Лама Бхаттараи. Отрывок из романа

То, что учитель Гуй Шен называл кельей, в действительности оказалось хижиной-скитом, обросшим со всех сторон цветущими ползучими лианами. По своей живописности скит напоминал жилище сказочного гнома, только располагался не в лесу, под деревьями, а на одном из высоких холмов. Низенький фундамент домика составляли небольшие гладкие камни, уложенные в несколько рядов: их ровные поверхности так плотно прилегали одна к другой, что в скрепляющем растворе не было нужды. Кроме того, зимние дожди и клейкая почва сделали свое дело – каменная кладка осела под тяжестью стен, в щели фундамента набилась глина, так что сооружение  покоилось на довольно устойчивом и прочном основании.

Стены аскетического жилища, сплетенные из ветвей и плотно обитые старыми досками, для защиты от ветра были покрыты глиняным раствором. На плоскую крышу пошел всякий мусор:  осколки облупленной от дождей и ветров когда-то синей черепицы, куски пластика и даже обрывки картона. Поверхность крыши тоже постепенно поросла мелкой цветущей травой - видимо, со временем ветрами нанесло сюда земли и песка вместе с семенами растений, и они под дождями потихоньку прорастали, спускались на стены, укрывая домик плотным защитным ковром.

Хозяин скита, помимо нетребовательности, был еще храбрым и открытым человеком, потому что дверь его жилища не имела замка и закрывалась на простую веревочную петлю, лишь одно маленькое окошко оказалось занавешенным от нескромных глаз.
Не услышав изнутри ни звука, Александр не стал стучаться. Решил подождать, думая, что хозяин отлучился по своей надобности и скоро вернется. Он стоял перед домиком, внимательно осматривая детали чужого быта.

Земля вокруг жилья отшельника была тщательно возделана под маленький сад и огород. По периметру хижины кто-то заботливо высадил цветы и несколько плодовых деревьев. Приятно было смотреть на ярко-оранжевые бархатцы, розовые и лиловые петуньи! Здесь на высоких стеблях тянулись вверх красные георгины и декоративные подсолнухи; на низкорослой яблоне виднелись небольшие зеленые плоды, видимо, еще  жесткие и кислые, в огороде,  подвязанные к колышкам, желтели крупные помидоры, росли морковь, мелкий чеснок и лук.

В этих южных широтах одновременно созревали  плоды и цветы, которые в высоких широтах появлялись в разное время года поочередно.
Помидоры с утра кто-то полил – под каждым кустиком красноватая почва просела от воды и успела слегка потрескаться под жарким солнцем.
Александру на миг показалось, что находится он не в горах Индокитая, а вблизи родной Добруджи: такими милыми и домашними выглядели и цветы, и растения в обычном огороде. Только пугающе прекрасная, величественная панорама высокогорной долины Лангтанг с ее заснеженными вершинами, голыми скалами  на фоне сине-лилового неба, да слишком яркие краски этого мира подтверждали: здесь край чуждой действительности, суровый и далекий, а он  - просто случайный гость.

-Прошу тебя, гость, войди! – неожиданно прозвучал ясный молодой голос изнутри домика. Фраза была произнесена на китайском языке. Александр вздрогнул, удивленный нежданным приглашением и тем, что хозяин оказался дома. Чуть помедлив,  сделал шаг в крошечные сени, где по стенам были развешаны пучки ароматных сухих трав и цветов,  переступив порог, очутился в комнате, служившей монаху и спальней, и местом дневного бдения.

Слева, у открытого окна,  на циновке перед низким столиком, привычно скрестив ноги,  сидел хозяин, у стены лежала туго свернутая войлочная кошма, на ней тот, по всей вероятности,  спал ночами. Сверху, на полке, располагался скудный набор посуды и столовых принадлежностей.

Все остальное пространство комнатки занимали полки с книгами, бумажными свитками сутр и просто чистыми листами бумаги. Второе оконце открывало вид на суровый заснеженный  пик. По обеим сторонам окна  висели яркие картины, характерные для  буддийского искусства, - цхокшинг.

