коснулся ее плеча, а потом и вовсе обнял за плечи. Она не стала стряхивать его руки. И так они пошли по набережной Кьяйа.
-Трудно вам у нас? – с искренним участием в голосе спросил он и, наклонившись, внимательно заглянул в глаза. - Иностранцы всегда не находят места в нашем городе. Он им кажется слишком карнавальным, беспечным. Как наши герои масок – Пульчинелла, Арлекино. А мы умеем не только веселиться, но и много трудиться.

Она покосилась на спутника. Подумала неприязненно.
-Да. Ты, наверное, особенно много трудишься!
Затем кивнула и вслух поправилась:
-Да нет, что вы! Вовсе не трудно! Я ведь много работаю, почти все время занята, мне некогда скучать. Это только сейчас, в межсезонье…   

Флавио легко сжал ее пальцы:
- Теперь я буду рядом с вами! И буду охранять вас. Если вы не против, разумеется. – Он с надеждой  заглянул в ее глаза. И прошептал просительно:
-Не прогоняйте меня, мадемуазель! Я так долго ждал встречи с вами!

В его голосе чувствовалась боль. Озадаченная  его порывом, Тереза покосилась с подозрением. Показалось, глаза ее спутника увлажнились. 
-Господи! - пронеслась мысль. – Все-таки псих. Опять на мою голову!

Он же стал рассказывать.
-Простите, можно я буду звать вас Терезиной? А то у вас слишком строгая форма имени.
-Да, пожалуйста. Но мне больше нравится Тери.
Он засмеялся, рука его крепче сжала ее плечо.
-Да, правда: так симпатичней и короче.
-Кстати, ваше имя, - она покосилась сбоку на Флавио, - тоже, кажется, не изменяется. Прямо римский консул – не меньше!

Он расхохотался, запрокидывая голову с правильным полукружьем  крепких зубов:
-Ну, примерно так. Я граф.
Она хмыкнула в нос, подняв брови. Сверху вниз провела взглядом, остановившись на белых кроссовках.
-Прекрасно! В таком случае, где ваш «Бентли» или «Феррари»? Почему сеньор граф ходит пешком?

-Пустяки, не обращайте внимания, - он несмело коснулся ее руки. – Простите за не слишком удачную шутку.
Она беспечно махнула рукой:
-Да ладно! Рассказывайте уже, когда вы увидели меня в первый раз.

Он мгновение помолчал, будто собираясь с мыслями. Едва заметно вздохнул, пряча волнение. Взяв Терезу под локоть, начал:
- Впервые я услышал вас два с лишним  года назад в «Трубадуре», вы пели партию Леоноры.

Она удивленно приостановилась:
-Но это был мой самый первый спектакль! Из Берлина я приехала в ваш город и подписала контракт с театром Сан-Карло.

Он перебил:
-Именно тогда у нас с вами все и случилось впервые.
-У меня с вами? – переспросила в изумлении.
-Ну да, - ничуть не смущаясь двусмысленности, подтвердил он.- В тот вечер я заявился в оперу, стыдно сказать, на спор, куда меня самым наглым образом заставили пойти мои знакомые. Моя…ну, неважно. И мой давний приятель Гастон Вернье.

Услышать имя главного дирижера из уст незнакомого парня Тереза никак не ожидала. «В самом деле, мир тесен!», - подумала, сдерживая восклицание.
-Гастон, с которым мы знакомы сто лет,   поведал мне о новой, очень талантливой приме. Молодой и красивой. Признаюсь, в тот момент к опере я был совершенно равнодушен и в театр обычно не ходил. Ну, разве что в открытие сезона, да и то в Ла Скалу, в Opera Bastille или в Венскую оперу. Но в тот раз я, преодолевая скуку и отчасти удивляясь самому себе, пошел и…

Флавио неожиданно замолчал. Она дернула его за руку в нетерпении:
-И что было дальше?
-Я тогда впервые услышал вас. – Его голос дрогнул. Он быстро заговорил:
-Я влюбился в ваш голос, сразу и, кажется, на всю жизнь!

Тереза взглянула на его профиль. В свете зажегшихся фонарей, его лицо, взволнованное, одухотворенное, приобрело  четкость и законченность, как на мраморных бюстах  патрициев. В нем ощущались порода и благородство.
-В самом деле, похож на графа, - подумала она.- Не удивлюсь, если это окажется правдой.

