Ночь сна, часть 3, конец

  Теперь оставалось добраться до дома тридцать два по улице Маркс-Лей, ведь пятидесятую дорогу она уже миновала, перейдя в жилую часть Оака. На удивление, пока она шла от улицы к улице, никто больше ей не встречался. Ко всему прочему на дорогах отсутствовали препятствия, словно предлагая Пенни неблагоразумно пройтись по городу часок-другой. Но задерживаться в родном городе она не собиралась, даже если бы на улицах гуляли люди и везде царила атмосфера счастья. Так как она знала, что все эти люди мертвы; что город заброшен; что смердящая вонь совсем не растворилась. Она бы знала. И если выбирать между пустотным и заполненным городом, то Пенни больше приходился по нраву тот Литл Оак, который она видела сейчас.

  Лишь через две с половиной недели они смогли въехать в город и забрать с собой вещи из дома. Две с половиной недели проходило полицейское расследование, практически ничего не выявившее, а наравне с ним на улицах проводили зачистку. Как-никак повсюду валялись трупы и почти что все улицы стали картиной фильма ужасов. Окровавленные, будто после военных действий. Население в четыре тысячи человек, плюс отдыхающие летом, канули в небытие. Единственные люди способные пролить свет на эти тайны, по разным причинам не были дееспособны. Затем уже, когда везунчики вроде их семьи возвратились обратно, то никто из них не захотел претендовать на потребность продолжить жить в Оаке. Благо правительство дало им всем раздольный выбор нового жилья, а на это ушло не так уж много средств из казны страны. Все же к везунчикам относилось только четыре семьи, включая их, а также с десяток людей по каким-то делам покинувшим город. Остальное же большинство встретило конец на тихих улочках и в домах родного, ранее непреступного городка.

  Домик с белым, закрытым крыльцом на востоке, двумя этажами и с салатовыми рамами окон, которые ее отец специально перекрасил из черного (а прошлые жильцы не отличались жизнелюбием). Практически как и у всех домов в городе, основа у этого дома была складчатой, цвета неба. Однако и этот цвет появился уже после того, как они сюда въехали. Незадолго до того, как она появилась на свет. Им хотелось покоя и немного счастья, а Литл Оак подходил идеально. Сначала отцу даже в голову не пришло проверить какая истинная история стоит за невзрачным домом тридцать два по Маркс-Лей. Потом же, после его приобретения, родителям довелось узнать правду от соседей.

  Бывший шериф Торренс Гузман спятил и убил жену, затем и десятилетнего сына Эвана, который неблагополучно спрятался в кабинете отца. Самому шерифу видимо не хватило воли покончить с собой. И его схватили его же люди, которые когда-то поклялись служить ему верой и правдой. И вот какая получилась ирония жизни.

  Переживать из-за открывшейся правды никто не стал. Отцу мало понравилось, что они оказывается переехали в «дом с приведениями», но едва ли кто-то стал бы его слушать, пожалуйся он на того торговца недвижимостью. Денег же на новый дом у них не было, а этот они маловероятно смогли бы продать за такую же сумму, за которую купили. При всем при том матери и ей, после трехлетия, нравилось в Оаке, поэтому понравилось и отцу, отчего он хотя бы для видимости забыл о темной правде нового жилища. Глядя на дом, который воплотился в реальности их домом, а не сумасшедшего шерифа, у Пенни мелькнула мысль: нету ли там внутри сейчас настоящих призраков? На ее мысленный вопрос ответила сама по себе открывшаяся дверь. Вместо того, чтобы поостеречься, ее рука с тридцать вторым напротив поднялась руку, а ноги сделали шесть шагов к порогу входной двери.

  Страх закрался к ней лишь тогда, когда она посмотрела во мрак, что царил внутри. Немного фальшивого света, появившегося на улицах благодаря ее сильной концентрации еще в кабинке воздушной вагонетки, попадало через окна, ну и открытую дверь. Но свет странным образом преломлялся. Дальше первой линии паркета у порога он не заходил. Также теперь этот дом во второй раз поменял владельцев. Отныне ими стали безысходность, безумие и безраздельный кошмар чего-то пышущего древностью, а еще небывалой мощностью. Такого в реализованных снах Пенни встречать не доводилось. По-видимому, это был новый пришелец. Кто-то похожий на тех тварей с когтистыми конечностями? Нет, так ей не казалось. Находясь близко от чудищ она почти ничего не чувствовала, разве что отвращение. Тут же целый набор цветовой палитры всего и сразу. Как разумной девушке, не любящей рисковать, ей следовало бы убраться отсюда подальше, но только правая нога уже переступала через порог.