На шелковых полотнищах разместились  вышитые изображения на религиозные сюжеты: центр композиции составлял, как и положено, божественный образ в окружении буддийских иерархов и персонажей пантеона, пантеон венчал вершину древа мира, низ которого был погружен в мировой океан. Такие изображения обычно называют  «Будда  Цзонхава».

С правой стороны окна сюжет повторяло подобное же изображение под названием  Будды Шакьямуни. На шелке, согласно канону, была изображена лестница; как и мировое древо, она символизировала спасение и путь к нему. Лестница и древо являли собой сложную философскую метафору преемственности процесса познания, или передачи знания от учителя к ученику.

На полу под окном стояло бронзовое изображение Будды высотой около метра. Слева статую освещали солнечные лучи  – и божество сияло теплым светом, его агатовые глаза безмятежно мерцали.
В сухом воздухе жилища витал сладковатый запах сандала, возможно, аромат четок или индийских трав, входивших в состав курительных палочек. Александр поклонился хозяину кельи, произнеся приветствие тоже по-китайски. Тот молча указал место на циновке напротив.

Они сидели, не произнося ни слова; хозяин, полуприкрыв глаза и привычно перебирая четки, Александр -  внимательно его разглядывая. Их разделял низкий столик черного дерева.

Перед Александром расположился, поджав под себя ноги, обычный буддийский монах, возраст которого трудно было определить, в темно-бордовом одеянии и маленькой желтой шапочке. Он не был похож ни на китайца, ни на непальца. К тибетскому этносу владелец скита тоже не относился: коричневая гладкая  кожа лица, под тяжелыми, слегка приспущенными в уголках веками спрятаны ясные прозрачно-желтые глаза, на дне которых, будто золотой песок в расплавленном авантюрине, вспыхивали крошечные искры от косо падающего света.

Широкое лицо с резко обозначенными скулами, доброжелательно спокойное, украшала едва заметная улыбка, по всей видимости, предназначенная и вошедшему, и всему окружающему миру. Сухими   пальцами сильных рук, знакомых с простым трудом земледельца, он оглаживал коричневые четки.
Александр сдержанно ожидал, не задавая вопросов:  невежливо гостю опережать хозяина расспросами. Монах сделал правой рукой широкий жест в сторону – и в то же мгновение в руке его, к удивлению гостя, оказался неизвестный блестящий предмет.

Косой луч солнца, прорвавшийся  из оконца, расположенного по центру комнаты, отразился в его полированной поверхности – и прозрачный материал заиграл нестерпимо ярким светом, затем по нему побежали переливы цветовых волн, приковавшие взгляд Александра причудливой игрой солнечного спектра. Все цвета радуги безостановочно и плавно перетекали один в другой на блестящей поверхности сферы, представляя завораживающее зрелище.

Гость встряхнул головой, убирая наваждение, и засмеялся, пренебрегая правилами вежливости. Сияние тут же померкло, руки монаха мгновенно оказались сложенными на бедрах, даже четки исчезли неизвестно куда.
-Мое имя Бхаттараи, - как ни в чем не бывало представился хозяин жилища.
-Александр, - назвал он себя. И, не удержавшись, не совсем вежливо добавил: - Однако учитель Гуй Шен называл вас Фа Цзы Веймином.

Наклонил голову в знак почтения и замолчал, продолжая разглядывать хозяина. Разъяснения  не замедлили последовать почти в академическом тоне.
- Думаю, вам ведома антропонимическая модель китайцев: согласно системе под названием пай-хан, на первом месте стоит наследственное имя,  за ним следует индивидуальное. Мое наследственное имя, или мин, - Вейюан, второе - геше-лхарампа Бхаттараи я получил в Лхасе, а Цзы Чангпу -  взял себе сам, когда получил звание ламы. Означает оно «всегда простой». Люди долины в знак уважения называют меня геше Веймин. Мы в течение жизни меняем несколько имен. Вот и все, - любезной полуулыбкой он смягчил свои сухие пояснения.

Наступило молчание, которое спустя некоторое время снова прервал хозяин хижины.
- Княжна Лунь Ю, хиденка Айсиньгиоро, очень похожа на своего отца, - по-английски мягко произнес Бхаттараи, подняв глаза на Александра.
Кажется, во взгляде монаха промелькнула  одобрение или симпатия – он не успел уловить: так мимолетен был взор и мгновенна растаявшая усмешка.  Английское произношение тибетца было безукоризненным.

