Милан. Ла Скала. La divina. Отрывок из романа

Анна Лиза ехала в Милан с тяжелым сердцем. Ехала исключительно ради Ингвара, который страстно мечтал побывать в Ла Скала. Правда, он предпочел бы послушать оперу итальянского композитора-классика, но там давали «Манон Леско» Массне, и он успокаивал себя тем, что современную интерпретацию этой вещи тоже неплохо бы послушать.

Молодые люди  встречались уже несколько месяцев. За все это время Анна Лиза показала своему новому другу все достопримечательности Рима, о которых он когда-либо слышал или читал. Работа захватила фотохудожника. Парень без устали экспериментировал с натурными съемками, и его римский фотоальбом получился настолько удачным, что снимки были опубликованы двумя журналами. Деньги ему перечислили небольшие, но на оплату основных жизненных запросов этой суммы вполне хватило. К тому же, он не терял  надежды заработать еще чем-нибудь. От  помощи родителей молодой человек  категорически отказался, поставив это условие перед ними еще дома перед отъездом за границу. Такое нелогичное поведение сына повергло Элеонору в ужас. Хорошо, что отец понял и поддержал сына.

Вот и теперь он оплатил поездку в Милан за них двоих из своего бумажника.    
Следуя поездом «интерсити» в Милан, он весь долгий день пути рассуждал о бельканто, истории оперы, о разных театрах.  «Манон Леско» Массне он считал достаточно интересным произведением оперного искусства. Ведь музыку можно интерпретировать и в классическом и в барочном стиле XVIII века. Любопытно будет услышать еще одну ее трактовку.

Ингвар был взволнован и радостно приподнят. Мысль, что он едет в Ла Скалу - самый знаменитый оперный театр мира,  не давала ему покоя. Побывать хотя бы на одном из его спектаклей  юноша мечтал всю жизнь. Он сидел напротив Анны Лизы, рассказывая что-то, затем не выдержал, перебрался к ней, обнял и прошептал:
- Я счастлив! Наконец-то я увижу театр и услышу Манон, кавалера де Грие! Ты знаешь, по сложности вокальных партий, особенно Манон и де Грие, это исключительная опера!

Юноша был очень недоволен собой, с трудом сдерживал эмоции, беспокойно вставал, выглядывал в окно по ходу поезда, отодвигал  стеклянную дверь купе, подбегал к противоположной стороне, в общем, маялся весь день. 

Анна Лиза со смешанным любопытством рассматривала парня.
-Слушай, ты такой странный! Не знаю, есть ли на свете еще один такой же чудак, который так волновался бы перед походом в театр? Ты не просто чокнутый ботаник, а вообще какой-то допотопный, как джентльмен из XIX века.
 
Ингвар смутился, собственное волнение ему тоже не нравилось. Чувство неловкости стало сильнее.
-Чертов идиот! – обругал самого себя.
Преодолев  какое-то нехорошее предчувствие, легко рассмеялся:
-Да, я, правда, помешан на опере. Но, надеюсь, это единственная моя странность. А так, я нормальный парень, играю в футбол, гоняю на байке, люблю девушек.

Она сморщила носик:
-Байк – это здорово! А насчет девушек… Кто бы сомневался!
- Интересно, кто исполняет эти партии? – вернулся он к волнующей теме. Язык не поворачивался болтать о всякой чепухе, поддерживать банальные реплики.

Анна Лиза неожиданно замолчала, Ингвару даже показалось, что лицо девушки слегка побледнело, во всяком случае,  яркие краски лица   вдруг разом поблекли.
Конечно, она знала исполнителей. Знала либретто классических опер почти наизусть.
Довольно хорошо разбиралась в разных стилях и школах оперного пения, знала женские вокальные партии, особенно  предназначенные для сопрано. А уж вердистские произведения девушка изучила так, что не путала его вещи ни с какими другими. Опера Массне ей не очень нравилась - она предпочитала итальянских композиторов.

Накануне Анна Лиза позвонила отцу и сообщила, что ее друг, недавно прибывший из Бразилии, настаивает на поездке в Милан. Услышала обрадованный голос Иону, который несколько многословно приветствовал дочь:
- Очень скучаю по тебе! Однако каких только совпадений не случается в жизни, Анна Лиза! Бразилия – это прекрасно! Если твой новый знакомый – юноша образованный, посещает художественные выставки и музеи, вполне вероятно, может быть знаком и с творчеством твоего деда. Поинтересуйся, вдруг он его знает. Буду счастлив встретиться с тобой! Обязательно приеду в Милан,  мы увидимся. Какие у вас планы? Ты, конечно, предложишь парню побродить по городу, полюбоваться Дуомо.

-Папа, он хочет пойти в Ла Скалу, - перебила дочь.
Наступила пауза.
-На какой спектакль? – просил отец.
-На «Манон».

-Ну, что ж, это судьба! Она там поет главную партию. Думаю, тебе пора уже увидеть и услышать свою мать!
-Я боюсь, - прошептала Анна Лиза и заплакала.
-Не бойся, родная, я с тобой! – Его голос дрогнул от жалости к дочери. - Я буду рядом с вами. Если ты, конечно, сочтешь нужным представить мне своего друга.

Он старался успокоить дочь, внести легкость в ее мысли.
-Calma ti, calma, ragazzina mia! Да, кстати. Сообщи своему другу: мужчинам необходимо иметь в виду, что без темного костюма в зал могут и не пустить. Правила требуют пиджака и галстука, а не джинсов с майкой.

-Да, ладно тебе, папа! – глубоко вздохнув, ответила дочь.- Если ты тоже придешь на спектакль, мне будет легче! Когда ты рядом – я ничего не боюсь! А насчет костюма… я скажу, конечно.
Ей показалось, отец рядом и ободряюще обнимает, похлопывает по плечу.

Успокоившись, добавила горячо:
  - А Ингвар, он чудесный. Он тебе обязательно понравится!
Иону улыбнулся про себя: ну, что ж! Дочь увлечена этим молодым человеком или даже влюблена. Это хорошо.
-Все будет отлично, милая! Самое главное – чтобы мальчик нравился тебе. Мое мнение второстепенно. Разберемся, кто есть кто!

-Ну, не такой уж он и мальчик. Ему двадцать три.
-Да, настоящий мужской возраст! - засмеялся отец.

Они поговорили еще некоторое время, кратко обменявшись новостями и условившись о времени и месте встречи. Иону находился по своим делам  в Швейцарии и тоже собирался в Милан.
-Билеты я сегодня выкуплю, закажу для вас ложу. Не беспокойся ни о чем! Я очень хочу, чтобы эта поездка оказалась самым радостным событием в твоей жизни. Я люблю тебя!
-Я тоже тебя люблю, папочка!

Ион Виктор чуть успокоился. В голосе дочери уже не было дрожи и паники. Как мог, он рассеял ее сомнения в целесообразности встречи с Терезой. Хорошо, что с Анной Лизой будет этот мальчик-бразилец. Он отвлечет ее от первого потрясения. Безусловно, такой волнующий момент, как встреча с матерью через много лет, не пройдет для девочки бесследно.

Его охватили сомнения. Александр и он сам не раз объясняли дочке, что карьера оперной певицы требует каторжного труда, напряжения всех сил и полного самоотречения. Если певица хочет добиться успеха, она должна забыть о семье! Должна посвятить себя только делу, только профессии. Они втолковывали маленькой девочке, которая нуждалась в материнской опеке и просто в любви, что Тереза – очень талантливый человек и упорно трудится….

Разговаривать на равных с ребенком – дело смелое и  непростое. Тут  требуется величайшая осмотрительность, доверие и  уважение к маленькому человеку. Нелегко было объяснить, почему мать ради своей карьеры покинула ее. Разве опера важнее, чем ее любовь? Девочка не понимала: что значит -  совершенствовать свой дар?
Ребенок самоотверженно выслушивал объяснения взрослых людей, которым безоговорочно доверял, но маленькое сердце не принимало никаких объяснений. Оно просто  болело от обиды и горечи.

Лишь много лет спустя Анна Лиза поняла, как приходит мировая слава. Ее достойны лишь избранные, посвятившие опере всю жизнь. Великие певицы прошлого все были одиноки. Одиночество  оказалось страшным проклятием и расплатой за успех на сцене. Если же нести на плечах еще и тяжесть семейных отношений, заботу о близких, то знаменитостью не станешь никогда! А исключения?… Они так редки!

Отец  сообщил: трудное положение Терезы  - ее  жизнь вдали от родных, постоянные разъезды, контракты с разными оперными театрами - усугубляет еще и   тяжелая болезнь. Физически она очень слаба, но мужественно выходит на сцену, без которой не может жить. Сцена стала для нее всем – оправданием одиночества, проживанием вдали от семьи, бегством от болезни.

В годы своего детства Анна Лиза усвоила трудную  науку скрывать тоску по матери. Научилась даже оправдывать Терезу. Чуть повзрослев, уже учась в швейцарской Матуре, в разговоре с отцом девочка возразила, что они тоже совершают мужественный, даже героический поступок:
- Мы освободили ее от всех обязанностей и отношений с нами, дали ей возможность думать только о пении.
 
Иону заметил, что дочь называет Терезу «она», а не «мама». Вздохнул тоскливо: ну, что делать?  Может ли израненное сердце одновременно вмещать обиду и любовь?
- Знаешь, это немыслимая роскошь для любой певицы - забыть о жертвах и наилучшим образом пытаться выразить свои способности. Однако жертвы – в нашем случае – это мы с тобой, - по-взрослому подвела итог дочь.

Иону подивился рассудочности девочки. Она с достоинством приняла и поняла ту двойственную ситуацию, в которой они оказались.
  - Ты права, мой ангел! Все наши психологические и физические потери, наши жертвы – мамины, твои, мои -  впоследствии превращаются в искусство. В великое искусство! Ты должна знать: сейчас к числу достоинств мамы добавилось уверенное мастерство. Хотел бы я, чтобы ты убедилась, каким великолепным стал ее голос! 

Люди удивляются  тембровому богатству, которое он приобрел с годами. Критики пишут, его полнота и выразительность завораживают.
Дед Александр, со своей стороны, наблюдая тоску внучки, тоже остро переживал ее замкнутость. Он часто повторял Анне Лизе, пытаясь разрушить психологический диссонанс в ее душе, непонимание, почему она не может жить с матерью.

- Голос твоей мамы — одно из чудес природы, которые появляются очень редко, может быть, раз в сто лет!
 
Отец и дед добились того, что Анна Лиза стала гордиться матерью. Она любила ее безмерно, хотя не помнила даже лица. Смотря по телевизору оперные спектакли, наблюдала, как хлопают певцам зрители, как преподносят им  красивые и дорогие букеты, складывая их прямо у ног артистов. Такое преклонение нравилось.

Девочка с интересом следила, как актеры выходят на поклон, иногда – по нескольку раз, а зрители долго аплодируют, громко, на весь зал, что-то выкрикивают. Нравилось, что взрослые люди хлопают не всем одинаково, больше и дольше тем, кто исполнял главные роли. По высказываниям отца и деда девочка знала, мать всегда поет ведущие партии.

Часто повторяла с неизвестно откуда взявшейся уверенностью:
- Мама поет лучше любой тетеньки, что показывают по телевизору. У нее самый красивый голос на свете!
 
Мать представала перед ее мысленным взором в виде  величественной и неприступной красавицы – то ли королевы, то ли царицы, которая стоит на недосягаемо высоком пьедестале, и все люди восхищаются ею, бросают к ее ногам горы цветов, аплодируют и кричат «бис» и «браво». Она не понимала значения таких слов, но чувствовала, что они означают  что-то очень хорошее и страшно гордилась, что они относятся к ее матери.   

Детская обида потихоньку сгладилась, горечь тоскливых переживаний утихла. Дочь привыкла к одиночеству, решив раз и навсегда: значит, так надо!  Маме и папе тоже трудно, как и ей. А то, что Иону тоскует по матери, она замечала постоянно. По тому, как часто он говорил о Терезе, по тому, с какими тщанием и бережностью собирал, сортировал журнальные вырезки и с любовью, разглаживая каждый лист, складывал в разные папки.

В этих вырезках много и подробно писали о творчестве певицы Терезы Маринеску. Журналисты упоминали, какой у нее был успех в Берлине, в Париже, в Варшаве, в Токио. Отец делал записи спектаклей, часто включал магнитофон и слушал разные партии в исполнении матери. Музыку опер она помнила наизусть. Она и слова бы этих партий выучила, да они были на непонятном ей языке – на итальянском, на французском или даже на русском.

Ей страстно захотелось научиться говорить по-итальянски, на языке оперы.
  Часто дети, взрослеющие в неполных семьях, становятся зажатыми, даже робкими, или замкнутыми, недоверчивыми, как брошенные на произвол судьбы зверьки.
С Анной Лизой этого не произошло. Напротив, она стала вызывающе смелой, временами даже задиристой. В ней отчетливо стал  проявляться характер Стефании, задиристый и независимый. Но иногда девочка поражала отца и деда неожиданным сходством  с другой своей бабушкой, правда, нелюбимой,  – мадам Эмилией.

Послушная и тихая, она вдруг превращалась в категоричную и властную особу. Это случалось, когда ей приходилось защищать слабого или ставить на место грубияна.
Как бы то ни было, но  девочка легко сближалась с незнакомыми детьми, умела поддерживать разговор со взрослыми, была бойка на язык, и слова слетали с ее языка легко и без задержки. Ее здоровая и гибкая психика, ясность мышления и прекрасная память способствовали блестящей организации речи,  веселой, доброжелательной манеры общения, часто остроумно-колкой, но не обидной. Она могла бы оскорбить или унизить собеседника словом, но природное благородство и глубокая жалость не позволяли ей даже открыть рот.

Отец рано стал приучать дочь к занятию спортом, и она потихоньку становилась сильнее, крепче. Она быстро бегала, научилась прыгать в высоту и длину, хорошо и смело плавала. Как и отец в детские годы, Анна Лиза легко переплывала озеро в любую погоду, владела разными стилями, если доводилось побывать на побережье моря,  заплывала подальше от отдыхающих, ныряла, плескалась  без устали, наслаждаясь глубиной и чистотой моря.

Непринужденность в общении она унаследовала, видимо, от всех понемногу: и от Стефании, и Александра, и, конечно же, от своего блестящего отца.
В ней развилась замечательная черта – желание бросаться на помощь слабым или нуждающимся людям, потребность совершенно бескорыстно помогать и, по возможности, защищать. Было ли это следствием спартанских условий жизни всей семьи Беллонеску, или того особенного воспитания, которое давал отец, а, может быть, причина крылась в природной цельности и отваге ее натуры, но эта девочка ценила доброту, благородство характера, ум, знания, но отнюдь не материальное положение людей, не их богатство.

В десять лет Анна Лиза начала говорить по-итальянски. Язык ей показался не трудным, гораздо легче французского. Многие слова были понятны, потому что, как и родной, румынский, принадлежал той же семье языков. Упорно занимаясь, она с удивлением обнаружила: многие итальянские или французские корни, встречающиеся в текстах,   были и в румынском, отличались лишь суффиксы да окончания. Девочка старательно усвоила особенности грамматического строя итальянского и французского и стала читать на двух языках. Особенно газеты. Она была очень способным ребенком, с редчайшим природным даром, и этот дар отец целенаправленно развивал.

Она очень гордилась матерью, и с такой же силой любила ее, не подавая вида никому, даже отцу. В тайне от Иону собирала собственный архив о Терезе: доступные материалы о гастролях, съемках, выступлениях на радио и на телевидении. Девочка понимала, главная роль в ее лингвистических успехах принадлежала матери: ей хотелось знать о бельканто как можно больше – и она увлеклась изучением оперного пения, историей опер, партий и ролей, которые исполняла Тереза. Анна Лиза старательно переводила итальянские газеты и журналы, где имелись материалы о музыкальном искусстве. Когда появилась возможность пользоваться информацией мировой паутины, дочь стала отслеживать все сообщения о Терезе Маринеску в Интернете. 

Они ехали на инаугурацию сезона, который открывала опера Жюля Массне «Манон Леско». Ингвар внимательно изучал программу спектакля. Опера в пяти действиях, либретто А. Мельяка и Ф. Жилля по роману Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско»,
первое представление состоялось 19 января 1884г. в Париже.