-Я слушал первое ваше исполнение, затаив дыхание, - признался Флавио. - Все во мне будто перевернулось: мне захотелось слышать ваш дивный, волшебный голос ежечасно. Я так страстно мечтал познакомиться с вами! Но мой друг Вернье это запретил самым наглым и категорическим образом!

Он прервал себя и засмеялся одобрительно, выражая, видимо, понимание своего друга. Тереза улыбнулась, зная бешеную ревность Гастона.
-Но чего он не мог мне запретить, - Флавио осторожно сжал ее пальцы, - так это следовать за вами во все гастрольные поездки. Я сопровождал вас повсюду, не приближаясь. Я не смел даже преподнести цветы, тогда как желание было – завалить ими всю сцену. Подходил в конце спектаклей близко к рампе полюбоваться вами.
Стоял в стороне и наблюдал, как другие дарят вам  цветы. Я люто ненавидел  ваших поклонников и завидовал им! Моя бы воля – расшвырял бы все фигуры в стороны, как кегли!– Он смущенно рассмеялся, не глядя на Терезу.
– Признаюсь, такую сильную ненависть впервые у меня вызвал только ваш коллега-поляк, который исполнял партию Манрико в том, первом, вашем спектакле.

Она пожала плечами:
-Что за ребячество!
–Даже в Японию рванул за вами. – Флавио взглянул на нее с  робкой чистой улыбкой,  как у ребенка. - К счастью, я там еще не был, так что эта поездка доставила мне особенную радость. Я сидел в центре, в третьем ряду партера и чувствовал, что вы принадлежите только мне, потому что зал был полон раскосых и жадных глаз!- Он снова нервно рассмеялся.

Она слушала повествование Флавио со смешанным чувством удивления и досады. Последнее удивило ее: почему он вдруг вызывает у нее досаду? По мере того, как он рассказывал, она припоминала, что, в самом деле, довольно часто замечала одну и ту же замершую фигуру человека. Он стоял всегда слева от сцены и, не отрываясь, смотрел на нее. Потом уходил. Вот почему его лицо при встрече показалось знакомым. Оказывается, она не раз его видела, только не могла припомнить, где.

История, действительно, оказалась удивительной.
-Неужели в наше время существуют еще такие любители классической оперы? - думала Тереза. - Хотя по виду - полный шалопай и бабник.
У молодой женщины остался на душе неприятный осадок, будто, следуя за ней, Флавио лишил ее свободы, посягнул на независимость. Она и сама не понимала своего недовольства. 

-Слава Богу, не признается мне в любви! – она пожала плечами.
Они уже довольно долго шли вместе. Беседуя, миновали  обширный городской парк,  остановку фуникулера, стали подниматься вверх по переулкам, ведущим в район Вомеро. Ее провожатый даже не заметил, как далеко от античного центра, где у Терезы была квартира,  они отдалились.

Она  тоже не обращала на это внимание, получая удовольствие от прогулки.
 Думала о его словах.
-Но если ему нравится мое пение, мой голос, это, конечно, приятно, но будет досадно, если он вдруг вздумает заявлять на меня какие-нибудь права.- Она поежилась.

Тереза остановилась и решительно произнесла:
-Благодарю вас! Вы так цените  мои певческие данные…
 Фраза прозвучала чуть неловко, и, поторопившись, она холодно заключила, как бы подводя черту:
-Если вам нравится опера в моем исполнении, я ничего против не имею. У меня так мало  друзей! А с вами, кажется, можно дружить? – Тереза испытующе взглянула на своего кавалера, продолжавшего держать руку на ее плече,  его пальцы чуть сжались. - Но если за вашим признанием скрывается нечто большее, чем любовь к музыке, прошу вас больше  со мной не встречаться, - она произнесла это более резко, чем хотела.

-Вы имеете в виду мою любовь? – тихо уточнил он.
Она молча кивнула.
-Не беспокойтесь, Терезина! – Вздохнул Флавио. - У вас не будет случая быть недовольным мною. Я буду сдержан и покладист! – Он рассмеялся, и молодые люди, взявшись за руки, медленно пошли назад.