Александр недовольно повел бровью, взгляд приобрел жесткое выражение: ему претила малейшая бесцеремонность со стороны незнакомых людей. Они с И Линь не афишировали своих отношений, и для окружающих он был лечащим врачом, приехавшим из Европы, чтобы помочь  поправить неожиданно пошатнувшееся здоровье княгини. Тайна же рождения Алессии никого не касалась, кроме них двоих, и останется таковой для всех.

Хорошее знание  английского языка, которое обнаружил первый попавшийся  в этой дыре  лама, Александра совершенно не удивило, и, если монах намеревался поразить его своим произношением, то, видимо, ошибался. Будучи сам полиглотом, он почитал делом обычным знание нескольких иностранных языков у любого лица.

Бхаттараи сделал вид, что не заметил недовольства своего гостя, и продолжал объяснения, словно стараясь сгладить впечатление от  своего неожиданного замечания:
-Год назад я случайно увидел снимок молодой принцессы в одном из японских журналов…

Он замолчал. В тишине жилища раздавался лишь равномерный сухой треск четок: интересно, когда он их снова достал? Будто и не было паузы, продолжал:
  -Там сообщалось: благородная сяоцзе Лунь Ю, продолжательница и наследница великого рода Айсиньгиоро, изучает право в университете Киото. Во внешности принцессы  меня удивило сочетание восточных и европейских черт. И ее имя, - он плавно воздел левую руку вверх, отчего широкий рукав его бордовой рясы соскользнул, позволяя увидеть под ней шелковую рубаху палевого оттенка. Монах, видимо, не принадлежал к столь уж суровым аскетам.

- Согласно космогоническим представлениям, последовательность стихий порождает все сущее. Родители принадлежат к знаку огня, дочь – к знаку воды. Огненный знак я вижу сейчас перед собой во плоти, - кивнул он благожелательно. – Для меня приятно осознавать, что отец княжны красив, но - что важнее – крепок телом и силен духом.

Александр поморщился от непрошеного комплимента и, решительно презрев все церемонии вежливости, произнес более резко, чем хотел:
-Вы пожелали увидеть меня с тем, чтобы справиться о здоровье княгини Чунь или удивить дешевыми факирскими кунштюками? Неужели  вы думали, что я впаду в транс, глядя на отполированный кристалл, как курица, едва завидевшая блестящий предмет? Я заметил некое подобие пассов: вы осторожно проверяли мою восприимчивость к гипнотическому воздействию. По какому праву, и с какой целью вы это делаете, позвольте спросить? Надеетесь выведать у меня секреты, которых нет?

Последнюю фразу он произнес насмешливо.
Теперь засмеялся и Бхаттараи.
-Прости великодушно, гость! – произнес он, переходя на китайский.- Да, я проверял тебя. Но это была с моей стороны шутка, маленькое озорство – уж слишком серьезным было твое лицо, когда ты вошел. Я ясно вижу: ум твой глубоко озабочен ответственностью, упавшей на твои пока еще слабые плечи. Прими спокойно мою осведомленность о некоторых сторонах твоей жизни. Мне известно как о тяжелой болезни княгини Айсиньгиоро, так и о многих других вещах, еще скрытых от тебя.

Александр недоверчиво уставился на монаха. Тот усмехнулся:
-В этом краю мало занятий и развлечений. Среди них главные и предпочтительные три: первое – это размышление, позволяющее проникать в суть вещей, второе - медитация, благодаря которой  совершаются астральные путешествия и постигаются чужие миры, и третье - телепатия, которая  помогает понять душу другого человека.
-Я не верю ни в астральные путешествия, ни в телепатию, - сухо ответствовал Александр, не глядя на монаха. Тот улыбнулся, понимающе кивая и следя за выражением лица собеседника.

- Извини, гость, для буддиста безусловная вера в науку, которой подвержено большинство европейцев, кажется детской.
-Но дети верят не в науку, а в чудо, наука же – удел взрослых.
-Все, чего достигли европейцы в области мировоззрения, для нас – уровень детства.
-Для европейцев нерационально и неприемлемо заниматься самоусовершенствованием отдельной личности, они пытаются совершенствовать весь мир. Разве это не благородная задача?