Молодые люди мчались  поездом в Милан, чтобы услышать еще одну Манон, на этот раз под руководством маэстро Риккардо Мути. Роль Манон в исполнении  румынской певицы, сопрано, Терезы Маринеску, и кавалера де Грие в исполнении австрийского тенора, Рихарда Гольдштайна.

Анна Лиза стряхнула с себя   тоскливое ожидание и  с притворным оживлением принялась болтать со своим попутчиком.
-Ты хотел бы познакомиться с моим отцом?- прервала она его мысли.

Ингвар удивленно уставился на девушку:
-А разве это возможно? Ты же говорила, что он в Непале.
С явным удовольствием уличив Ингвара в рассеянности, наслаждаясь своим маленьким превосходством, сказала с назидательностью:
-Ты невнимательно слушал мои рассказы о родных. В первый день нашей встречи я сказала тебе: мой дед далеко. Помнишь?

Пришлось ему кивнуть.
-Об отце я еще ничего не говорила.

По особенности тона и категоричности новых интонаций в голосе Анны Лизы, он в очередной раз убедился, как непроста его подруга, насколько остры ее реакции, память, ум. Наверняка, обучением и воспитанием руководили незаурядные люди.
-Буду очень рад познакомиться с ним! Для меня это будет интересно! – оживленно произнес он.

-Да, кстати: с ним ты можешь выражаться как раз на своем изысканном речении. В этом вы с ним схожи, да и дед такой же. В общем, они говоруны еще те! Это я, сирота несчастная, слов не выбираю, - с насмешливым прищуром призналась девушка.
-Как сирота? Разве у тебя нет матери? – обеспокоился Ингвар, толкуя ее слова буквально. В его голосе явственно прорвалось участие.
 
Усмехнулась, не ответила, лишь бровь чуть дернулась. Однако ему показалось, что Анна Лиза внутренне напряглась при упоминании о матери.
Подумал:
- Видимо, что-то не совсем обычное произошло в их семье.
-Это преувеличение, не обращай внимания! – небрежно бросила Анна Лиза, отвернувшись к окну.

Ингвар заметил, как девушка побледнела. Вздохнул печально:
-Ну, что ж! Как говорится, у всех есть свой скелет в шкафу.
Привлек ее на колени и стал покачивать, успокаивая. Она прошептала, уткнувшись теплым носом ему в ухо:
-Спасибо! Хорошо, что ты у меня есть, а то мне так страшно!

Он потерся о  ее лицо – стало щекотно от теплого неровного дыхания, затем забеспокоился:
-Тебе страшно? Почему? Что случилось?

Анна Лиза хотела было снова спрятаться за привычную маску дерзкой, замкнутой девочки, но эта роль  ей уже порядком надоела. Решительно высвободилась из рук Ингвара, призналась отстраненным тоном:

-Мне предстоит сегодня одна очень важная встреча. Я должна выдержать ее достойно.
-С кем это? – спросил тот обеспокоенно. – Если хочешь, я буду сопровождать тебя. Со мной можешь ничего не бояться!

Улыбнулась и покачала головой.
-Да нет, спасибо. Я должна все сделать сама!
Лезть в душу с неуместными вопросами и требовать откровенности Ингвар посчитал бестактным.  С первой встречи он принял Анну Лизу такой, какая она была. С ее семейными тайнами, скрытностью, замкнутостью, непонятными опасениями, но необыкновенно добрую, щедрую, готовую оказать помощь, девушку.

Он искренне полюбил ее задор, восхищался удалой бесшабашностью и естественностью поступков, любовался смелостью и открытостью души, приветствовал в ее характере правдивость, уважал терпение и такт.
Все эти качества составляли причудливую ткань ее чудесной натуры, которая так сильно притягивала его. Оба они были благородны сердцем и во многом похожи друг на друга.

Ингвар размышлял. Если Анна Лиза легко говорит об отце, даже хочет представить его ему, значит, тайна семьи кроется в матери. Она еще ни разу не упомянула о ней. Сказала, что у нее есть дед и отец. Дед, видимо, не захотел остаться на родине, уехал в Непал, да и  отец, судя по всему, тоже имеет возможность передвигаться из страны в страну. С учетом того, что на ее родине еще недавно был коммунистический режим и страна в прошлом была аграрной, сейчас в республике должен наблюдаться экономический спад и политическая нестабильность. Народ бедствует, у власти временщики, заинтересованные только в дальнейшем ограблении страны. Отец, по всей вероятности, эмигрант, не пожелавший мириться с новой властью. Однако вряд ли он был поклонником коммунистических устоев. Анна Лиза явно гордится дедом и отцом. Видимо, это умные и образованные люди, не разделявшие интересы властных структур. Да, любопытно будет посмотреть на отца такой девушки!

Перед мысленным взором тотчас же встало лицо его собственного отца, Пола Николса Грэхема, американца в третьем поколении, русского по происхождению, или Павла Николаевича Грекова: ясная улыбка, проницательные серо-голубые глаза, густая шевелюра пшеничного оттенка. Любитель парадоксов, острослов, политолог, профи экстра-класса в области истории латиноамериканских стран. И мама рядом. Прикрыл глаза, представив их обоих.  Вот мама положила легкую руку отцу на плечо, нежно улыбается.

Ингвар тоже улыбнулся своим воспоминаниям, правда, чуточку грустно. Он боготворил родителей и гордился ими, как его девушка гордилась своими.
-Слушай, - прервала его мысли Анна Лиза, - В театре, ты в каком ряду хотел бы сидеть?

Он недоуменно воззрился на свою подругу.
-Господи! Да в каком угодно! Я готов согласиться на любое место, хоть на самый верхний ярус, только бы попасть в зал и услышать оперу! Мне абсолютно все равно!
- Ну и зря, - назидательно изрекла девушка. – Места надо выбирать с умом! Аристократия, например, как и в прошлом веке, предпочитает ложи. Миланские знатные семьи из года в год покупают абонементы в одно и то же место. Вот, кстати, родители Риккардо Мути занимают 18-ю ложу первого яруса. Нувориши и богатые американцы предпочитают места в партере, в «зоне Т».

Ингвар с интересом посмотрел на спутницу.
-Ты так хорошо знаешь театр?

Она покраснела, но продолжала:
-Настоящие любители оперы, к твоему сведению, не признают ни партера, ни лож - они, хоть это и неудобно на первый взгляд, предпочитают верхние ярусы. Именно там акустика близка к идеальной. Понимаешь, сильные голоса певцов поднимается вверх и отражается от сводов и стен зала, вверху становятся еще красивее и сильнее, голоса резонируют, как бы наполняются воздухом. Такой акустический эффект наблюдается только в старых театрах, их строители знали секреты распространения звуковых волн.

Он вслушивался в ее интонации, обращая внимания на то, как профессионально  она рассуждает об акустике. Наверняка, фанатка  оперы, хотя стыдится признаться.
-В Ла Скала точка оптимального звучания чуть смещена от центра сцены в сторону рампы. Например, мой папа – а уж он-то самый большой любитель оперы, какого ты только можешь вообразить, - всегда берет билеты на эти места. Думаю, и сегодня он будет именно там.
-Прекрасно! Мы последуем его примеру, -  с энтузиазмом произнес юноша, заинтересовавшись новыми сведениями. Его позабавила научная терминология в устах девушки.

Анна Лиза даже не догадывалась, что Ингвар строит какие-то умозаключения о ее семье. Способностью создавать целостное представление о любом сложном предмете на основе разрозненных мелких фактов обладали только ее дед и отец. За другими людьми она такого умения не наблюдала никогда в жизни, поэтому даже не предполагала, что Ингвар относится к категории наблюдательных людей, что он способный аналитик.

Ингвару стало приятно,  что у него с Анной Лизой еще больше общего, чем он думал. Она тоже любит искусство оперы и, скорей всего, неплохо в нем разбирается. Возможно, даже поет многие партии, хотя и не признается.
Анна Лиза прервала его сложные размышления неожиданным вопросом.
- Ингвар, скажи мне: ты хорошо знаешь бразильских художников?

Он оторопел.   Девушка задала вопрос, далекий от оперы и театра.
-Что бы это значило? – подумал он, но охотно поддержал разговор. Приятно было поговорить о Бразилии.
  -Конечно, знаю. Я ведь уже говорил, что изучал историю искусств. Хочешь, расскажу, например, о Кандиду Портинари или о Лазаре Сегале? Это очень известные художники.
-Валяй! – девушка небрежно махнула рукой, но он заметил, с каким  напряженным вниманием она слушает.

Ингвар легко и с удовольствием сыпал звучными именами своих соотечественников, с удовольствием произносил названия родных мест, перебирая в памяти все, что когда-то видел в музеях и на выставках.
- Или возьмем блестящего ди Кавальканти, им восхищались даже Диего Ривера и Давид Сикейрос.  Я люблю живопись, но принимаю также и другие формы, например, инсталляции, реди-мейды.

-Реди-мейды? – рассеянно переспросила Анна Лиза. – Это что-то в манере Марселя Дюшана, что ли?
Ингвар кивнул, соглашаясь:
-Ну, примерно так, только сложнее. Это синтетический вид искусства.
-Я, конечно, не искусствовед, но «Велосипедное колесо» или «Сушилку для бутылок» не могу отнести к категории прекрасного. А уж скандальный «Фонтан» - вообще жесть!

-Да, с точки зрения публики, возможно, категории эстетики здесь несколько смещены. Однако искусство постмодерна – это не только красивые сущности. – Она насмешливо скорчила гримасу в ответ на его научную стилистику, но ничего не сказала. - Современное представление искусства совмещает еще и функции познания мира. Ready-made состоит в перемещении предмета из нехудожественного пространства в художественное, благодаря этому предмет открывается с неожиданной стороны. Давай вспомним, например,  скульптуры Уорхола или «Женщину в кресле» Пикассо…
Покрутив носом и не сдержавшись, девушка перебила иронически:
-Ну, ты прямо лектор!

Но его уже было не остановить.
-Понимаешь, для зрителя в таких предметах проступают новые свойства, которые не замечаются вне художественного контекста. Именно так работает современный бразильский художник Марепе. Он начал выставляться на национальном и международном уровне с начала 1990-х годов.
-Фу, ну и скука! – капризным тоном протянула она. - Ты, оказывается, зануда еще больший, чем я думала!

Однако задала свой новый вопрос, и в звонком голоске не было и тени скуки. Ему даже показалось, что она еще  сильнее напряглась:
-А этот твой Марепе живет в Рио-де-Жанейро?
-Вовсе нет. Он работает в родном городе, Санто-Антонио де Хесус. Это северо-восточный регион Бразилии. Мастер верен местным традициям, обычаям и материалам. Там живут преимущественно потомки черных рабов. Для своих инсталляций «мой» Марепе использует отработавшие свой век машины, сахарную вату, картон,  старую обувь.

-Ну, да, знаю! – подхватила Анна Лиза, - это так называемая концепция социального взаимодействия. Но сахарная вата – это фишка! Никогда бы не подумала, что ее можно использовать как-то иначе!

Он восхищенно щелкнул пальцами и поцеловал ее в щеку:
-Вот именно! Умница моя! А говоришь: скука! Ты сама – зануда!

Не обращая внимания, на его реплики, она продолжала интересоваться.
-Ну, а еще кого ты можешь назвать? Сказал, живопись любишь? Или ты увлекаешься только инсталляциями и бриколлажами?
-Конечно, это же современное искусство, - болтал Ингвар с возрастающим воодушевлением, исподтишка наблюдая за девушкой и стараясь угадать настоящую цель расспросов.

-  На меня оно всегда производит впечатление. Интересно же, как из пыльной бутылки, пачки из-под чипсов и ржавой велосипедной цепи можно сделать художественную форму! Возьмем, к примеру, Эрнесто Нетто.

-Ну, сел на своего любимого конька! – недовольно проворчала девушка. Но Ингвар, не смутившись, с увлечением рассказывал дальше.

-Он создает практически органические формы, использует при этом легкие эластичные материалы, например, тюль, полистирол. Он наполняет их иногда ароматными веществами, и они свисают, напоминая гигантские грибы или чулки. Иногда Эрнесто Нетто создает мягкие скульптуры, которые посетители могут ощупать через небольшие отверстия в поверхности, а порой строит целые пространственные лабиринты, в которые зритель может войти, ощутить работу и взаимодействовать с ней. Знаешь ли ты, что для художника важно, чтобы зрители активно взаимодействовали с его искусством! Получали физический опыт при помощи  не только зрения, но и обоняния, осязания. Он задействует несколько чувств, чтобы зритель воспринимал его работы объемно, находился как бы внутри этих артобъектов. Думаю, это потрясающе!

-С ума сойти! Куда там Джотто, Веронезе или Рафаэлю Сантосу до такого искусства!
Ингвар слегка споткнулся, перевел дух. Остановился, пережидая. Пусть девчонка думает, что уела его своей классикой. К чему же она подводит, о чем или о ком, интересно, хочет узнать?

-Нет, ну что ты! Я не спорю, - легко поддержал он девушку. - Но тогда был другой стиль жизни, соответственно, другая стилистика искусства. Кстати, в Париже была представлена масштабная инсталляция Эрнесто Нетто. Он ее сделал тоже из тюля и полистирола. Она  напоминала существо с мягкими вытянутыми конечностями. Сейчас эту фигуру копируют все и везде, правда, из других материалов. Эффект рассчитан на то, как завораживающе медленно эта громадина переламывается в неожиданных местах.

-А как ты относишься к современной живописи?
-Положительно, конечно. Очень люблю, например, Самсона Флексора, Ди Кавальканти, Мануэля Сантьяго, Анджело Ианелли. Их пейзажи не похожи на европейские. Потому что сама  природа нашей страны грандиозна.  И уникальна. Мне бы так хотелось показать тебе Бразилию! – Ингвар снова обнял девушку. - В их картинах много прозрачности, сияния и ясности воздуха, которое ты ощущаешь лишь в предгорьях Анд. Сразу чувствуешь бразильский колорит. Или возьмем Жоакима Тенрейро или де Карибу. Они  показали Европе совсем другой мир, совершенно незнакомый тип красоты и яркости красок природы и человека.

-Вижу, ты любишь Бразилию! Скучаешь по дому?
Он кивнул. Несильно прижал ее к себе, как бы благодаря за понимание. Рассказывал дальше с увлечением, улыбаясь.

-Возьмем полотно де Карибу… Называется «Прачки». Классная вещь! Это особая человеческая порода – женщины-метиски, в которых перемешана кровь испанцев, негров и индейцев. Можешь себе представить их темперамент? Бешеный! Это же незнакомый европейцам тип роскошной физической формы! Они обладают свободной пластикой, гордой осанкой, грубой, но сексуально-привлекательной выпуклостью форм. И вот эти женщины изображены в разных позах, с яркими тканями вокруг бедер, у босых ног - прозрачная желтая вода, с полотна ощутимо бьет в глаза горячий свет без теней; все изображение действуют на тебя как яркая вспышка цвета солнца.

-Ты любишь метисок? – Он лишь покосился на нее с ироническим прищуром.
- Представь себе другие картины: вот индейские воины в полном боевом облачении и раскраске, или натюрморт с фантастическими тропическими фруктами и цветами, с их осыпавшимися  лепестками, растениями, птицами, – все, написанное де Карибу, обладают сумасшедшей экспрессией! Его вещи необыкновенно красивы! Цветовая палитра вообще стала более психоделической.

-Эрнесто Нетто, видно, очень талантливый художник? - раздумчиво произнесла Анна Лиза, перебивая горячий монолог своего друга.
-А то! – оживленно бросил Ингвар.
-А случайно, ты не слышал среди ваших современных художников такое имя: Джанэрнесто?..

Девушка с напряженным вниманием уставилась на своего приятеля. Эта затея была абсурдной - узнать у него что-то о своем прадеде. Не может же Ингвар знать всех бразильских художников. Молодой человек, ничуть не удивившись, без пауз продолжал болтать.

-Как же, знаю! – Девушка вздрогнула, затем все ее тоненькое тельце напряглось, как пружинка. Выпрямив спину, она подалась вперед и не сводила с юноши загоревшегося взгляда. Скрывая волнение, села, спрятав под себя сжатые кулачки.

