***

Перестаёшь рефлексировать. Выпиваешь с другом.
И такое бывает. Вспоминаешь Девяткино мельком.
Солнечно, ветрено, и из окна чужого
дети чужие на детской своей площадке.
Я не читаю - я слушаю, вполоборота
или же в профиль, не глядя в глаза и прямо.
Что-то цепляет, цепляется за чужое,
там в глубине зрачка, если встретиться взглядом.
Что-то как память, как дети с чужой площадки.
Смутно угадывать, будто когда-то было,
будто глазам этим вся я была знакома.
Вся, что была, и что буду, что есть, застыла
там на зрачке.

И не слушаю даже.
Там, проскользнув малой искрой.
Обрывок взгляда.
Там, зацепившись, споткнувшись.
Вполоборота.

Если начну говорить, спотыкаются мысли,
будто не мысли нужны, а иные...
не знаю,
что бессловесны,
без тел, без всего,
и глубже
их породившие тёмные-тёмные бездны.
Так говорит дыра в голове человека,
с пулей расставшись
и взмахом прощальным руку
вниз уронив,
и вся жалость, вся жалость о пуле
в этом движенье последнем,
страшнее крика.
Так говорит тёмной ночью седая буря,
вихрем ворвавшись в пустую уже квартиру,
шторы сорвав и швыряя, швыряя кудри,
липкие красные кудри
главы человека
не оживить.
И беснуется буря,
рвёт эти кудри, сцепившись с пустым пространством.
Воет и рвёт, и швыряет, и просится тихо,
вдруг замирая,
вернуться обратно на небо.
Так говорит часовой механизм настенный,
ход оборвав, оборвав все пружины разом,
воздух разрезав ударом металла о время,
липкое красное время
пустого пространства.
Тихо.
И так
говорит последний
отблеск на мутном зрачке
от чужого глаза,
вспышкой застыв, испугавшись
увидеть в бездне
это пустое, пустое уже пространство.
Я так не в силах сказать.