-Я возражу: разве мир давал согласие, чтобы его совершенствовали?
Александр пожал плечами:
-Каждая цивилизация по-своему понимает свои цели и задачи.
Бхаттараи продолжал:
-Ты – человек широких взглядов и готов принять на веру достижения не только европейского, но и нашего знания.

Александр поднял глаза. Хозяин бедной хижины был проницателен и тактичен.
-Почему бы и нет? – согласился он. - Если методы познания мира не противоречат логике, а результаты превышают усилия, затраченные на его познание, то я не считаю невозможным или зазорным учиться у кого угодно, даже у пигмеев Австралии.
-Ответ настоящего мужа и хорошего ученого, - улыбнулся геше Бхаттараи. – 
Примерно такие же слова произнес много веков назад царь Трисонг Дэуцен, распространивший буддизм в Стране снегов. «Моё учение в том, - говорил он, - чтобы следовать тому, что кажется правильным после проверки разумом, и избегать всего, что не согласуется с разумом». Скажу более:  сейчас мое горячее желание - укрепить твою надежду, поскольку  на твоем лице я явственно вижу уверенность, совмещенную с  растерянностью перед избранным путем, а в душе – решимость, сменяющуюся страхом. Я чувствую, как в неведеньи сжимается твое сердце.

Это были довольно оскорбительные намеки. Незнакомый человек, даже ученый лама, не имел права на такие откровения. Александр небрежно обронил:
-Я должен этого стыдиться?
Он не знал, чем еще может поразить его этот проницательный монах и легкомысленным тоном маскировал свои истинные мысли. Дальнейшие слова Бхаттараи поразили его настолько, что он был вынужден оставить без внимания некоторые обидные для своего самолюбия выражения.

-Это недостойные мысли, гость! Ибо удел людей с чистой древней кровью, подобной той, что течет в твоих жилах, благороден и высок.
Услышав эти слова, Александр иронически хмыкнул, представив  легкомысленного и влюбчивого Джанэрнесто, которому было наплевать на сословную ответственность и заботу о чистоте крови его потомков. Художественная натура отца подчинялась лишь одному – женской красоте. Даже его ранний брак с Вардариной объяснялся тем, что она была очень хорошенькой и он влюбился в нее до умопомрачения раньше, чем узнал, что родители избранницы очень скромные, проще говоря, - небогатые люди. 

Монах тотчас уловил изменение в настроении своего собеседника и живо добавил:
-Бывает часто, само провидение, которое вы, европейцы, называете интуицией, приходит на помощь в выборе спутника жизни. Твой отец по одной из линий принадлежит к известному германскому роду, а мать – к славянскому.
-Это лестное замечание для любого лица, - произнес он насмешливо. – Тем более, что его невозможно ни признать, ни опровергнуть.
- В вас сильна тюркская кровь, она доминирует над германской, - монах  перешел на «вы», оставляя насмешку без малейшего внимания.- Кстати, генезис славянского этноса крайне сложен, и вам это известно, - он несколько раз качнул головой с многозначительным видом.

Александр воззрился в изумлении на сидевшего в невозмутимой позе монаха, которого он видел первый раз в жизни. Бхаттараи угадал: Вардарина действительно была болгаркой по национальности, это знали только члены их семьи, но вряд ли ее родители, простые учителя, имели хоть какое-то родство с болгарской сословной верхушкой.

Кивнул согласно в замешательстве, однако буркнул, не желая оставаться в долгу:
-Как и любого другого этноса.
Твердо пообещал сам себе: когда доведется увидеться с матерью, непременно расспросит о ее происхождении.

Лама так же невозмутимо и благожелательно наблюдал за гостем.
-Мне знакома портретная галерея известных европейских фамилий, - приступил он к объяснениям. Брови Александра при этих словах взлетели вверх. - Ты явился к нам из страны, находящейся на перепутье исторических миграций многих народов. Я имел возможность наблюдать их, живя в Европе. В твоих очертаниях верхней половины лица я заметил характерную черту, которая повторяется на нескольких фамильных портретах Кобургов. В вопросах крови такие персоны, как я,  не ошибаются – мы чувствуем человеческую породу. Я удовлетворил твое любопытство, гость?