- Есть такой! – Ингвар удивленно воззрился на застывшую в волнении Анну Лизу. - Джанэрнесто Беллонеску. Очень колоритный дед! И вещи пишет классные! Он универсал – работает в разных манерах. Я видел его портреты, пейзажи, коллажи. Сумасшедший дед! Там у него такая безумная палитра!
 


Анна Лиза счастливо заулыбалась.
Ингвар понял: цель расспросов девушки – творчество Беллонеску. Но почему?
Будто окрыленный ее интересом, продолжал поражать своей эрудицией. Он рассказывал о художнике  в нарочито небрежных выражениях, маскируя собственные мысли.
- Видно, когда жаркое бразильское солнце ударяет старику в голову, он  и пишет свои вещи. На его полотнах танцуют и поют самые красивые мулатки, самые забавные негры! И где он только такую натуру берет? Представь себе картинку: карнавал с шикарнейшими танцовщицами! Когда смотришь на попку какой-нибудь из его девчонок, так и хочется ее ущипнуть!

Девушка тут же довольно ощутимо  толкнула его в бок. Он потер это место, шутливо сморщившись,  и, отводя ее руку, увлеченно продолжал:
-Так красиво же! А белозубые улыбки! Кажется, у них во рту не тридцать два зуба, а все сорок!
-Все вы, мужчины одинаковы, - сказала. – Одно только замечаете…




Он многословно продолжал, ничуть не смущаясь и с любопытством наблюдая на ее реакцией:
-Что же касается его тропических пейзажей – так это цветы, плоды, растения, насекомые и птицы райских расцветок и  блеска! Совершенно невиданной красы! Простой европейский художник никогда не создал бы ничего подобного! Для этого надо родиться бразильцем! С нашим темпераментом!

Девушка не преминула ехидно уточнить:
-Как у тебя?

-Конечно, я же бразилец! А вот ты – европейская ледышка! Редко отдаешься чувствам, чаще рассудочна и сдержанна, хотя временами очень забавно сердишься. У Джанэрнесто Беллонеску яркая декоративная живопись, фантастически сложные коллажи! Все это вызывают в памяти узоры народного творчества, цвета карнавала, неба, красной земли. В общем, Беллонеску – это воплощение Рио  или Сан-Паулу, шумных, веселых!  Палитра этого деда – сплошное солнце, музыка и любовь!

Девушка не сводила с него странно мерцающего, загадочного взора во время этого панегирика неизвестному художнику, то восхищенного,  то насмешливого. В конце концов, заливисто, на весь вагон, рассмеялась.
Ингвар сбился и обиженно смолк, переводя дух после страстной речи. 

-Я сказал что-то смешное? – Иронически поднял бровь, ожидая подвоха, - эта девчонка могла огорошить в любой момент. Ее познания были бессистемны, хаотичны, но неожиданно широки для столь юного возраста. Что же она скажет на этот раз?
И Ингвар небрежно добавил:

- Я хорошо знаю этого художника. И жену его, Викторию Беллонеску, знаю, она известный в городе ландшафтный дизайнер. Ты мне, что же, не веришь?
Все еще смеясь, она небрежно махнула на него рукой:
-Да Бог с тобой! Верю, конечно. Но Джанэрнесто Беллонеску  не бразилец, он европеец.

-Вот тут ты очень  ошибаешься! –  возразил Ингвар с горячностью. – Я знаю его полотна с детства, и никогда не слышал, чтобы хоть кто-то обмолвился, будто он из Европы. Тебе откуда бы это знать?
-Потому что он – мой прадед! И он из Румынии, - сразу став серьезной, веско, будто отрезала, произнесла Анна Лиза. – А  прабабушку мою зовут Вардарина Виктория.

Так вот, оказывается, в чем причина ее интереса! От неожиданности Ингвар открыл рот, да так и замер, пораженно уставившись на нее.
-Ничего себе, поворот! – воскликнул он. - Вот так родственные связи! Стоило проехать полмира, чтобы найти общих знакомых  в купе захудалого поезда!
-Сам ты захудалый! – тотчас же огрызнулась девушка.

Взъерошил волосы, помолчал какое-то время, кивая головой в такт своим размышлениям:
-Как тесен мир! В самом деле, каждый пятый на земном шаре тебе знаком!

Округлившиеся его глаза не отрывались от лица подруги.
-Да уж! – буркнула Анна Лиза. - Самсон Флексор тоже румын, кстати.
-Никогда ни о чем подобном не подозревал! – бросил он. – Кстати, для прадеда Джанэрнесто совсем не старый. Ему ведь чуть за шестьдесят, правда?

Она кивнула:
-Да, ему в августе будет шестьдесят четыре. Просто в нашей семье все браки ранние.
Ингвар восхищенно воскликнул:
-Ух ты!

Оправившись от изумления, схватил Анну Лизу за руки, все еще потрясенно заглядывая в прозрачные глаза. Лицо его расплылось в счастливой улыбке.
-Наша встреча не случайна! – воскликнул он, думая о великой воле случая. – Это судьба!

Он хотел было засыпать ее вопросами о знаменитом прадеде, но она внезапно замкнулась и отказалась продолжать эту взбудоражившую его тему.
Случилось так, что до самого конца поездки они не возвращались к общим бразильским знакомым и скупо перебрасывались ничего не значащими, пустыми словами.


Поезд прибыл в Милан в половине шестого, опоздав на сорок минут. И все потому, что Анна Лиза не захотела воспользоваться скорым «Интерсити», а предпочла обычный медленный поезд, который ползет по Аппенинскому полуострову, как черепаха, старательно останавливаясь в каждом городе.   

Времени оставалось в обрез, чтобы только-только, схватив первое попавшееся такси, добраться до касс Ла Скалы и получить заказанные билеты. На встречу с Иону они опоздали.

Анна Лиза настолько расстроилась, что еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться.
-Не хватало еще истерики! – ругала она себя, но слезы так и лезли на глаза. Она сердито их смахивала, но Ингвару не хотела ни в чем признаться.  Раскрывать семейные тайны ей было неловко.

Ингвар понял: Анна Лиза расстроена, потому что встреча с отцом не состоялась. Подумал: возможно, тот не сумел вовремя приехать из другой страны.
И вот он внутри знаменитого на весь мир здания Пьермарини, выдержанного в строгом неоклассическом стиле. Он слишком долго думал об этом театре, воображал его сказочно пышным, огромным и прекрасным. В действительности, театр оказался простым и совершенно не торжественным. Так же и Тибр раньше представлялся ему величественной рекой, а на самом деле оказался  мелким и грязным.

Выступающая  на проезжую часть улицы галерея с тремя арочными входами, мощная подсветка второго и третьего этажей. Колонны коринфского ордера, горельефы, статуи на фасаде театра. От него веяло простотой и обыденной деловитостью.
Но три века назад Ла Скала производила на своих соотечественников, не знавших роскоши и богатства Гранд-Опера, Метрополитен Опера или русских театров, впечатление величия и изысканности. Сейчас старый театр разочаровал юношу своей провинциальной заурядностью и скромными размерами.
-Ни позолоты, ни помпезности! Облезлый какой-то!

Обняв девушку за плечи, подвел к кассам, расположенным в галерее. Действительно, на имя Анны Лизы были зарезервированы два билета. Он хотел за них заплатить, но администратор сообщил, что все оплачено. Взяв билеты, молодые люди торопливо направились в опустевшее фойе театра, в котором находились лишь капельдинеры.

Представление уже началось. Их места оказались напротив сцены,  во втором ярусе, в центральной ложе, расположенной рядом с королевской, которая оказалась совершенно пустой. На такую удачу нечего было и рассчитывать! Но, видимо, случай благоволил влюбленным. Молодые люди расположились в первом ряду кресел. Ингвар волновался.

Сцена театра – классическое сценическое пространство любого итальянского театра, построенного несколько веков назад. Но зал был чудесным – даже в полутьме видно было, что выполнен он в серебряных и золотых тонах. Все места в партере и во всех ложах шести ярусов, опоясывающих зал, были заняты. По странной случайности лишь их ложа оказалась без единого зрителя.

Обращать внимание на эту подробность у него  уже не было сил. Ингвар всеми своими чувствами был прикован к сцене. Зато Анна Лиза, обеспокоенная отсутствием Иону в их ложе, безуспешно пыталась разглядеть знакомую фигуру на зрительских местах. Освещение было довольно скудным, поскольку на сцене подходила к концу первая картина первого действия, но она все еще вертела головой, пытаясь обнаружить отца.

Сцена представляла собой городскую площадь. Режиссер-постановщик и сценограф не стали осовременивать, но и излишне детализировать декорации: персонажи были одеты в стилизованные упрощенные костюмы, которые лишь намекали на прошлое, но не копировали одежду восемнадцатого века. Все пространство было заполнено более чем двумя десятками актеров, на некоторых были парики и камзолы с галунами.

Ингвар с любопытством осмотрел картонный почтовый дилижанс,  толпу персонажей. Вот зазвучала баритональная партия гвардейца Леско, поджидающего свою кузину Манон. Ему показалось, что певец немного утрирует грубую тональность, подчеркивая простонародный выговор. Его баритон окрасился вульгарными интонациями, юноше не понравилось утрированное снижение образа. Актер был не молод, уже хорошо за сорок.

-Интересно, сколько лет актрисе, которая должна петь партию шестнадцатилетней Манон? – подумал он.- Наверное, тоже около сорока и, скорее всего, тетка  окажется в теле…

Юноша глубоко вздохнул и устроился в кресле поудобнее.
По просцениуму и на сцене расположилась шумная компания парижан. Он увидел персонажей, одетых в забавные костюмы – видимо, таким  нехитрым образом сценограф или режиссер-постановщик решили отдать дань эпохе, - которые изображали   Гильо и Бретиньи. Их окружила группа  молодых девушек в платьях разной длины и парней в шляпах и панталонах до колен. Однако голоса в хоре звучали задорно и свежо, и сцена ему понравилась.

Ингвару был знаком язык композитора, поэтому тонким слухом он уловил акцент  у некоторых певцов, которые, видимо, были не в ладах с французским. Улыбнувшись, вслушался, как хор распевал рефрен:
-Сегодня праздник на бульваре Кур-де –Рен.

С левой стороны сцены Ингвар увидел выходящую из-за занавеса актрису - высокую, худую девушку, она начала петь партию в движении. Это оказалась Манон. Он облегченно вздохнул: слава Богу, не сорокалетняя толстая тетка!
Вслед за тем Ингвар услышал чистые, как ручеек, звуки молодого свежего голоса, легко заполнившие все пространство сцены. Холодок восторга  пробежал по коже,   И
нгвар замер, предвкушая удовольствие. Подумал: какое счастье, что актриса юна, как и ее героиня! Такое совпадение слишком редко бывает в знаменитых театрах. Но она продолжала свою партию потрясающе естественно, и он забыл обо всем на свете.
Постепенно все чувства молодого человека захватило  это редкостное по силе, полнокровное пение. Без всякого сомнения, пела не юная девушка. Это был зрелый мастер, безукоризненно владеющий колоратурной техникой, с голосом потрясающего тембра.

Актриса передала  героине все свои качества: красоту, стройность, волшебный голос. Она вложила в молоденькую, простенькую героиню собственное живое воображение, утонченность и трогательное предчувствие первой любви. Сила ее чувств передалась зрителям. Талант певицы  моментально захватил зал - зрители зааплодировали. Актриса улыбнулась в пространство, радостно, чарующе. Потом заразительно засмеялась, как простая деревенская девчонка, образ которой вдохновенно играла. Смех и ее настроение  передались публике. Ингвар заметил на лицах людей в партере оживленные улыбки, движение, он и сам легко подпал под влияние игры  настоящей драматической актрисы, с удовольствием ощущая волшебство театрального действа.

Манон легко взобралась на какую-то бочку, озорно поболтала обеими ногами, жалуясь, что не хочет отправляться в монастырь. Ингвар ощутил, как его   коснулась энергия шаловливо-веселых звуков. Что-то внутри него томительно дрогнуло.

Свободное, сильное сопрано вибрировало в воздухе, забирая своей мощью в плен. Ингвар подался вперед, опираясь грудью в бордюр ложи, замер и так всем существом вслушивался в грациозный голос.

Манон легко, будто танцуя и слегка подпрыгивая, как и положено девчонке, двигалась на сцене, пластичная, с очень выразительными, гибкими руками. Вот она уморительно смиренно отвечает кузену, сложив перед собой руки и опустив точеную головку вниз, и тут же строит дерзкие гримасы в спину старому ловеласу Гильо. Лицо актрисы было подвижно и выразительно, она, действительно, проживала на сцене жизнь легкомысленной девушки из простонародья. 

На сцене показался молодой шевалье де Грие. По счастью, актер оказался  молод, под стать героине, с длинными вьющимися волосами. Актеры взглядами и жестами передавали, что их герои заинтересовались друг другом.
-Вещь очень современна, несмотря на то, что ей уже два века, - подумал Ингвар. – Именно так быстро и просто знакомятся сейчас парни и девушки, так же быстро влюбляются. И тут же клянутся в вечной любви.

Он с удовольствием наблюдал, как на сцене разворачивается история его знакомства с Анной Лизой: Манон и де Грие познакомились точно так же. Покоренный красотой девушки, как  в свое время  Ингвар, де Грие приблизился к ней с первыми робкими словами признанья. Певица так верно показывала свой интерес к новому знакомому, что Ингвар тотчас же вообразил себя на его месте.

Между тем актеры обменялись стремительными репликами. В голосе главного героя  зазвучало участие к судьбе девушки, он тут же предложил ей авантюрный план — бежать вместе в Париж!

Ингвар ощутил непроизвольный толчок в сердце: на секунду показалось, она соглашается бежать с ним, а не с Грие!  Певица с чистотой юного сердца призналась, что полюбила его и согласна связать с ним свою судьбу. Прикрыл глаза: Боже, какое неслыханное блаженство!
-Смогла бы она полюбить меня? – Спросил он сам себя. И тотчас ответил:
- А я смог бы!..

Он даже вздрогнул от такого дикого предположения: как может богиня снизойти до любви к простому парню?
 

Актриса ответила на его мысленный вопрос проникновенной интимной каденцией:
-Я полюбила вас!

Легкий ветерок пробежался по телу: так прекрасно и обещающе прозвучал ее ответ.
Оцепенение, похожее на болезненное состояние, прошло, Ингвар перестал идентифицировать себя с молодым де Грие. Повел плечами, снимая напряжение.
Взглянул виновато на свою подругу, будто она могла подслушать его мысли. Его тронуло, что та, как и он, глубоко переживает происходящее. Ощутил некое подобие стыда: ведь он испытывает чувства к Анне Лизе. К милой, умной, иногда колючей, но понятной молоденькой девушке. Да и знакомство их виделось сейчас обыденным. С какой стати навоображал себе Бог знает чего? Какая-то принцесса Анна! А вот смог бы он в самом деле полюбить эту прекрасную женщину на сцене? Умопомрачительную певицу?! Да, эта похожа на принцессу.

Обозвал сам себя: мечтательный неисправимый идиот!
Волнение Анны Лизы было поначалу слишком велико. Она вжалась в спинку кресла, когда увидела мать на сцене, от страха непроизвольно подалась назад и держалась в тени ложи, как будто кто-нибудь со сцены или из зала мог рассмотреть в темноте выражение ее лица.

Она не узнала  знакомые по фотографиям черты - просто  почувствовала жаркую волну, пробежавшую по всему телу: вот эта стройная женщина в длинном платье и есть ее мать. Ее затрясло от переживаний.

С трепетом впилась в лицо, ловила каждое движение: издали Тереза показалась незнакомо молодой, красивой и абсолютно недоступной в своей известности. Зазвучавший голос неожиданно обрушился на девушку, как мощный водопад. Он смял все ее чувства своею силой. Анна Лиза напряженно застыла, забыв обо всем.  Впервые она ощутила магию живого материнского голоса. Дочь была потрясена и раздавлена. Масса детских обид ушла так глубоко, будто их и не было вовсе. Душа ее иссякла, будто ее кто выжал; лишь на самом ее дне осталась безмерная любовь и сумасшедшая, распирающая грудь гордость. Точнее, восторг и преклонение  перед талантом. Талантом своей матери!
 
Отец и дед оказались правы: красота голоса  матери поистине была  волшебной. Лишь теперь в полной мере дочь поняла, какой нечеловеческий труд стоял за этой видимостью легкости колоратур! Какими долгими упражнениями добивалась Тереза такого раздольного и одновременно изысканного пения, таких тончайших нюансировок!
А ведь это было трудно! Она видела, как ровно и долго держит мать дыхание, как совершает довольно энергичные движения и они абсолютно не сказываются на силе ее голоса…

Лирическое сопрано матери, его прелестные, шаловливые каденции, в самом деле, захватили зал. Сверкающими, свободными верхами и силой звучания низов. Она, будто забавляясь, справлялась с высокими нотами, посылая в зал победные знаки силы совершенного мастерства.

Певица интерпретировала образ юной Манон пастельными бережными мазками, стараясь не разрушить замысел композитора – показать робкую целомудренную любовь молодых людей восемнадцатого века. Она исполняла свою партию нежно и элегично, а не напористо и бурно, как показывали безудержную страсть ее капризная и своенравная Кармен или самоотверженная Тоска. Между тем каждый нерв, казалось, трепетал в ней, в глазах сияла расцветшая любовь, жадная тяга к жизни, к наслаждению ее краткими радостями.

-Пока живет любовь и запах роз – нам двадцать лет! – подхватывал хор рефрен, как бы подводя черту под переживаниями молодых влюбленных.
Анна Лиза закрыла лицо руками и заплакала. Увлеченный разворачивающимся на глазах действием, Ингвар восторженно прижал взволнованную девушку к себе.

Он впервые столкнулся с таким верным и сильным исполнением, с таким органичным перевоплощением. Конечно, как образованный человек, он хорошо знал оперное искусство. Родители его были поклонниками настоящего бельканто и коллекционировали записи мировых знаменитостей. Природный абсолютный слух давал Ингвару возможность безошибочно судить о достоинствах и недостатках любого певца.

Вокальный стиль этой певицы  напомнил Ингвару чудесные записи, которые любили родители, в исполнении старых певиц - Клаудии Муцио, Джины Чиньи и Марии Канильи.

Его покорила непринужденная и искренняя манера пения актрисы,  поразило то, как сочетаются в нем драматическая сила и лирическая выразительность.
Он понял замысел режиссера, поставившего на роль Манон эту певицу: героини Массне, подобно героиням Беллини и Доницетти, были романтические женщины. Они требовали драматически выразительного вокального стиля и одновременно большой подвижности голоса. Для таких трудных партий всегда нужен большой мастер! Совсем молодая певица, без должного певческого опыта, не справилась бы с этой трудной задачей.

Ингвар с проницательностью профессионала верно определил характер незнакомой исполнительницы – мечтательная, романтическая женщина, которая развила свой природный красивый голос до высочайшего мастерства. Он с трепетом наблюдал сцену встречи Манон и отца возлюбленного - графа де Грие. Актриса мастерски показала, что ее героине бесконечно стыдно за тот образ жизни, который она вела с его сыном. На лице Манон отчетливо читалось страдание, раскаяние, боль. И отчаяние от того, что отец возлюбленного презирает ее!

Анну Лизу потрясла сцена в особняке Бретиньи, когда она увидела Терезу в роли содержанки. Это было так ужасно, что Анна Лиза испугалась за себя. Показалось, что может броситься сейчас на сцену и расцарапать лицо всем тем, кто виноват в случившемся с ее матерью. Та была одета в роскошное красное платье и увешана драгоценностями, она так естественно держалась! Весело улыбалась окружившей ее толпе, кивала мужчинам, мелодично смеялась, идя в сопровождении поклонников и завистников.

Актриса предстала настоящей красавицей, девушка не могла глаз оторвать от матери: действительно, перед ней была царица, настоящая звезда первой величины того парижского света, в который вверг ее этот негодяй Бретиньи.
Анна Лиза так возненавидела его! Даже красивое холеное лицо и баритон актера показались ей омерзительными. Ей чудилось, что мать там, в своей недосягаемой и непостижимой действительности, ведет именно такой богемный образ жизни. А вокруг нее пустота – и нет рядом преданного и любящего папы, нет никого с чистым сердцем, готового оградить ее от всех этих подлецов и пошлых негодяев, жадных до чужой молодости, красоты и таланта.

И все-таки сцена встречи с отцом де Грие захватила Анну Лизу больше всего своим внутренним напряжением. В ней мать молчала, лишь по лицу ее пробегали волны жгучего стыда, который сменялся затем горькой растерянностью,  раскаянием, пониманием вины и степени своего падения. Анна Лиза испытала еще большее восхищение. Отчетливо поняла: мать – образец самого безукоризненного профессионализма! Наверное, редко кто может  так глубоко вжиться в образ своей героини, что даже дочь стала идентифицировать ту с самой актрисой. А Тереза пела потрясающе проникновенно:
-Я плачу от стыда!
-Эта певица гениальна! К тому же, она великая труженица!– прошептал Ингвар жарко на ухо Анне Лизе.

Та с благодарностью потерлась о плечо парня и вложила свою руку в его ладонь. Шепнула в ответ, чтобы отвлечься от слишком сильных эмоций:
- Мне нравятся все эти герои – Манон и де Грие,  все эти девушки – бедные подружки Манон - Пуссетта, Жавотта, Розетта, даже Бретиньи и  Гильо и им подобные. Их сильные чувства, их безумие прекрасны! В обществе, в котором мы живем, невозможно выражать чувства так, как нам этого хочется... И для певца, и для слушателя  опера становится разновидностью терапии. Артистка искренна, потому что проживает на сцене реальную жизнь, полностью перевоплощается в своих героинь. Ее настоящая жизнь на самом деле аскетична и холодна.

Ингвар сжал руку девушки, подумав:
-Как верно она сказала! В нашей жизни не хватает того безумия страсти. А я его, кажется, пережил! Боже, какой голос!
Тихо, но с чувством добавил:
- Эта женщина не относится к аскетам. Она знала в своей жизни реальную страсть, иначе бы так проникновенно не сыграла. К тому же, она так прекрасна, что вряд ли ее жизнь холодна. Думаю, у нее есть и муж, и дети. И, конечно, есть другие мужчины, которые любят ее. Все обожают эту изумительную женщину. Взгляни же - ее невозможно не любить!

В его шепоте слышалось такое восхищение певицей, такой восторг! Это было похоже на страсть. А последнее замечание, произнесенное так горячо, немало позабавило девушку. Анна Лиза иронически покосилась на Ингвара: не притворяется ли? Нет, его любование Терезой было неподдельным.
В антракте Ингвар подошел к молодому капельдинеру, стоящему у их ложи и попросил купить цветы. Дал тому сто тысяч лир и велел принести самые красивые цветы.
Парнишка убежал, Анна Лиза усмехнулась, задиристо спросила:
-Ты случайно не влюбился в главную героиню?
Она не ожидала, что он  так разволнуется. Ингвар даже покраснел.
-Кто я, и кто она? Эта певица взволновала меня до глубины души! Такого потрясающего исполнения я не слышал даже у старых звезд, у Кабалье, Калласс, Вишневской, например.

-А ты что, слышал Калласс?
-В записях, конечно, слышал. Вживую не довелось по причине возраста, - ехидно добавил он.

Она толкнула его локтем в бок.
-Не умничай!
-Ладно. Но на концертах Кабалье был, когда она приезжала на гастроли в нашу страну. Помню, я был очень восхищен, впрочем, она произвела у нас настоящий фурор, особенно своей Нормой. Ей рукоплескали так, как никому в мире! Жители Рио – очень темпераментный народ! Я слушал потом в записи ее  «Casta diva», по крайней мере, раз сто.

-Ну, уж и сто! – недоверчиво поддразнила  девушка, снова его толкнув.
- Ладно! Раз двадцать пять, но не меньше!
 
В это время на сцене появилась телега с партией ссыльных. Молодые люди притихли.
Де Грие запел о свободе, о любви и жизни вместе.
Ингвар завороженно следил за руками певицы, она с жадной нежностью обнимала своего любимого. Затем руки ее ослабели, тело надломилось и медленно опустилось.
Прозвучала заключительная фраза: «Вот и вся история Манон Леско», она отдалась в сердце Ингвара леденящей тоской.

Ребята замерли. Анна Лиза судорожно стиснула руки в кулаки, прижала их к груди, совершенно забыв об Ингваре. Слезы безостановочно текли по щекам, и девушка забывала их вытирать. Финальная сцена оперы потрясла так, будто мама, в самом деле, умерла. Ей хотелось, сломя голову, броситься на сцену, не обращая ни на кого внимания, обнять и защитить ее вместе с трагически запутавшейся, но такой прекрасной Манон.

Если бы не шквал оваций и раздававшиеся со всех сторон крики, Анна Лиза, действительно, побежала бы к ней, туда, к левой кулисе, где Манон босая, в растерзанной рубахе лежала в свете рампы. Она вскочила с места, захлопала в ладоши так сильно, как никогда и никому  еще не аплодировала в жизни. Смущенно покосилась в сторону Ингвара, но того и след простыл.

К стыду своему, она так ушла в переживания, что  не заметила, как он исчез. Девушка заозиралась по сторонам в растерянности, Ингвара так и не увидела. С радостью следила, как толпы зрителей с криками «браво», «divina», спешат к ее матери, с трудом пробираясь и отталкивая друг друга, в руках людей громадные корзины, охапки цветов, какие-то подарки, коробки, десятки рук протягивают ей картонки, программки вместе с авторучками для автографа… Она быстро пишет что-то, кивает, улыбается…

Анна Лиза с болью в сердце отметила, как же ее мать устала! Неужели все эти люди, что толпятся у ее ног, не замечают, как осунулось лицо певицы и как пробегает по нему тень страдания, которую она прогоняет волевым усилием?
На просцениуме стояли все исполнители, а в центре – ее мать, и в ногах ее лежала гора живых цветов. Анна Лиза стояла с горящими глазами, не спуская их с центральной фигуры. Любовь, гордость и желание защитить мать переполняли сердце дочери.

После спектакля, поглощенный желанием во что бы то ни стало увидеть поразившую его диву и, к стыду, позабыв о спутнице, Ингвар ринулся к сцене. Анна Лиза осталась стоять в ложе. Придя в себя,  стала искать глазами отца в ложах второго яруса. Случайно подняла глаза вверх на левую сторону, и в четвертом ярусе увидела  его у выхода. Он стоял в тени, прислонившись боком к двери с обращенным к ней лицом. Она махнула ему рукой, издали увидев, что лицо отца искажено то ли от пережитой боли, то ли от восхищения. Отец заметил, как она смотрит на него, прижал пальцы к губам, повернул ладонь в ее сторону и быстро вышел.
Щеки ее еще были влажны от обильных слез, но Анна Лиза почувствовала такую небывалую радость, что пришлось опуститься в кресло. Наконец, они встретились: она, папа и мама!

Девушка снова заплакала, но уже от счастья. Хорошо, что Ингвар не видит, и не надо объяснять, в чем дело. Подумала с жалостью:
-Я ее так люблю! А она и не знает ничего. Бедная моя, бедная мамочка!
 

В это время Ингвар вихрем промчался по коридору второго этажа, спустился на первый и, невежливо расталкивая зрителей, ворвался в партер. На него тоже давили люди, пытающиеся пробраться поближе к сцене. С цветами поверх голов, фанаты протискивались вперед, не обращая внимания на толчки и восклицания тех, кому наступали на ноги.

Труппа стояла у края рампы, принимая благодарность зрителей. Главные герои в центре. Молодой человек замер: настолько прекрасной и молодой оказалась вблизи актриса, певшая партию Манон. Она так и стояла на холодном полу, босая и в порванной тонкой рубахе.

Он протиснулся сквозь толпу заступивших проход поклонников, не желающих уходить,  и протянул ей цветы. Жалость толкнулась в сердце: ей же холодно без обуви! Захотелось согреть эти узкие ступни в своих руках.

Тереза улыбалась через силу: она слишком устала. Холода даже не чувствовала, играя на исходе сил. Исполнение вымотало настолько, что она еле держалась на ногах. Актриса не смотрела на тех, кто протискивался к сцене. Лица зрителей расплывались перед глазами, как в дымке.
Ее бы воля – с радостью предоставила бы церемонию выходов к публике на поклон своим коллегам, а сама отправилась бы в гримерную и прилегла в одиночестве, хотя бы минут на пятнадцать. Но нужно терпеть до конца: зрители не должны знать ни о твоей усталости, ни о том, насколько ты равнодушна к своей славе.

Она бросила беглый взгляд на  людей, желающих преподнести цветы. Среди них было большинство лиц среднего и старшего возраста. Но было много и молодежи. Эти просто бросали букеты к ее ногам с криками «bravo! grazie!». Она медленно наклоняла голову, улыбаясь и благодаря. В центре толпы ее взгляд натолкнулся на застывшую фигуру молодого человека. Он держал над головой корзину белых роз и не сводил с нее сияющих восторженных глаз. Заметил, что Тереза обратила на него свой взор, и зашевелился, выпрямился, поднял лицо твердых очертаний ей навстречу. Счастливая улыбка появилась на губах парня.

Неясное воспоминание шевельнулось в душе Терезы. Она взяла у юноши цветы. Тот что-то произносил, но его уже вытесняли другие, желающие оставить у ног актрисы букеты цветов, коробки шоколада, духов и прочей ерунды, которую приносят зрители в театр своим любимым артистам.

Молодой папаша протянул ей навстречу маленького ребенка, в руках которого была мягкая игрушка в форме какого-то зверька. Она засмеялась, взяла  малыша  на руки и поцеловала, зрители заулыбались, зааплодировали. Тереза передала ребенку подарок - большую коробку конфет, лежащую у ее ног  в груде подарков. Отец малыша выкрикивал слова восхищения.

-Автограф, прошу вас! Я всю жизнь ждал встречи с вами! – прозвучало странное признание или сквозь ватный шум в ушах только показалось ей?
Машинально протянула руку за  программой спектакля и ручкой, предусмотрительно поднесенной, поставила роспись, с улыбкой протянула в пространство.

Перед глазами заструилась пелена, Тереза уже ничего не видела. Кажется, это был тот юноша, который преподнес корзину белых роз. Встряхнула головой, отгоняя предобморочное состояние. Увидела снова его лицо, на котором застыли неподдельное волнение и трепет.

-Я ваш почитатель до конца моих дней! – выкрикнул он, перекрывая шум.
Странное дело: она ощущала общий разноголосый гул, отгородившись от зрителей стеной усталости, но его слова услышала очень отчетливо. В голосе парня прорвалась страсть, толчком отдавшаяся в ее сердце.   


Тереза увидела его через несколько дней. Он стоял в конце галереи, у бокового выхода из театра, и держал букет белоснежных цветов. Протянул розы робким угловатым жестом, видно было, как сильно он волнуется. Взглянул ей в лицо с откровенно горячим обожанием, не произнося ни слова, поклонился. Подняв брови на такой неумеренный взрыв чувств, рассеянно взяла их. Парень с благодарной улыбкой молча повернулся и ушел. То же повторилось на следующий вечер.

Актриса видела обычное поведение рядового молодого человека, зрителя, с которыми судьба ее сталкивала в разных странах и в разных городах. Она никогда бы с ним и не заговорила сама, если бы не та мимолетная тень узнавания.
После очередной репетиции она вышла из театра, спустя, наверное, недели две, вместе с Флавио и молодым директором Антонио Мотуро и увидела с правой стороны от входа знакомую высокую фигуру и устремленные на нее распахнутые серые глаза.
Юноша стоял, прислонившись к кованой старинной решетке сада, в руках держал знакомый роскошный букет.
Извинившись перед Антонио, Тереза подошла к парню. Остановилась прямо перед ним чуть растерянно. Не знала, о чем бы можно было спросить настойчивого поклонника.
-Вы любите оперу? – не найдя ничего лучшего, произнесла по-французски и тут же рассердилась на себя за дурацкий вопрос.

Парень кивнул, не сводя с нее глаз и улыбаясь знакомой улыбкой. Она заметила, как он исхудал: пиджак болтался на юношеском теле, будто был с чужого плеча. Жалость пронзила сердце: наверное, не ест, только бы купить дорогие цветы. Глупый мальчишка! Отшлепать  бы его за такое поведение!