Монах засмеялся, не спуская с Александра оживленных блестящих глаз.
Тот лишь пожал плечами. Действительно, наблюдательный и опытный физиономист много может рассказать о человеке по чертам его лица.
  - Я продолжаю: лекарь, изгони малодушие прочь - успех приходит к непоколебимо уверенному мужу! – повысив тон, монах вернулся к прежней теме.
-Вы говорите загадками, святой отец, - пробормотал смущенный Александр, не поднимая глаз.

Но на самом деле он прекрасно понимал, что монах знает об И Линь и о нем очень много, и эта информация позволяет ему не ошибаться. Он был недоволен этим обстоятельством так, будто кто-то  без его ведома основательно покопался в его биографии, да и в мыслях тоже.

Слушая тибетца, Александр физически ощущал давление чужого интеллекта, мощь, которого придавливала волю, несмотря на его сопротивление. Показалось, он погружается в прозрачную и вязкую субстанцию,  подобно мухе, которая отчаянно бьет крылышками, и, вопреки всем усилиям, медленно падает в теплую глубину расплавленного вещества.

Он, конечно, знал теорию гипноза, но на практике никогда не занимался применением методов внушения, разве что во время кратких посещений дома Маринеску, когда приходил подбодрить тяжело больную Амалию. Но тогда он пытался если не ослабить течение смертельной болезни, то хотя бы заставить организм больной наступать на болезнь. Всем сердцем хотел достучаться до того участка ее сознания, где в подавленном состоянии находились воля женщины и стремление к выздоровлению. Он твердо верил:  это возможно, и внушением пытался активизировать ее дух.

-Так вы метафизик? – разминая затекшие плечи, иронически уточнил он, с усилием сбрасывая наваждение, которое – пришлось отдать ему должное - сумел навеять хозяин жилища.

-Мировоззрение людей Востока значительно шире западного. Разве вам это не известно? – с легкой усмешкой произнес лама.
-Мне известен как этот миф, так и ему подобные, - ответил он, дерзко улыбаясь тому в лицо. Монах тоже засмеялся, с симпатией разглядывая гостя.

Так смеется отец, слушая ошибочные речи своего ребенка, и не пытается разубедить того в его заблуждениях.
-Физика ли вещного мира, метафизика ли мира духовного,  там, - он указал длинным сухим пальцем вверх, - вещи единые. Я подвижник нашего знания: как и ты, изучал многие науки: философию, логику, астрологию, среди них - медицину, - не обращая внимания на иронию собеседника, ответствовал Бхаттараи.

Когда лама переходил на китайский, он обращался к Александру очень вежливо, но на ты. 
-Медицину Запада или Востока? – осведомился гость, проявляя любопытство.
-Я начинал с тибетской медицины, учился врачевать тело и дух. Но интересно ли тебе выслушивать подробности моего обучения, уважаемый гость?

Александр лишь согласно кивнул.
-Насколько мне известно, ваши медицинские занятия основываются преимущественно на лечении травами, не так ли? – спросил он  монаха.
-Да, - подтвердил тот, -  наши врачи в монастырях обязаны знать полезные свойства многих видов трав и растений. Я, например, сотни раз поднимался для сбора целебных трав в высокогорные части Тибета, значительно более высокие, чем нахождение вашего цокчена. Мне известны, по меньшей мере, примерно шесть тысяч растений, это намного больше того, что знают люди в других частях планеты.

-Неужели шесть тысяч? – воскликнул он пораженно. – Я, к сожалению, знаю лишь несколько видов сильнейших природных иммуномодуляторов. Существуют ли какие-либо источники, в которых описываются свойства этих растений?
-Есть рукописные сведения, их можно найти в некоторых монастырских библиотеках, но для непосвященных они закрыты. – Бхаттараи произнес эти слова суховато, будто сожалея о сложившемся порядке вещей.

Александр недовольно двинул бровями.
-Судя по всему, вы изучали и европейскую медицину. В отличие от вашей, в ней не содержится недоступных сведений, она открыта всему миру.
Не обратив внимания на реплику, монах кивнул:
-Да, в Европе я изучал хирургию.