Сдвинула недовольно брови:
-Вы итальянец? – спросила.
Но еще до ответа уже поняла, он ответит отрицательно. В самом деле, без слов покачал головой. Без затруднений произнес по-французски:
-Я из Бразилии. Но сейчас живу в Риме. Я приехал специально, чтобы услышать вас! А сейчас я здесь, чтобы видеть вас!

Тереза не вслушивалась в смысл сказанного юношей, но подосадовала в душе: ну, вот, начинаются всякие ненужные ей признания. Хотела оборвать резким замечанием, но парень смотрел на нее с такой неподдельной радостью, с таким чистым детским обожанием, что ей стало стыдно своих мыслей. Просто, мальчик любит оперное пение. Флавио, например, тоже его обожает. Единственно в ее исполнении, правда.
 
В ее душе проснулась нежность, легкая грусть при виде молодого счастливого лица, доверчиво устремленного на нее. Почему-то промелькнула мысль о дочери. Как бы ей хотелось, чтобы вместо этого восторженного юнца здесь оказалась Анна Лиза.
Что-то  еще тревожило Терезу, смутная тень какого-то давнего воспоминания, и она вновь обратилась к молодому человеку:
-Простите, мы с вами раньше нигде не встречались? Мне ваше лицо кажется знакомым.

В его глазах отразилось недоумение, и она еще раз уточнила свой вопрос:
-Случайно, вы не бывали в Румынии?

Он покачал головой отрицательно, но вдруг яркая искра мелькнула в его взоре. Он выпалил:
-Нет, я в Румынии никогда не был. Но моя девушка родом из Румынии.
-А-а, - произнесла она и потеряла к нему интерес. Повернулась спиной, сделала несколько шагов в сторону своим спутникам, Флавио и Антонио, но остановилась и, обращаясь к молодому человеку, бросила с жалостью:
-Больше не покупайте мне цветов! Не надо!

Она произнесла эти слова, повинуясь чувству материнского сострадания, неизвестно почему вдруг проснувшегося в ней. Терезе показалось: мальчик беден и голоден. Его ясные глаза, чистое юношеское лицо ассоциировались у нее с Анной Лизой. Дорогой дочерью, выросшей без нее, которая осталась там, далеко на родине, наверное, такая же неприкаянная и одинокая, как и этот худенький   неизвестный парнишка.
 
Тоскливая боль обручем  сжала сердце, внутри защемило так сильно, что слезы навернулись на глаза. Чтобы не показать их перед этим настойчивым мальчишкой, быстро ушла, не сказав ни слова.
-Так и есть! – думала Тереза. - Бедные эмигранты из Румынии: и он, и его девушка. Как жаль их! Какая тяжкая доля ждет их в чужой стране! Правда, здесь они хотя бы не будут голодать…

Она не могла  видеть, как мгновенно смялось лицо парня, кровь отхлынула от щек. Ингвару стало невыносимо больно и стыдно. Задрожал, будто она ударила его при всех. Чтобы не упасть, прижался спиной к стене галереи и опустился на корточки. Бесполезный уже букет роз положил перед собой прямо на плиты тротуара. 

Еще с утра он почувствовал недомогание: тело стало вдруг горячим и легким, а голова пустой. Ингвар понял, что заболел, наверное, подцепил грипп на вокзале. Шел к театру уже с температурой, явственно ощущая, как качает его от слабости. Юношу забавляло непривычное ощущение: ноги легко несли исхудавшее тело, казалось, он плывет по воздуху, перескакивая с одного ватного облака на другое.

Он ждал ее выхода из театра два с лишним часа, ее все не было, и он сильно устал. И вот женщина, которую он боготворил, неожиданно выразила ему незаслуженное и жестокое пренебрежение. Оно убивало. Он отстал от нее, как щенок, которого пнули ногой. Ему хотелось завыть от невыносимой обиды, переросшей в боль, как несчастному щенку. А он отдал бы ей всю свою душу, доверху заполненную самой искренней, бескорыстной любовью. Оттолкнула. Не поняла!
-За что? – хотел он крикнуть вслед.

Увидел, как спутник ее, молодой наглый парень, оглянулся на него с оскорбительной широкой ухмылкой. Даже махнул рукой, негодяй: «ciao, tante belle cose!». Наверняка, издевался.

Он жил в Милане уже три недели. Снял дешевую комнату у какого-то старика, встреченного на вокзальной площади.  Тот сам подошел к Ингвару, спросил, не нужна ли квартира. Цена оказалась столь мала, что он, не раздумывая, согласился. Вместе со стариком покинул привокзальную площадь, затем они углубились в извилистые переулки вблизи станции. В одном из них, в семиэтажном доме из красного кирпича, у старика была «monolocale» - однокомнатная, жуткого вида,  тесная квартирка, которую он сдавал приезжим на день-два. Видимо, так хозяину было выгоднее: не надо платить налог за сдачу жилья в аренду, да и каждый день иметь по нескольку тысяч лир не в пример выгоднее, чем раз в месяц получить какие-то двести тысяч.


Ингвар не признался Анне Лизе в своем неожиданном желании вернуться в Милан. Встреча с оперной дивой была подобна удару грома, и музыка стала для него чуть ли не наваждением. Незнакомая певица что-то перевернула в нем,  и всю обратную дорогу  в Рим он молчал, не имея сил разговаривать со своей спутницей, даже из вежливости. Она тоже притихла, что было на нее совсем не похоже, и так почти в молчании молодые люди вернулись домой.

Последующие ночи Ингвар не мог спать, повторяя в уме оперные фрагменты, потрясшие его. Тереза затронула в нем самые тайные струны души, и они вибрировали от прикосновения к прекрасной музыке, особенно когда он вспоминал последнюю арию. Он вызывал в памяти голос певицы сотни раз, и его волшебный тембр заставлял замирать его сердце. Такое оглушающее впечатление произвела на него много раньше  Кабалье своей «Casta diva».

Он не мог избавиться от ощущения, что эта недоступная, прекрасная женщина вдруг полюбила его и поет о любви ему, русско-американскому простому парню, безмятежно прожившему вдали от нее двадцать четыре года. Он самоотрешенно влюбился в нее, и чувство это было нестерпимо болезненным.

 Ингвару казалось, что, если он не вернется назад в Милан и не попытается встретиться с этой женщиной, то сойдет с ума.
Колебания его длились одну бессонную ночь. Он был решительным человеком, и рано утром на поезде «Интерсити» выехал на  встречу со своей судьбой.

Около восемнадцати часов уже стоял у входа в театр, мучаясь крайней досадой на  собственную глупость. Репертуарный план гласил: в течение недели будет идти  балет Иоганна Себастьян Баха «Вечер Форсайта», затем последует выступления Венского симфонического оркестра. Оказалось, что он сможет увидеть ее  лишь через две недели, когда  состоится оперный спектакль «Любовный напиток» Гаэтано Доницетти. Юноша решил остаться в Милане и не возвращаться в Рим.

Все  последующие дни Ингвар приходил к театру каждый вечер в надежде случайно встретить Терезу. В правом флигеле театра находился ресторан, и ему нравилось ожидать ее там. Есть ему не хотелось, и он обычно заказывал бокал красного вина и  легкую закуску. Не ощущая вкуса, проглатывал все, что лежало на тарелке, а сам  не спускал глаз с двери, ведущей  из фойе театра. Однажды поинтересовался у симпатичного официанта, где обедают артисты. Парень не удивился, но ответил уклончиво:
-Alla cambusa, - и указал в сторону бара.

Наверное, камбузом здесь назывался буфет.
Наконец, в конце второй недели он увидел Терезу, когда та выходила из этого служебного бара, который именовался морским термином, в сопровождении двух мужчин. Она была одета в воздушную золотистую тунику и белые брюки. Блестящие каштановые волосы были свободно откинуты назад, открывали летящий профиль, серые глаза. Она была необыкновенно привлекательна – изящная, утонченная. Чем-то актриса напомнила ему Анну Лизу: легкой рассеянной улыбкой или тем, как она поправляла волосы, разлетавшиеся в движении. Даже фигуры и походка обеих женщин соединились в его мозгу в единое чарующее, пленительное видение – принцессу Мечту.

Одного из сопровождавших актрису, дирижера оркестра, он видел во время спектакля в оркестровой яме, другой был красивый молодой мужчина с густыми волнистыми волосами, в белоснежной рубахе, с распахнутым воротом и темно-синим шейным платком. Ингвар моментально почувствовал сильный укол ревности: по тому, как любовно смотрел тот на Терезу, как бережно, едва касаясь смуглыми пальцами, нежно скользнул по тонкой талии, как уверенно взял женщину под руку. Во всем облике мужчины он угадал затаенное и сильное чувство, он понял, этот человек влюблен в свою спутницу. Он не посмел приблизиться к ним.

На следующий вечер Ингвар, к своему счастью, увидел ее одну и преподнес белые розы. Так повторялось несколько раз, и вот, наконец, она заговорила с ним!
Лучше бы этого не произошло никогда!
 
Гриппозное состояние для ослабленного организма, даже и молодого, может протекать иногда очень тяжко, и что хуже – приводить к неожиданным и тяжелым осложнениям.
Ингвар был здоровым крепким парнем, увлекающимся, азартным. Неожиданная влюбчивость играла с ним иногда странные шутки. Так, еще в детстве, изучая русский балет в хореографической студии, он сильно увлекся своей соученицей Хуанитой - Аделаидой, темнокожей девочкой-мулаткой. Она была дочерью кубинского дипломата, служившего в консульском отделе в Рио. Хуанита  поразила юное воображение Ингвара пластичностью, грациозностью и  фантастическим чувством ритма в бальных танцах. Она была как пружинка, летала по залу, подобно прекрасной лани или лесной феи. Мальчик часами не сводил с нее восхищенных глаз.

Ингвар не сообщил матери, что русский балет ему изрядно надоел, и что хотелось ему чего-то более живого, энергичного и близкого к жизни. Ну, брейк-данса, например.

Он тоже нравился Хуаните, и они проводили вместе достаточно много времени. Пока однажды в университет к  Полу Николсу Грэхему не заявился высоченный кубинец. Им оказался отец девочки, который поставил ультиматум: никогда его дочь не будет встречаться с сыном родителей-диссидентов, которых родные страны экстрадировали вон.

Пол Грэхем изрядно позабавился, с некоторым изумлением выслушивая нелепые характеристики в собственный адрес вроде диссидентства и экстрадиции. Он наблюдал темпераментного кубинского патриота с любопытством, как экзотического жука, неожиданно приземлившегося на его столе. Даже поначалу не понял, с чего вдруг служащий консульского отдела явился к нему на кафедру, да еще и с дурацким условием.

-Простите, я не совсем точно понимаю, о чем идет речь? – спокойно спросил он. Вышел неторопливо из-за стола и стал перед рассерженным отцом. – Вы отец девочки, с которой мой сын танцует бальные танцы, не так ли?

Он нарочно заговорил с нервным посетителем спокойным и размеренным тоном, стараясь охладить пыл незнакомого человека.
Высокий, вровень с пришедшим, элегантный и франтоватый профессор Грэхем, стоя напротив, внимательно разглядывал нервозного посетителя. Он был близорук и лишь на небольшом расстоянии мог отчетливо видеть предметы. Он увидел очень крупные глазные яблоки, с ненавистью уставленные на него, тонкие усы под крупным носом и кривившиеся от злости полные губы. Посетитель плохо владел собой.

Павел задал кубинцу неожиданный вопрос:
-В курс дисциплин у вас входила психология?
Тот, сбившись от  неожиданности, ответил растерянно:
-Кажется, входила. Я не помню, - но, спохватившись, снова взял агрессивный тон:
-Причем здесь психология? Речь идет о моей дочери, Хуаните.

Пол Николз, не меняя тона и приветливого выражения лица, продолжал удивлять бойца с контрреволюцией не относящимися к причине визита вопросами:
-Дипломатический факультет вы кончали в Гаване?
-Нет, - вынужден был признаться дипломат. – Я закончил академию в городе Туле в Советском Союзе! - уточнил с гордостью.

-Я знаю, где находится Тула, - небрежно заметил Грэхем. – Академия дипломатическая? – продолжал он доброжелательным тоном экзаменатора, желающего убедиться, что его собеседник все-таки кое-что читал.

И это незначительное уточнение пробило брешь в агрессивной напористости незнакомца. Смешавшись, тот ответил стыдливо:
  -Нет, что вы, сельскохозяйственная.

Наступило молчание. Пол Николз Грэхем хмыкнул было, но сдержался, чтобы не расхохотаться, и продолжал спокойно стоять перед разгневанным отцом – носителем столь мирной и далекой от международных отношений профессии. Затем, не произнося ни слова, вернулся за свой стол и  привычно устроился в кресле.
Кубинский дипломат терпеливо продолжал стоять, как бестолковый студент, не поднимая глаз. Видимо, вспомнил, что учился скверно, часто прогуливал занятия, а экзаменационные отметки русские коллеги ставили студенту-иностранцу просто из жалости, памятуя, что в стране находятся, как правило, выходцы  из бедных слоев населения.

Тень неприятных воспоминаний отчетливо проявилась на его сердитом подвижном лице.
Пол заметил, как изменилось лицо его визави, произнес с жалостью:
-Присядьте, прошу вас!

Тот послушно выполнил указание, вздохнул и поднял на него глаза, в которых не было уже ни напора, ни агрессии, ни даже неприязни к  эксплуататору-янки.
-Сеньор Грэхем, вы должны понять, - собравшись с духом начал он, кашлянув. - Все связи сотрудников нашего посольства, особенно нежелательные контакты членов их семей, становятся известны лично Комманданте. А плата за любое отклонение от дисциплинарных требований – тюрьма в Гвантанаме. Даже разбираться не станут, - прибавил он тихо.

Пол подивился такому раскладу вещей, легонько засмеялся:
-Даже если ваша дочь просто танцует с маленьким мальчиком из чужой страны?
Собеседник многозначительно кивнул:
-Да, с мальчиком из чужой, враждебной страны.
Пол с негодованием взмахнул левой рукой:
-Помилуйте, Бразилия отнюдь не враждебна по отношению к вашей стране, да и к любой другой!

Непримиримый боец за коммунистическое будущее опустил голову и обреченно произнес:
-Я имею в виду идеологию страны, а не ее внешнюю политику…
Профессор Грэхем несколько секунд смотрел на своего неожиданного посетителя как на полоумного, поняв бесполезность дальнейших усилий убедить того в абсурдности претензий. 
-Хорошо, я попытаюсь объяснить сыну, чтобы он сменил партнершу. Попрошу больше не танцевать с вашей дочерью. Хотя, думаю, это будет затруднительно: ведь пары составляет балетмейстер.

То ли потому, что кубинца-дипломата от сохи смутил академический облик Пола, то ли университетская обстановка напомнила о неприятных моментах молодости, но с него слетела прежняя маска деланного негодования. Он сделался робким и несмелым, как студент-прогульщик. Пол даже усмехнулся, удивляясь внезапной метаморфозе.
Посетитель неожиданно разоткровенничался:
-Я однажды уже пострадал от режима, давно, еще в юности, - глухо произнес он.
Опустился на предложенный стул и, уставив локти обеих рук в колени, обхватил ладонями голову.
-Я встречался там с русской девушкой…  Мы полюбили друг друга, и, как это часто случается,  она забеременела.

Грэхем, несколько растерянный от такой откровенности, попытался остановить излишние признания незнакомого человека:
-Может, не стоит рассказывать об этом мне?