-С ума сойти! – поразился Александр, но тотчас спохватился и, стараясь смягчить свой промах, осторожно поинтересовался:
-Простите мою реакцию! Хирургия для монаха-буддиста – это звучит невероятно! Вам ведь не разрешаются операции?! Тогда позвольте узнать, в каком университете вы учились? 

Монах рассмеялся невесело.
-Понимаю ваше недоверие. Так случилось, моя судьба сложилась слишком необычно, - он поднялся со своей циновки и встал, закрыв  телом маленькое оконце за спиной. Александр последовал его примеру.
-Прежде чем отправиться в Европу, - повествовал лама, - я вынужден был пройти путь сотен моих собратьев. Как и все, изучал философию и свод наук, которые полагались таким, как я, по статусу челы.

Монах вдруг замолчал и уставился на Александра.
-Но вы уверены, что хотите познакомиться с историей моей жизни? – В медовых глазах его заплясали смешинки.

Монах невольно вызывал любопытство. И, как ни странно, доверие. Да, его покоробила необъяснимая осведомленность того о его отношениях с И Линь, к тому же,  намеки о сходстве с Кобургами прозвучали слишком неожиданно. Определенно, этот лама относился к одаренным людям, обладал  широчайшими познаниями в разных областях, был проницателен и умен.  С такими личностями судьба его еще не сталкивала.

Конечно, лейбмедик Сун и адвокат Чжао Пэн были замечательными людьми, но, приходилось признать, их знания и опыт не шли ни в какое сравнение с  ламой, называвшим себя Веймином. Впервые он встретил человека, равного себе по интеллекту и, пожалуй, по уровню эрудиции.
Ответил ламе прямо, не стараясь казаться любезным:
-Мне очень интересно.

Геше шевельнул губами, показав тень улыбки, но ничего не сказал в ответ на краткое признание своего гостя. Спокойно начал рассказ.
  -Через несколько лет обучения я получил степень геше рабджима, по-вашему,  стал знатоком классических буддистских текстов. У меня появились ученики. Как у нас часто бывает, несколько лет провел в затворе, медитировал. Так прошло десять лет. Много раз бывал паломником в Индии, бывал и в других странах: в Японии, в Корее, в Таиланде, но меня не оставляла уверенность, что судьба готовит мне путь на другой континент. 

Александр внимательно слушал, не отводя глаз от рассказчика.
-Действительно, однажды Его Святейшество Далай-Лама пригласил меня на беседу. – Монах встал, налил в  темные чаши себе и гостю приятно пахнущего цветочного чая.  Придвинул чашу  Александру и сделал приглашающий жест. Тот поблагодарил и немного отхлебнул горьковатой жидкости. Монах тоже сделал глоток и продолжил свое повествование.

-Я тотчас понял: меня ждет необычное предложение. Так и оказалось. Его Святейшество посвятил беседе со мной целый час своего бесценного времени. Мы говорили о достижениях восточной и западной медицины и о постепенно расширяющейся пропасти между ними. Далай-Лама осторожно дал мне понять, что нам следует заняться изучением недостающего знания. Для этого я должен отправиться в Голландию.

Небольшой глоток незнакомой жидкости между тем произвел неожиданное воздействие: Александр вдруг почувствовал подъем энергии, а мысли приобрели кристальную ясность.
Лама уловил изменения в состоянии гостя и полюбопытствовал:
-Ну, как вам мой чай?
-Прекрасно, благодарю! - воскликнул Александр. – Стимуляторы? Кофеин?

Лама интригующе покачал головой.
- Нет, здесь другие, менее вредные, вещества, но их действие длится дольше, - глаза монаха насмешливо сузились.
-Так вот, - продолжал он, - в Европе я познакомился со знаменитой Лейденской медико-хирургической школой, где начал изучать вашу медицину.

Александр одобрительно хмыкнул, выслушав известие. Вспомнил Вену, четырехэтажное здание медицинского университета в Госпитальном переулке, номер  23, где тоже провел несколько лет учебы.
Перед глазами тотчас возник внутренний дворик с садом и центральный портал Академии в стиле ампир, обвитый плющом. Весной  через высокие арочные окна в здание вливался аромат лип и каштанов, заполнял аудитории, пробуждая в студиозусах совсем другие желания..