Но тот лишь махнул рукой. Видимо, желание высказаться и быть понятым оказалось сильнее, нежели чувство неловкости или опасение показаться смешным.
-Мы жили в студенческом общежитии. Всех студентов-иностранцев расселили на третьем этаже  здания, поскольку нас было не так много, а русские проживали на остальных этажах. Обычно вахтеры после десяти вечера не пропускали посетителей  в другие части здания, и мы, иностранцы, были отрезаны от остальной части студенчества, впрочем, как и они от нас. Но молодость есть молодость. Парни все равно встречались с русскими девушками, влюблялись. У некоторых вскоре родились дети. Впрочем, рождение ребенка было своего рода трагедией для студентов-кубинцев. Особенно для наших женщин. Когда посольство узнавало о подобных вещах, беременную студентку немедленно с позором высылали на родину, буквально, в течение трех суток. А если она уже успела родить, то ребенка оставляли  в Союзе как гражданина страны, обычно таких детей отправляли в детские дома.
Представляете, матери за всю свою последующую жизнь так никогда и не видели собственных детей?! А на Кубе ждал расчет короткий – тюрьма, общественные работы и – самое страшное – надо было возвратить деньги за учебу. А это были огромные суммы! Откуда бедным семьям было их взять? За всю жизнь не расплатишься! У моей матери, например, нас, детей, было пятеро, а отец служил солдатом на стороне вражеского режима, так ничего и не понял в революции. Его расстреляли. Хорошо, что младший брат моей мамы находился при Комманданте еще с 62 года, был его соратником и потом оставался в ближайшем окружении. Именно благодаря ему я и попал в Советский Союз.  Конечно, революционной республике трудно было содержать за границей студентов, несмотря на это, нам платили очень большую стипендию, оплачивали перелеты через океан, через два континента, оплачивали другие переезды поездом из страны в страну. А в это время, как вам известно, простой народ голодал, перебивался с хлеба на воду. Мы же все, кому повезло остаться за границей, существовали в комфортных условиях, не чувствовали за собой слежки и постоянного контроля общественных организаций.

Пол чувствовал неловкость от нежданных откровений  незнакомого человека.
-Я для него, видимо, вроде священника, которому надо исповедоваться и получить отпущение грехов, - подумал он, невольно забавляясь.

-Так вот, - продолжал исповедь  несчастный дипломат-сельскохозяйственник. -  Моя девушка, в которую я был влюблен, жила в этом же общежитии, но этажом выше. Что ж вы думаете? Однажды мы выпивали с приятелями. Принято было на грудь, как говорится, много, и я поспорил с друзьями, что сумею добраться до ее комнаты незамеченным, - кубинец скупо улыбнулся, вспоминая лихую молодость. - Всем моя затея понравилась, только один мой близкий друг возражал и все отговаривал, чтоб я не совершал глупостей. Но я в те времена был бравым парнем, бесстрашным дурнем… Конечно, полез к ней в комнату по водосточной трубе на верхний этаж. Все ребята спустились вниз наблюдать, доберусь до ее окна или нет. Исход был известным. Пьяный человек теряет и ловкость и координацию. Я сорвался вниз и полетел прямо на бетонированный тротуар под окнами здания. Переломал кости ног, попал в больницу.

Грэхем  слушал кубинца со все возрастающим удивлением: однако какие нешуточные страсти сопровождали жизнь скромного дипломата! Он  одобрительно улыбнулся и понимающе кивнул. Между тем история его собеседника оказалась печальной.
-Это был конец всему: моей карьеры, будущего, да, собственно, и всей моей жизни. Я прекрасно понимал, что меня вышлют из страны, так быстро, что даже не успею получить диплом. А долечиваться буду уже в тюремной больнице на Кубе. А там, после выздоровления, меня ждал бы штрафной  батальон. А вы знаете, в какие горячие точки моя родина посылала тогда таких штрафников!

Рассказчик тяжело вздохнул и взглянул исподлобья на Грэхема. В выпуклых глазах рассказчика стояла мука.
-Я сбежал из госпиталя на другой день и на костылях пришел в академию к проректору по работе с иностранными учащимися. Я умолял его не сообщать в посольство. Если б я мог, я стал бы перед ним на колени. Я был таким наивным дураком!  Признался ему, что моя девушка ждет от меня ребенка. Он обещал помочь, и я, успокоенный, вернулся в госпиталь. Секретарь посольства явился ко мне в палату ровно через двенадцать часов на следующий день, и к вечеру я уже летел самолетом в Гавану.

-Вице-ректор не сдержал обещания? – догадался Пол.
-Да, - признался кубинец. – Этот человек либо ненавидел женщин, либо мужчин моего типа. Маленький, тщедушный, с каким-то дефектом в ногах, потому что двигался с трудом и не сгибал коленей, он на словах проявлял заботу и внимание к людям. В действительности, был труслив, примитивно расчетлив, угождал высшему партийному начальству. Конечно, его испугала связь студентки с иностранцем, за поведение которых он был в определенной мере ответствен. Видимо, коммунистическая организация, в которой он состоял, налагала штрафные или дисциплинарные санкции за такого рода проступки студентов. Не знаю. Но, наверное, он боялся, что его будут прорабатывать на заседании бюро или еще чего-либо в таком роде. В общем, он опасался за свою карьеру и позвонил в Москву.

-Не судите его строго, - примирительно вставил Пол, - у русских тогда тоже были жестокие порядки.
Рассказчик нахмурил брови в знак несогласия и исповедовался дальше:

-Меня спас опять-таки мой дядя, ближайший сотрудник в аппарате сеньора Рауля, брата Комманданте. Дело представили так, будто произошла драка, зачинщиком которой я не был, меня избили и в результате искалечили. Гроза прошла мимо. Да и диплом вскорости я получил - курьерская служба доставила его мне прямо на дом.
Проректор, разумеется, тоже боялся: ведь произошел чрезвычайный случай! Они не имели права студенту-иностранцу, обучение которого оплачено валютой, не выдать диплома. Впрочем, позже я узнал, что никто никакой валюты и не платил, учились мы в Союзе совершенно бесплатно за счет пригласившей страны.
-Вы узнали, родился ли ваш ребенок? – только и спросил в ответ на пространное откровение Пол.

Полные губы дипломата дрогнули, в голосе его прорвалось детское искреннее сожаление.
-Нет, так и не узнал. Но я назвал его Раулем Анхело в честь Рауля Кастро.

Пол рассмеялся:
-А если родилась дочь?
-Для нее у меня было приготовлено имя Лусита Анхелика, - печально ответствовал несчастный отец.

Пораженный таким признанием, Пол воскликнул:
-Вы должны были хотя бы попытаться разузнать что-либо о ребенке и о его матери, наконец, встретиться с ними!

Тот печально покачал головой:
-Боюсь, это абсолютно невозможно.
-Ну, что ж, желаю вам когда-нибудь в будущем обязательно встретиться с вашими детьми! – сказал Пол, заканчивая разговор и вставая.

Ингвар разговор с отцом  воспринял в штыки. Он выдвигал сумасшедшие планы спасения Хуаниты, один отчаяннее другого, вплоть до того, чтобы выкрасть девочку из ее собственного дома и тайком увезти в другую страну.
Но все предложения сына Пол Николс легко развенчал. Мальчик впал в депрессию, похудел и с тех пор отказался от балета.

Потом, конечно, он тоже несколько раз влюблялся, но уже не так сильно и не так болезненно.

Здесь, в прекрасной Италии, Ингвар мгновенно увлекся Анной Лизой, которая стала для него принцессой Анной. Его чувство было сильным и ярким. А пребывание в Риме он воспринял как феерические римские каникулы.

И вдруг - неожиданная встреча  с женщиной, поразившей все его существо! Голос ее околдовал Ингвара, юноша потерял голову. Любовь, неожиданно обрушившаяся на него, приобрела форму тяжелой страсти. Он сам ощущал ее безумие. Певица притягивала его, как эбонитовая наэлектризованная палочка притягивает к себе мелкие частицы  вещества. Так не должно было быть! Ведь любовь - светлое, радостное чувство, а не рабство!

Как Ингвар оказался в экспрессе «Eurostar», следующим из столицы Ломбардии в столицу Лацио, выпало у него из памяти. Он очнулся в купе вагона для курящих от едкого дыма, покрывшего серой пеленой все пространство.

Курили почти все пассажиры: студенты, едущие из своих городков в университетский центр, матроны, на время оставившие надоевших прожорливых мужей и многочисленных бестолковых чад, эмигранты и иммигранты, ищущие работы и лучшего заработка в промышленном треугольнике Милан – Турин – Генуя, деловые люди, спешащие на встречу со своими коллегами в других городах, и прочий иной беспокойный деловой люд.

Он чувствовал себя так скверно, что не было сил даже перейти в вагон для некурящих: у него была температура, но не та легкая, субфебрильная, от которой чувствуешь разбитость и небольшой озноб, а, видимо, высокая, около 39 градусов, поскольку вялости, ломоты в теле не ощущалось. Ингвар испытывал лишь приятное головокружение и отстраненность от всего происходящего.

Сидя в кресле у прохода, он периодически проваливался в сон, подобный бессознательному состоянию. В вагоне пассажиры, погруженные в собственные заботы, по сторонам не глазели, и потерявший сознание больной юноша не привлек ничьего внимания. Между собой общались лишь парочки, отправившиеся в поездку вдвоем, да студенты вузов, знакомые друг с другом по каким-то общим молодежным тусовкам. Большинство пассажиров молча курило, коротая время в одиночестве за чтением  таблоидных изданий и разгадыванием кроссвордов.

Грипп – опасное вирусное заболевание,  может протекать  иногда самым странным образом, представляя опасность для жизни. Ингвар сильно похудел и ослабел за время нахождения  в Милане. Есть ему не хотелось, поскольку он постоянно находился в состоянии нервного напряжения, ожидая встречи с певицей.

Он мечтал о ней дни и ночи напролет, забыв о потребностях своего тела, ограничивался двумя-тремя чашечками кофе и стаканом минеральной воды или вина в день. Если юноша вдруг вспоминал, что не ел со вчерашнего дня,  то покупал кусочек пиццы в любом баре и, давясь, съедал, лишь бы остаться на ногах и не упасть в голодный обморок. Он держался надеждой увидеть Терезу, говорить с ней, признаться в своей мгновенной, поглотившей все его помыслы, страсти.

Как это было глупо! Каким непроходимым идиотом предстал он перед этой потрясающей певицей, перед прекраснейшей женщиной!
 
Это был крах его надежд, разбившихся с оглушительным треском.
Как зеркало, неожиданно упавшее со стены, рассыпается на осколки стекла, не оставляя ничего, кроме пустой рамы и опасных  уродливых кусков, каждый из которых по-своему искажает фрагменты отраженного мира, недавно еще  прекрасного в своей целостности, -  так  и заранее несбыточная надежда подарить любовь тому, кто в ней не нуждается, рассыпалась в его душе на мелкие осколки непонимания, стыда и раздавленной гордости.

В сердце остались боль, тоска и нестерпимая горечь утраты.
Ему не хотелось жить. Он сидел, откинувшись, в кресле с высоким подголовником, бездумно уставившись в пролетающие за окном виды Аппенинского полуострова. От болезненной слабости закружилась голова, и он  провалился в глубокое беспамятство.

Через некоторое время Ингвар пришел в себя. Пошевелился, удивленно вдохнул воздух без всяких признаков дыма. Огляделся вокруг себя с недоумением, дыша с наслаждением легко и глубоко.  Он лежал на обочине бесконечной меловой дороги, обсаженной с обеих сторон тополями – осокорями и яворами. Подумал с безразличием к себе:

-Наверное, меня высадили с поезда.
Дорога была грунтовой, а не асфальтовой, утоптанной и наезженной до безжизненной белизны. Он повернул голову: за тополями с одной стороны простирались бесконечные поля, где-то на горизонте темнели густой зеленью пятна то ли садов, то ли виноградников, с другой – местность постепенно понижалась, открывая небольшие селения в три-пять домов, расположенные на расстоянии в полторы-две мили. За ними, на горизонте, с ясной голубизной неба сливалась бесконечная морская гладь. В трехстах метрах от того места, где он находился, от бесконечного тракта в сторону моря вело еще одно естественное ответвление дороги. Никакого намека на железнодорожное полотно ни вблизи, ни вдали не оказалось, как ни вертел он головой по сторонам.

Ингвар пошевелил руками и ногами, в теле не осталось и следа болезненной слабости. Он пружинисто вскочил, почувствовал легкость и свободу движений, будто сила тяжести вдруг уменьшилась, а крепость мышц возросла. Вдохнул полной грудью свежий пряный воздух, с удовольствием потянул носом - легкий ветерок принес бодрящие ароматы  свежей зелени и цветения полей.

Стояло сияющее в своей чистоте утро – солнце еще не поднялось в зенит, и зелень трав была яркой и влажной от росы. Вокруг царила первозданная тишина, нарушаемая иногда пением птиц да шелестом листвы на деревьях.

Молодой человек сделал несколько шагов по дороге и неожиданно заметил женщину на развилке дороги, ведущей к морю. Он даже не понял, откуда она появилась, но готов был поклясться, что, очнувшись, никого не обнаружил вблизи.
Отряхнул джинсы от налипших на них травинок с землей, но это оказались почему-то и не джинсы вовсе, а какие-то незнакомые галифе, похожие на жокейские, да и обувь тоже была странной: он был обут в длинные кожаные сапоги, блестящие и фасонистые - он таких  не носил никогда, -  и зашагал к незнакомой женщине, желая побыстрее узнать, в какой это местности он вдруг очутился.

Все недавно произошедшее в Милане совершенно выветрилось из памяти, Ингвар помнил лишь, что собирался куда-то ехать из Рима. Приближаясь к незнакомке, внимательно разглядывал ее, она, в свою очередь, тоже не спускала с него пристального взгляда.

Женщине было на вид лет тридцать пять. Густые, золотисто-каштановые волосы ровной волной лежали у нее за плечами, открывая красивое лицо  с ямочками на щеках, которые образовались от легкой, еле заметной усмешки. Светлое легкое платье, с узким корсажем  и вырезом, отделанным тесьмой в мелкий зубчик, напомнило ему народные  наряды австрийских женщин. Платье удивительно шло незнакомке и делало ее еще привлекательнее.

Кажется, она заметила, что производит приятное впечатление на незнакомого юношу, и, подняв нежные брови, улыбнулась.
Едва Ингвар приблизился, женщина, не произнеся ни слова, сделала знак рукой, будто поманила за собой, и пошла впереди, указывая направление, по утрамбованной, извилистой дороге из желто-белого песчаника.

С обеих сторон виднелись ухоженные ряды виноградников, расположенные значительно выше пролегавшей внизу дороги, которую, по всей видимости, проложил естественный мощный поток, искавший себе в незапамятные времена путь среди холмов к морю. Их склоны по обеим сторонам  дороги заросли  цветущими кустами алоэ, юкки, олеандров и другими дикорастущими яркими растениями, названий которых он не знал. Их одуряющий запах, усиливающийся по мере того, как солнце поднималось к зениту, скапливался внизу своеобразной котловины, которой двигались незнакомка и Ингвар.

Юноша вдыхал цветочные ароматы и гадал, в какой же местности он очутился? Судя по интенсивности льющегося со всех сторон аромата, находились они в привычных южных широтах.

Необычность всего происходящего усиливалась еще и тем, что Ингвар не испытывал особенного  или естественного - в таком случае - панического удивления: почему он  вместо поезда «евростар» оказался вдруг в незнакомой местности? Попытался догнать женщину, чтобы расспросить, куда они направляются, но та обернулась и, предупреждая его желание, произнесла:

-Скоро придем. Вон, за тем поворотом, - и протянула руку в сторону одного из холмов.
Обогнув холм, Ингвар увидел впереди каменистый обрыв, за которым внизу колыхалась до самого горизонта бесконечная гладь моря. Грудь его непроизвольно расширилась, он глубоко вздохнул, легкие наполнились морским воздухом. Хотел уточнить у своей спутницы: «это Средиземное?», но та  указала рукой вправо.

Там, окруженный огромной лужайкой, похожей на небольшой парк, высился двухэтажный дом с просторными белыми флигелями и высокой парадной лестницей. Еще дальше, вправо, расположилась площадка для выгула лошадей. Она была огорожена столбами, вкопанными на расстоянии трех метров друг от друга. Между столбов по всему периметру загона шли поперечные доски, прибитые по две внизу и вверху, так что, нагнувшись, между ними легко можно было проскользнуть внутрь манежа.

В дальнем углу загона стояла лошадь золотисто-рыжей масти с очень длинным пышным хвостом. Ингвар подивился: никогда еще ему не доводилось увидеть лошадь подобной красоты. Сухая точеная голова с выразительными глазами, грациозная лебединая шея. Корпус коня с широкой объемистой грудью и ровной спиной явно выказывал незаурядные беговые качества. Это было необыкновенное зрелище: конь напоминал сказочного огненного скакуна.

Навстречу людям бросился серый пес с хвостом колечком, он энергично им вилял, выказывая радость и намеревался, видимо, броситься женщине в колени, но та упредила желание животного и строго сделала знак рукой –  пес приостановился и, переменив намерение поластиться, побежал в сторону лошади.

Женщина вдруг произнесла:
-Он тебя уже ждет. Иди! – и показала в сторону коня.
Немало подивившись, молодой человек послушно наклонился, перешагнул нижний брус и направился через центр площадки к спокойно стоявшему животному. Не доходя нескольких метров, увидел, как конь напрягся и стал нервно переступать ногами, пританцовывая. Громко заржал, резко поднялся на задние ноги, пугая, забил в воздухе передними сухими ногами с крупными круглыми копытами. Сделал резкий скачок в сторону, крепко ударив ими в землю. Тут же подкинул задние и в полном восторге от своей силы помчался в сторону человека с явным намерением растоптать, либо испытать того на прочность.

На земле Ингвар увидел брошенный кем-то кнут. Спокойно, будто делал это постоянно, поднял его и со свистом рассек воздух перед собой.

Лошадь будто только и ждала этого звука – скакнула в сторону и помчалась уже по кругу плавно, постепенно ускоряя бег. Не отставал от нее и пес: радостно взвизгнул, бросился вслед за жеребцом, подстегивая себя и приятеля заливистым лаем.

-Какой замечательный! – крикнул Ингвар женщине. – Как его зовут?
Положив обнаженные руки на перекладину изгороди, та  с удовольствием наблюдала самую прекрасную картину – свободный и радостный бег животных. На подвижном лице ее, хранившем  молодость и красоту, причудливо менялись разные выражения:  радость,  задумчивость, легкая печаль.

Ответила, улыбнувшись краешком полных губ:
- Это Голиаф.

Чувствовалось, что произнесла она это тихо. Ингвар не должен был  услышать ответа, потому что женщина находилась в нескольких десятках метров от места в середине поля, где он стоял, но голос ее прозвучал отчетливо и явственно, будто была рядом.
-Я могу на нем покататься?
 -Попробуй, если он позволит, - легко засмеялась незнакомка.

Конь будто почувствовал желание Ингвара, взрыл землю задними ногами так, что вверх полетели влажные комья земли, сделал несколько шагов в его сторону, снова устрашающе поднял передние ноги.
-Ну, ну, успокойся! Не буду я на тебе ездить! – успокоил животное Ингвар.

Свистнул тонко, почти на ультразвуке, заложив пальцы в рот, как учил его русский дед Иван. Конь, взбодрившись от свиста, вновь ринулся по кругу, стеля роскошный хвост по воздуху. Ингвар счастливо, как в детстве, засмеялся, провожая его глазами, любуясь, как лоснится, переливаясь на солнце, шелковистая, заботливо вычищенная шерсть, блестят тщательно расчесанные грива и хвост.

В его душе воцарились покой и гармония, он забыл недавнее прошлое с тяжелыми переживаниями. Небывалый поток энергии разнесся по всему телу, заставляя радостно трепетать каждый мускул, каждую частичку естества. Он снова щелкнул бичом – не для того, чтоб ударить коня, нет, тот был далеко, - а просто так, от избытка здоровой жизненной силы, чтобы разрушить тишину и придать остроту своим чувствам.
Порыв передался лошади – скакун прибавил скорости и пошел таким гладким и мощным аллюром, что, никогда до этого не общавшийся с животными так близко, юноша понял: перед ним уникальный конь, с изумительными беговыми качествами.

Пораженный, Ингвар радостно обернулся к женщине, чтобы поделиться с ней восторгом по поводу таланта коня, но та оказалась занятой разговором с девушкой. Он и не заметил, когда это девушка успела присоединиться к ним? Поза ее показалась Ингвару немного странной.

Неизвестно откуда взявшаяся незнакомка лежала на молодой пушистой траве, положив голову на колени старшей женщины. Та нежно поглаживала девушку по спутанным волосам, низко наклонялась к ее лицу и что-то шептала с печальным, все понимающим выражением.

Наверное, успокаивала, потому что та прижалась к ее ладоням так отчаянно, будто просила о чем-то жизненно важном. Страдающая улыбка на губах девушки сменилась  вдруг детской, умиротворенной, и лицо ее, постепенно освобождаясь от выражения страха и боли, задрожало, осветилось от радости, как будто она обрела надежду.

Ингвар не слышал, о чем говорили женщины, но по нежности, с которой старшая прикасалась к младшей, и по выражению любви, сквозившей в глазах обеих, юноша понял: они мать и дочь. Обе неуловимо походили друг на друга, но красота матери была слишком яркой, броской, а у дочери казалась несколько приглушенной.
Утонченные черты лица дочери и  ее изысканный облик, кого-то напомнивший, почему-то болью отозвались в сердце юноши.
-Наверное, дочь пошла в отцовскую породу, - зачем-то подумалось Ингвару.

Занятый своими наблюдениями, он не заметил, как к нему подошел конь, и сильно вздрогнул, почувствовав, что кто-то тронул его сзади. Скосив глаза вбок, с изумлением увидел: конь доверчиво положил свою большую голову ему на плечо.

Он ощутил здоровый запах чистой шкуры, теплого дыхания, отдающего свежестью луговых трав, заметил иссиня-черный горячий глаз и бездонность зрачка. Ничуть не испугался и погладил костистую голову скакуна. В ответ на ласку, конь сразу ткнулся нежными губами в его руку, сильно фыркнул и лизнул ладонь.
-Извини, брат! - виновато засмеялся Ингвар, - нет у меня угощения для тебя. Может быть, чуть позже…

Он хлопнул животное по крупу,  тот, поняв, что тут ничем не разживешься, заржал призывно, обращаясь к своему серому приятелю с хвостом колечком, и, услышав ответный веселый лай, припустил по кругу свободным, красивым галопом. Ингвар лишь постукивал рукояткой бича по голенищу своего сапога, будто задавал темп бегу скакуна.

Поворачиваясь в центре загона, заметил, что обе женщины смотрят на него. Он принял привычную балетную стойку, как в детстве, с веселым задором улыбнулся девушке, поднял голову к солнцу, и от избытка сил оглушительно свистнул в высокое ясное небо.

Солнце тем временем поднялось высоко, стало сильно припекать, и Ингвар почувствовал жажду. Легко побежал через центр поля к женщине спросить, где можно набрать воды. Ноги стремительно принесли его тело, ставшее вдруг невесомым, к месту, где сидели женщины.

Приблизившись, с удивлением обнаружил, что старшая осталась одна, а девушка неизвестно куда исчезла.
-Пить хочется, - сказал он ей. – Где тут у вас вода?

Женщина удивленно переспросила его с непонятной интонацией, будто недоумевала:
-Ты хочешь пить? В самом деле? - Ее тонкие брови высоко поднялись, зеленые глаза испытующе впились в лицо Ингвара.

Она внимательно разглядывала его, он даже заметил, как расширяются и сужаются, будто дыша, ее зрачки, и от их краев разбегаются на зеленом фоне радужной оболочки тонкие желтые лучики.
-Ну да, - ответил слегка обескураженный Ингвар.
-Если ты хочешь пить, тогда тебе туда. – Она указала рукой в сторону дороги, по которой они пришли. – Возвращайся, как пришел!

Женщина вздохнула и протянула ему руку, помогая выбраться из загона. Он взял ее за руку: она была прохладной и нежной, похожей на руку матери.
-Спасибо, - произнес он.  Поцеловал руку незнакомки и пошел по дороге, ведущей вверх. Обернулся внезапно, подчиняясь порыву, спросил:
 -Как вас зовут?
-Амалия, - ясно прозвучал голос.
-А вашу дочь?

Будто ожидая вопроса, ответила с замедлением в доли секунды:
-Мою дочь зовут Тереза.
-Тереза, - повторил Ингвар, будто вспоминая что-то очень дорогое.

В это время конь громко заржал. Он оглянулся через левое плечо и замер: Голиаф огромными прыжками мчался к нему в свете закатного красного солнца, а он и не заметил, как наступил вечер. И  был похож этот конь на пламя.

Кудрявые языки огня лизали спину скакуна, собираясь вверху в дымные опадающие тени,  колеблющийся шлейф хвоста золотом стлался вслед, копыта выбивали из оранжевой земли десятки пронзительных молний.

В груди Ингвара разлилось чувство восхищения и страха – стихия живого разумного огня настигала его.  Зной от пышущих жаром ноздрей коня опалил лицо. Он прикрылся рукой, понимая, что невозможно спастись от огня и пламя вот-вот поглотит его.

Почувствовал, как задыхается от жара, забился в панике, пытаясь отодвинуться от настигшего пламени.
-Пить!- хрипло прошептал пересохшими губами и тотчас почувствовал холодную тяжесть в правой руке. Сильно вздрогнув, очнулся.

Все исчезло: незнакомый цветущий мир, огненный неистовый скакун, Амалия  - он снова сидел в вагоне для курящих в поезде, направлявшемся в Рим. В руке увидел запотевшую пластиковую бутылку минеральной воды. Рядом стоял разносчик  из ресторана с тележкой и что-то ему втолковывал:

-А? – переспросил Ингвар, тряхнув головой.
-Ты просил пить. Заболел, что ли? – спросил парень по-итальянски. – Вот, возьми! Денег не надо.

Толкнул тележку вперед, поинтересовался:
-Лицо у тебя красное, ты весь горишь. Может, медика позвать?

Ингвар понял лишь слово «медик» и покачал головой.
-Ладно, будь здоров! – сказал тот по-английски и, прощаясь, прибавил на родном наречии:
-Tante belle cose, ragazzo!

Встрепенувшись, Ингвар крикнул ему вслед:
-Эй, постой! А что значит «tante belle cose»?
-Всего хорошего, приятель! – бодро бросил официант и покатил свой мини-бар дальше.

-Значит, тот парень, который шел с Терезой и ехидно ухмылялся, просто сказал «всего хорошего!», - вспомнил  Ингвар, - а мне показалось, что тот издевается.
Может, на самом деле он сочувствовал мне?

Ингвар не помнил, как добирался домой  от вокзала, как пересаживался с одного автобуса на другой и кто, в конце концов, привел его домой.

В полубреду он лежал в постели в своей квартирке на пятом этаже, вряд ли осознавая все происшедшее с ним, отгородившись от всего мира и не имея никакого желания видеться с кем бы то ни было.

Единственная мысль, которая не давала ему покоя - что будет с чудесной девушкой Анной Лизой, которая волею случая оказалась замешанной в историю с его неудачным увлечением оперной дивой? Ее было безмерно жаль.
 
Однако именно Анна Лиза и появилась внезапно ранним утром перед его воспаленными от болезни глазами.
-Привет! Ты где пропадал? – как ни в чем не бывало приветствовала она его. –Я уже раз пять прибегала, а тебя все нет и нет.

Девушка как будто принесла с собой волну беспокойных запахов, болезненно громких звуков и той мучительной суеты, которая связана с обязательной необходимостью думать, что-то делать, куда-то спешить и вообще жить. Он невольно поморщился: ее звонкий голосок разрушил плотную атмосферу полузабытья, в которой он колыхался, как  смертельно уставший пловец на волнах, застигнутый бурей.   

Она внимательно оглядела спальню, заметила разбросанную по полу одежду и обувь, присвистнула изумленно. Беспорядок, царящий вокруг, был изрядный: мятый пиджак с брюками валялся на полу, на столе лежали разбросанные фотографии Терезы в гриме и в разных театральных костюмах, другие ее  снимки, на которых она была рядом то с одним, то с двумя мужчинами.  Анна Лиза вздрогнула и взяла одно из фото, несколько секунд расширившимися зрачками вглядывалась в изображение, затем отбросила его в сторону.

По лицу  девушки скользнула едва заметная болезненная  гримаса, она  брезгливо перевела взгляд   на пустую бутылку из-под минеральной воды, железнодорожные и автобусные билеты, носовой платок, брошенный на пыльном столике. Картину странного хаоса завершали несколько высохших белых роз, сваленные поверх фотографий.
-Ну, прямо кладбище воспоминаний! – протянула с иронией.

Так и не услышав в ответ ни слова, подошла к постели, с тревогой оглядывая осунувшееся исхудавшее лицо лежащего в молчании Ингвара, положила прохладную руку на лоб.

Неожиданная ласка девушки показалась такой приятной, что он попросил:
-Не убирай руку! Так хорошо! – и закрыл глаза.
-Э-э-э, да ты заболел!- воскликнула она.- Что же ты молчишь? Ладно, лежи! Сейчас попробуем тебе помочь!

Он не открывал глаз, расслабленно сложив исхудавшие руки поверх одеяла. Наслаждался, ощущая, как внутри расплывается теплая приятная волна успокоения и защищенности, как будто в скромное съемное жилье в чужой стране вместе с Анной Лизой вошла мама и обе они принесли ему ощущение полной уверенности и безопасности. И еще что-то вроде светлой надежды забрезжилось в мозгу.

Ощущая лишь зыбкое покачивание мира вокруг, он слышал сквозь полусон  легкие девичьи шаги, звуки передвигаемых предметов. Тело, словно помещенное в вязкую субстанцию, легонько вращалось вокруг собственной оси, как теряющий обороты волчок, которому играющий ребенок придал недостаточно ускорения.

Струя свежего воздуха ударила в лицо, осушила испарину на лбу и разбавила затхлость давно непроветриваемого жилья.
-Как медведь в берлоге, - подумал он. – Наверное, и запах от меня сейчас, как от медведя.

Страх упасть и замереть, подобно брошенной юле, отпустил, и он глубоко вдохнул чистый воздух.
 

Снизу донеслись громкие голоса мужчины и женщины - во дворе оживленно переговаривались люди.  Ингвар понял: Анна Лиза открыла окно в спальне проветрить комнату. Тут раздался ее звонкий голос: девушка о чем-то спросила находящихся внизу людей.

Он улыбнулся: музыка ее речи, задиристая, с приказными нотками, легкий иронический тон, с каким она перебрасывалась фразами с мужчиной, обладателем пронзительного тенора, и женщиной, голос которой ассоциировался с полнотой фигуры  и привычкой распоряжаться на кухне, навеял воспоминания о милой и веселой раскованной мальчишеской стихии, о непринужденности озорного уличного общения.

Она что-то еще крикнула своим собеседникам, но уже с признательностью, каблучки ее рассыпали дробь несколько минут в стороне кухни, и вслед за этим в его ноздри ударил горячий запах нежной ванили и головокружительный аромат свежесваренного крепкого кофе. В области желудка тотчас же спазматически сжалась гладкая мускулатура, болезненно отдаваясь по всему животу. Ингвар вспомнил, что давно не ел, кажется, целую неделю. Однако встать не было ни сил, ни желания. Так и остался лежать с закрытыми глазами.

К голосам, которые все еще беспорядочно раздавались снизу, вновь присоединился голос Анны Лизы: она что-то требовательно произнесла – голоса тотчас смолкли. Через несколько минут к запаху кофе присоединился чудесный аромат поджаренного бекона и еще чего-то томительно вкусного. Молодой человек невольно сделал глотательное движение и открыл глаза.

Анна Лиза в этот момент перетаскивала маленький столик, уже накрытый льняной салфеткой, поближе к его постели. Девушка не поленилась даже слегка  прогладить ткань горячим утюгом. Столик был уставлен приборами для завтрака.

Все действия она производила быстро и ловко. Как по волшебству, к кофе присоединились горячее молоко, желтоватое сливочное масло, пахнущее по-домашнему так нежно, что он еще раз сглотнул, бордово-кисельный квадратик мармелада и два золотистых  рогалика внушительных размеров. На отдельной тарелке  исходили золотистым соком поджаренные кусочки бекона.

Девушка ловко разрезала булочку, сунув внутрь кусок бекона, потом рогалик, намазала маслом, капнула сверху ложечкой жидкий конфитюр, он сразу  растекся по поверхности масла и закапал на тарелку, оставляя прозрачные следы,  налила в кофе горячего молока. Она так близко подошла к Ингвару, что он ощутил запах чистой кожи и  сладости, похожей на цветочное варенье.