Бхаттараи не без удовольствия тоже вспоминал, погружаясь в события молодости:
- Я старательно изучал ваши методы анестезии, дезинфекции, знакомился с системой антисептиков. Три года практиковался как хирург в университетской больнице, затем  еще три года стажировался уже в других университетах. Однако я стремился  в Маастрихтскую и Роттердамскую хирургические школы. Это была моя главная цель. В их стенах я практиковался и проделал приблизительно шестьсот операций разной степени сложности

-Неужели шестьсот? – поразился он. – Как такое возможно? Это конвейер какой-то!
Монах  спокойно подтвердил:
-Я оперировал  практически каждый день и в клинике, и в госпитале. Моя вера  не позволяет не замечать страданий, и я не отказывал никому…
Он  смущенно улыбнулся и, вздохнув, смягчил категоричность произнесенной фразы:
-Я спешил  приобрести опыт и получить высшую категорию в соответствии с требованиями Голландского Хирургического общества.

Уставив на гостя погрустневший взор, тихо заключил: 
-Молодость не знает усталости.
Услышав это признание, Александр не удержался от восхищенного жеста и нечленораздельного междометия.
- Значит, вы достигли седьмой категории?

Тот пожал плечами, не отвечая, но Александру было хорошо известно, что такие врачи называются суперспециалистами. Хирурги только седьмой категории делали операции по трансплантации органов.
Будто подслушав его мысли,  скромник-лама рассказывал дальше.
-Разумеется, суперспециалистом я себя не считал и продолжал избавлять людей от болезней тела. Проучившись восемь лет, освоил специализацию по эндоскопической хирургии.  А в последний свой год в Европе сделал несколько операций онкологическим больным.

Александр  с уважением воспринял эти сведения. Пожалуй, трудно не согласиться, что голландская хирургическая школа – одна из сильнейших в мире.  Человек же, невозмутимо сидящий перед ним и сдержанно повествующий о громадных усилиях, которые пришлось ему предпринять, ни много ни мало -  гениальный хирург. Безусловно, он владел уникальными способностями: подобных специалистов в мире единицы.

Он едва не засмеялся вслух: темный тибетский лама, живущий в келье из прутьев под крышей из мусора, на самом деле универсальный хирург - один из образованнейших людей планеты!
Он мог бы жить в золотом дворце на собственном роскошном острове, а вместо этого предпочел отрешиться от всех благ цивилизации и прозябать в безвестности, размышляя и медитируя.

А тот спокойно продолжал вспоминать свое прошлое.
-Параллельно с занятиями медициной в Маастрихте  два года я преподавал философию студентам. Ректор университета пригласил меня на свою кафедру в качестве ассоциативного профессора, где я стал читать спецкурс по буддистской философии.
После отправился в Швейцарию, прожил там шесть лет, наблюдал культуру страны, приобрел бесценный опыт – познакомился с западным образом жизни и западными людьми. После написал три книги по философии буддизма и даосизма.

Александра поразило и восхитило то, как бережно и уважительно отнесся  сидевший перед ним человек ко времени, к тому краткому отрезку молодости, которое Господь по щедрости своей каждому отмерил достаточно. Он упорно учился, работал на износ, но достиг вершин профессионализма.
 
К сожалению, не все правильно распоряжаются временем своей жизни.
-Вернувшись домой, был призван Его Святейшеством в монастырь, - повествовал этот удивительный человек, - и стал проводить совместно с ним экзаменационные дебаты на степень геше.

Александр обратил внимание, как сдержанно и сухо освещает монах  сведения из своей богатейшей жизни, наполненной ежедневным титаническим трудом.
Вспомнил себя в юности, как учился, много читал, однако медицина давалась ему легко, и он увлекался многими вещами. Наверное, с детства в нем  были слишком развиты любознательность и дотошность.  Учеба никогда не напрягала и не вызывала скуку. Наоборот, он часто испытывал азарт сродни охотничьему, который гнал его вперед. Все последующие годы он продолжал трудиться, поддерживать тело в хорошей физической форме,  изучал языки, знакомился с новыми теориями в разных областях и, конечно, в генетике и иппологии. Сына тоже приучил ценить время. 