Приказала строго:
- Приподнимись! – и, когда он, заложив за спину подушку, принял сидячую позу в постели, быстро вытерла ему лицо, шею и руки влажным горячим полотенцем.
Прикосновения теплой жесткой  ткани приятно взбодрили кожу. Мир на время перестал вращаться, пелена перед глазами исчезла - очертания окружающих предметов приобрели четкость.

Отметил с легким удивлением: за окном светит яркое солнце,  стоящие на подоконнике цветы в глиняных кашпо поникли и находятся на грани между жизнью и смертью.

Интересно, сколько же дней он их не поливал? Мысль об этом ему не понравилась. Мозг по какой-то причине отказывался отвечать на простой вопрос о времени. Он скосил глаза в сторону гостьи: сидящая рядом девушка с тревогой разглядывала его.

Он протянул исхудавшую руку за чашкой с кофе. Сделал глоток, затем другой, с такой жадностью, что поперхнулся и закашлялся. Анна Лиза похлопала его по спине, принужденно засмеялась:

-И давно ты так валяешься? – спросила грубовато, маскируя стеснительность и тревогу за здоровье друга. Но за маской ребяческой неловкости отчетливо виднелось напряженное беспокойство.

Ингвар уловил его. Пожал плечами: вопрос, в самом деле, оказался для него неразрешимым – он потерял счет времени и не хотел думать об этом.
Он с аппетитом поедал все, что стояло на столике. С наслаждением выпил кофе, девушка налила в чашку горячего молока, он и его стал пить, откусывая от рогалика с маслом мелкие кусочки. Принесенная еда оказалась необыкновенной, волшебно вкусной!

-Не знаю, - он упорно не желал вспоминать о времени. Однако его неугомонная подруга и не думала сдаваться и позволить ему зависать в прострации, как муха в вареньи.

- Ты где пропадал? Не пришел, не позвонил - внезапно исчез на следующий день после нашей поездки в Милан…

И тогда он вспомнил. Сразу все странные события последних дней: горькую влюбленность в  Терезу, ожидания дивы с цветами у театрального подъезда, тяжелую сцену расставания с нею, особенно последние оскорбительные слова – ожили и заполнили до краев его воспаленный мозг.

Аппетит больного моментально пропал. Ослабевшей рукой  он неловко отставил чашку с молоком в сторону, откинулся на подушку, вытянулся в постели, и закрыл глаза. Душевная боль и обида задавили сознание, лицо исказилось.
-Хочу назад к Амалии,- произнес тихо с прорвавшейся наружу мукой.
-Куда ты хочешь? – с беспокойством затормошила его Анна Лиза, не расслышав произнесенное шепотом имя. – Домой?

Согласно кивнул:
-Да-да, домой, к ней!

Девушка встала, порылась в своей сумочке, затем сунула ему в рот таблетку и поднесла к губам стакан с водой.
-Выпей аспирин, легче будет! Наверное, температура опять подскочила.

 Проверяя свою догадку, положила нежную ладонь ему на лоб. Он был горячий, но без чрезмерного жара.

Успокоившись, снова принялась расспрашивать заболевшего. Чтобы не мучить напрасно милую добрую девушку, Ингвар решился одним признанием прекратить невыносимые расспросы. Лгать не хотелось.

-Я ездил в Милан, чтобы встретиться с певицей, которая исполняла роль Манон. Я прождал ее несколько дней у театра, пока не увиделся снова, говорил с нею и получил  смертельный удар прямо сюда, – он указал на грудь, не заботясь о том впечатлении, какое произведут на Анну Лизу его слова и поведение.

Ингвар произнес  свою краткую исповедь горячо и торопливо, не поднимая глаз на Анну Лизу, и не заметил, как изменилось выражение ее лица.
-Я признался, что, с тех пор как услышал ее голос,  не могу не видеть ее. Я не могу жить без нее! – голос юноши тоскливо поднялся и тут же прервался.
Он прикрыл глаза рукой, стыдясь глупого детского обожания, своего экстатического состояния, не достойного мужчины.

Девушка молчала. Ингвар испытал ощущение острой вины. Лежал молча, не смея взглянуть на ту, которая только что с материнской нежностью и заботой ухаживала за ним. Ему показалось, Анна Лиза с обидой переживает произнесенные им слова, возможно, даже тихо плачет.

В самом деле, это очень больно, когда тебе в лицо признаются, что любят другого человека! Молчание тянулось слишком долго - тогда он открыл глаза. И встретился с нею взглядом.

Она не сводила с него широко раскрытых, застывших глаз.
Сначала Ингвар не понял их выражения и встревожился, увидев реакцию девушки. Она с шумом вскочила со своего места, отбросив в сторону стул ногой, и, подбежав к окну, высунулась наружу так низко, что ему  показалось, будто хочет броситься вниз. Плечи ее крупно вздрагивали. C тревогой вскрикнул:
-Анна Лиза! Не смей!

Девушка повернула к нему лицо -  он изумился еще больше. Ее лицо кривилось и сияло, но ни  горя,  ни обиды - ничего подобного не было. Напротив, девушка безудержно, как-то истерически смеялась - зажимая рот. Наверное, чтобы не расхохотаться во весь голос. Глаза ее наполнились слезами, и они медленно катились по щекам, оставляя блестящие следы в милых детских ложбинках.

Он попытался приподняться, подойти к ней: видеть эту чудесную девушку плачущей  было невыносимо!
 
Анна Лиза опередила его: вприпрыжку подбежала к постели, затем крепко обняла, слегка прижавшись к лицу, воскликнула:
-Ты такой глупый! Мне и больно и приятно! Не знаю, чего больше!

В ее звонком голоске не оказалось ни намека на чувство обиды или ревности – ничего похожего, наоборот, в нем сквозила какая-то радость, смешанная с гордостью,  веселое одобрение и взрослая насмешка.

Он ничего не понял – даже отодвинулся, чтобы лучше рассмотреть ее лицо: не хватало еще, чтобы психика девушки повредилась от его дурацкого признания.

Она весело смеялась, закатывалась в смехе, наклоняясь к коленям и пристукивая от избытка восторженных чувств каблуками.
-Ты мазохистка?

Ингвар даже чуть обиделся: кажется, влюбленные девушки так себя не ведут – не радуются, что их разлюбили.
– Больно – я понимаю…Прости! Но приятно-то чего? – буркнул, скосив глаза, чтобы не видеть ее лица.
 -Анна Лиза! Ты не поняла! Я люблю эту женщину! – воскликнул он.

Она снова безудержно расхохоталась, подскочив, поцеловала нежно в обе щеки, затем, как маленький зверек, у которого прилив нежности тут же сменяется приливом агрессии, крепко тряхнула, ухватив за отросшие волосы. Он взвыл от боли и потер голову.

Анна Лиза снисходительно погладила его по  небритой щеке, радостно воскликнула:
-Ну, ты и дерево! С ума с тобой сойдешь! 
-Дерево? – голос его потерянно снизился. – Что это значит?
-Дерево – значит  дурак! – так же весело ответствовала она, продолжая веселиться.
– Я же тебе сказала! - Сидя на высоком стуле, в восторге подняла ноги высоко вверх, раскачиваясь. Он  продолжал непонимающе смотреть на нее.
-Это моя мама! – звенящим голосом  произнесла Анна Лиза. – Певица Тереза Маринеску, в которую ты влюбился, как глупый, восторженный баран, моя мама! Понял, наконец?

Голос девушки, резонируя в полупустой, просторной комнате, будто удар колокола, оглушил его и растекся затем в мозгу тягучим звуком контрабасной струны. Ингвар, неожиданно для обоих, вновь потерял сознание.

Юноша очнулся. Он лежал, заложив руки за голову на траве у знакомой белой ограды загона для лошадей. Рядом спокойно сидела, поджав ноги и расстелив вокруг пышную светлую юбочку Амалия.

Он так обрадовался, увидев ее вновь! Ведь не более получаса назад он неудержимо, как к спасению, рвался назад в ее мир.
Ласково поздоровался:
-Привет!

Повернул голову в сторону загона, ожидая увидеть внутри прекрасную, как пламя,  лошадь, но никакого коня там не оказалось. Зато на верхнем брусе изгороди вытянулся темно-шоколадный кот с черными лапами и хвостом; выгнув спину, тот широко зевнул и посмотрел на гостя голубыми пронзительными глазами.

Ингвар поинтересовался:
-А где же Буцефал?

Женщина недовольно повела плечом:
-Его зовут Голиаф.
Он хотел еще о чем-то спросить, но Амалия прервала его со строгим выражением лица:
-Здесь нельзя много спрашивать!

Помолчав некоторое время, добавила мягко, словно извиняясь за резкое замечание:
-Наверное, пути наших судеб пролегают где-то рядом и пересекаются, раз ты снова попал сюда.

Он встрепенулся, хотел приподняться и сесть, но женщина, положив руки ему на плечи, удержала на месте. Вопросы рвались с его губ, но она предупредила их, будто все знала заранее.

-Все, о чем хочешь спросить, неважно. Лучше я спрошу - у тебя мало времени:
-Ты друг моей Терезы?
-Я не знаком с вашей дочерью, - ответил Ингвар. – Видел ее издали, когда вы были в прошлый раз вместе.

-Странно, - искренне удивилась женщина. – Почему же тогда ты вернулся? Здесь случайных гостей не бывает.
Он хотел поинтересоваться: «где здесь?», но Амалия отрицательно качнула головой, и он промолчал.

Женщина, подняв подбородок, повела вокруг чуть прищуренными глазами: оглядела дом на пригорке, оливковую рощу слева у дороги, бросила взгляд на морской залив, простиравшийся за высоким обрывом до самого горизонта.
Вздохнула в ответ своим мыслям, попросила:
-Расскажи мне все, что с тобой произошло за последнее время, но не спрашивай ни о чем.

Ингвар растерялся. Просьба не удивила, но событий оказалось так много, что он не знал, с чего начать.
-А ты вспомни самое важное, - подсказала Амалия.

И тогда он, не скрывая чувств и не таясь, выпалил:
-Я полюбил женщину, неожиданно для себя и самым сумасшедшим образом! Она выдающаяся оперная певица. Ее голос и она сама –совершенны! Будто из другого мира! Во мне все дрожит, когда я слышу ее!

-Наверное, это большое счастье – слушать оперу?! – задумчиво проговорила Амалия. – Мне так и не довелось побывать в оперном театре. Ни разу не слышала настоящего оперного певца, разве только любительское исполнение да по телевизору иногда… так, отрывки какие-то.

-Да, это огромное счастье! – воскликнул он восторженно. – По-моему, опера - самая прекрасная вещь на свете!

Он устыдился своей неуместной чувствительности и, снизив тон, признался:
-Случилось странное совпадение. В Риме я познакомился с девушкой, чудесней которой и быть не может, ее зовут Анна Лиза. Я влюбился в нее, как герой Грегори Пека в принцессу Анну!

Амалия заулыбалась, кивая:
-Да, помню эту картину. Красивая и печальная история…
-Представьте себе, невероятное совпадение: та певица оказалась матерью моей девушки. Удивительно, не правда ли?

Женщина засмеялась и провела ладонью по его отросшим волосам:
-Так ты влюбился в обеих сразу, и в мать и в дочь?

Ингвар сник и кивнул головой.
-Не знаю теперь, как жить дальше? Анна Лиза, – он улыбнулся, говоря о ней, -  радостный, светлый, очень добрый человек, она как солнечный зайчик – всем дарит свое тепло! А оперная дива – божественное чудо! Я не могу жить, не видя и не слыша ее!

-А ты спросил певицу, нужна ли ей твоя любовь? Да и ты сам нужен ли? Видишь ли, великое искусство и гениальность – это такие силы, которые принадлежат всем людям сразу и никому в отдельности.
-Да, понимаю. Я ее фанат, и только. Это болезнь!
Несколько секунд женщина сочувственно вглядывалась в его лицо. Наконец, взяв за руку, произнесла:

-Ты должен собраться с силами и постараться забыть ту женщину. Она намного старше тебя - оставь ее! Это нехорошо, неправильно. Твоя жизнь - рядом с девушкой Анной!
-Да, наверное, я так и поступлю! – с облегчением вздохнул Ингвар. С удивлением почувствовал успокоение, и тяжесть, придавившая его гордость и самолюбие, ушла из сердца.  Он облегченно улыбнулся.- Спасибо вам!
-Ничего, ничего! – ответила женщина. – Будь счастлив!

Она встала со своего места и протянула ему руку, помогая подняться:
-Прощайте, Амалия!

Он хотел наклониться и поцеловать ее руку, но она задержала его ладонь в своей и быстро спросила, чуть сдвинув брови. Он заметил, как тоненькая морщинка тотчас пролегла между ними.
-Скажи мне, как зовут оперную певицу?
-Это румынская певица, ее зовут Тереза Маринеску.

Он явственно ощутил, как женщина судорожно сжала его ладонь  обеими руками. Крепость ее рукопожатия отдалась легкой болью в побелевших пальцах.
-Тереза, Тереза! – прошелестел бессильно голос. - Ты принес самую благую весть, мальчик, которая только может быть в этом мире! От всего сердца благодарю тебя!

Обретший звучность, голос ее, словно эхо, заполнил все пространство вокруг, которое вдруг сузилось до неосязаемой замкнутой сферы, и глухо отдалось в мозгу.
- Тереза – моя дочь! Анна Лиза – ее ребенок и Иону. Я всегда в это верила!

По щекам матери заструились слезы, она улыбалась, махая ему рукой:
-Прощай, милый! Да пребудет с тобою Господь!

Лицо Амалии, нежное, с просветленным выражением, постепенно затягивал густой молочный туман, женщина медленно отступала назад в пелену, лишь белая рука, махавшая ему вслед, смутно виднелась еще некоторое время.

Туман внезапно приобрел запах аммиака, Ингвар резко отшатнулся, стараясь увернуться от резкого запаха, и открыл глаза.

У изголовья постели сидел молодой мужчина в зеленом халате и периодически подносил к его носу клочок ваты, пропитанный нашатырным спиртом. Слабой рукой юноша попытался отвести  ладонь  врача от своего лица.

-Ой, ну ты и напугал нас! – услышал он взволнованный девичий голос. Растерянное лицо Анны Лизы, на котором еще виднелись следы слез и
пережитого страха, высунулось из-за плеча доктора.
– Ты был без сознания так долго! Я и скорую вызвала, доктор тебя уже и выслушал, и укол сделал - а ты все лежишь как мертвый! Больше так не делай, а то мне страшно!

Ингвар слабо улыбнулся в ответ на детские упреки.  С удивлением перевел глаза на свою голую грудь, расстегнутые пуговицы сорочки и резиновый жгут.  В локтевой впадине торчала игла от капельницы. В самом деле, врач даром времени не терял.
-Что со мной? – спросил он, обращаясь к девушке. Но врач-итальянец, видимо, понял вопрос и ответил сам:

- ; l’influenza, ragazzo! Грипп, парень!
Но больной задал неожиданный вопрос, не относящийся к медицине:
-Она  сказала: Иону... Кто это?

-Это мой папа, - с удивлением отозвалась Анна Лиза. – Мы опоздали к началу спектакля, а то бы я вас познакомила…А откуда ты знаешь его имя?- спохватилась девушка. – И она, это кто?

- Твоя бабушка, - слабым голосом произнес Ингвар, глядя на Анну Лизу лихорадочно блестевшими глазами.
-Он бредит? – Анна Лиза испуганно повернулась к доктору.

Тот аккуратно вынул иглу из вены, согнул в локте руку больного и, складывая в небольшой саквояжик медицинские принадлежности, успокоенно проговорил:
-Ничего, все обойдется. Твой знакомый – сильный парень. Однако организм его в последнее время был ослаблен, вероятно, испытал какой-то эмоциональный стресс. Пусть больше пьет, ест и не встает хотя бы несколько дней. Проследи, чтобы он оставался в постели! У него есть родственники?

-Нет, он из Бразилии, - растерянно проговорила девушка.

Врач присвистнул, затем, щелкнув крышкой тонометра, бросил уже на ходу к двери.
-Ну, ничего не поделаешь. Тогда придется тебе самой за ним присмотреть. Одного его оставлять нельзя.