Однако сейчас, слушая повествование монаха, признал: в чем-то он, европеец, уступал Веймину.
-Видимо, системные медитации помогают раскрывать неизвестные нам возможности мозга, - размышлял Александр, - и активизировать интеллект, возможно, настраивать его на озарения. К сожалению, я ему уступаю в этом. К тому же, Бхаттараи получил два системных образования: свое и европейское, а я – только одно. Что касается восточной философии, тут мои знания крайне поверхностны.

Манера повествования Бхаттараи напоминала его собственную. Занятый невольным сравнением, не заметил, как лама перешел к рассказу о своем детстве.
По праву рождения  родители Веймина уготовили ему блестящее будущее. Как и положено отпрыску аристократического семейства, он должен был получить светское образование сначала в университете одной из восточноазиатских стран, затем продолжить его в закрытом престижном учебном заведении Европы или Америки.
Однако отец хотел застраховать сына от возможных ошибок в самом начале жизненного пути. Ему необходимо было быть уверенным, что сыну уготован единственно верный путь. По традиции, для наследников знатных семейств  воля Неба испрашивалась у астрологов.

Боязнь ошибки у родителей усиливалась еще одним обстоятельством. Рождению мальчика предшествовали необычные события.
Однажды придя в храм, его мать Риэйя Джу встретила при входе отшельника, который только что вышел из затвора. Он остановил ее, произнеся непонятное напутствие, когда та выходила их храма. Риэйя остановилась в недоумении, затем нерешительно приблизилась к отшельнику. Женщина была на последнем месяце беременности и с нетерпением ждала радостного события. Отшельник испугал ее своим слишком изможденным телом и серым лицом, на котором сияли огромные глаза с неправдоподобно большими зрачками. Он уставил в лицо будущей матери недвижный взор, казалось, смотрел сквозь нее.

-Твой сын будет нести в мир величие Будды, - голос вышедшего из затвора человека оказался сухим и тихим, как дыхание пустынного ветра.
Риэйя приблизила ухо к губам монаха, чтобы ничего не пропустить из его откровений – она верила: отшельникам известно о мире намного больше, чем простым мирянам. Рука монаха коснулась лба юной женщины и слегка задержалась на нем, будто монах, в самом деле, был волхвом и изрекал тайные истины.

-Веймин! – произнес он напоследок и замолчал. Напрасно Риэйя взывала к нему, стараясь услышать еще что-то важное, но он не произнес больше ни звука, как будто впал в привычный транс.
Отшельник безошибочно определил пол будущего младенца и дал ему имя. Кроме того, перед родами мать увидела во сне золотые цветы в широкой заснеженной долине. Родители сочли это видение опасным предзнаменованием и пожелали мальчика защитить.

Сын родился в год Воды-Тигра, когда  местность последовательно поражали засуха и наводнение. Когда ребенку исполнилось пять лет, отец отправил нескольких доверенных людей в Лхасу, в монастырь Дрепунг. Для того времени это была крайне тяжелая задача. Посланники должны были передать ламам тайную просьбу – определить путь  дальнейшей жизни наследника древнего рода.

Дорога в Лхасу была опасной из-за слишком напряженной политической ситуации в юго-восточном регионе. Народные массы Поднебесной уверовали в так называемое великое перерождение Китая: в результате к власти пришли люди невежественные и жестокие, совершенно не способные управлять страной. Последовали десятилетия черных репрессий, которые подавили Лхасу, уничтожили древнюю культуру многочисленных народов и ничего не дали взамен, кроме страха и рабского подчинения.

Китайские власти запретили таиландцам  въезд на территорию страны, Лхаса была недоступна. В законном порядке визу послам Чамлинга, отца Веймина, получить не удалось.  Но где нельзя пройти напрямик, всегда есть дорога в обход. Верные люди семьи по тайным горным тропам, через сквозные проходы внутри гор, тянувшиеся на сотни километров в разных направлениях, подобно кровеносным сосудам в человеческом теле, добрались до места назначения.

Они передали письмо Чамлинга Ло к тибетским астрологам. Тот обращался к ним с просьбой - рассчитать по расположению светил  жизненный путь старшего сына и определить испытания, предначертанные ему судьбой.