  Внутри у нее появилось нечто, что можно было назвать сумрачным зрением. Несмотря на царствующий мрак, Пенни все отлично видела, даже те рисунки в рамках, которые висели над лестницей в прихожей. Только вот, раньше здесь никаких рисунков не висело! Их появление у нее в более значительной степени начало ассоциироваться с новыми владельцами дома – призраками. На мгновение она подумала, что сейчас еще и дверь закроется, отрезав напрочь путь на волю. Однако этого не происходило. Пенни кивнула себе и прошла рассмотреть рисунки поближе.

  На них изображалось разное. Странные люди с красными рубцами на всем теле; бегущая от чего-то темно-серебристого женщина; маяк в тумане; она сама с удивленно-перепуганным лицом; множество букв «I»; прозрачный человек... А под конец просто черный рисунок. И Пенни заметила, что все они нарисованы и причем не кистями, а карандашами, – вполне умелой рукой, но ребенка, про что говорило использование ярких цветов и передача сцен только так, как может нарисовать лишь ребенок. По крайней мере, в детстве она рисовала в похожем стиле. И если уж на то пошло, то она могла со всей серьезностью сказать, что не она художник. Ведь раньше этих рисунков Пенни никогда не видела. Но почему на том изображении она, да и что все это значит, – спрашивала она себя, пока не зажегся свет справа от нее. Это заставило мысленный поток замолкнуть.

  Сначала, двигаясь на свет по инстинктивному желанию проявить любопытство, Пенни все никак не могла понять где она находится. Глаза метались в разные стороны, силясь увязать красный цвет, орошающий обои на стенах в крапинку, с красным полом, где красный был в большинстве, в отличие от бежевого – цвета паркета во всем доме. Достигнув границы света и тьмы, на которой у нее еще не получалось заглянуть в комнату, Пенни все ярко осознала. Увлеченная детскими картинками, вставленными в рамы, она добралась, сама и не заметив того, до второго этажа. Как ей было известно на втором этаже, во время массового безумия в Оаке, убили несколько человек. Копы кровь в домах не оттирали. Уж она не знала зачем, но перед окончательным переездом отсюда за это решил взяться отец. До последней капельки он вывел красную жидкость со второго этажа. И вот эта кровь (уже давно засохшая) снова здесь, словно бросая броский вызов стараниям ее бедного отца. Пенни сильно разозлила данная мысль и вызвала другую: тот, кто снова пролил кровь находится в комнате со светом. Позабыв о том, что могут быть последствия, она проскочила в комнату, подняв револьвер вверх, готовая незамедлительно открыть огонь.

  Но комната оказалась пуста и Пенни пришлось приложить все усилия, дабы не продырявить стену слева от черного окна (буквально черного от рамы до стекла). И ей потребовалась еще минута на приведение мыслей в порядок. В общем-то, ведь она впервые поступала с импульсивной подачи. Обычно холодное, рассудительное мышление находилось у нее в большем почете. А минуту назад же в нее словно вселилась вся безумная атмосфера не только этого конкретного дома, но и всего Оака в целом. Впредь ей точно лучше держаться как можно дальше от дома тридцать два по улице Маркс-Лей! А еще лучше подальше от Оака. И когда Пенни собралась прислушаться к этим дельным советам (ее все еще тут ничто не держало), то вдруг глаза случайно наткнулись на темно-коричневое пианино у правой стены.

  Пианино относилось к началу двадцать первого века. Отец решил, что неплохо бы, если их дочка станет пианисткой. У него вышло купить инструмент задешево у одного дачника с Оак Лейка, который признался, что сам он уже давно не прикасался к черно-белым клавишам, хотя все еще помнил многие мелодии, но его время проходило, вот тот и решил расстаться с пианино. Восторженный с удачным приобретением, отец поставил инструмент при помощи соседей наверху, в ранее пустующей комнате (а еще ранее там был кабинет шерифа Гузмана). Затем он купил ей ноты и книжки по обучению игре на пианино. Хотя у нее получилось научиться играть, однако пианисткой из грез отца Пенни так и не стала. Как оказалось ее сердце больше лежало к цифрам и всему, что с ними связано. Вместо музыки ее заинтересовала математика. И тут уж ничего не поделаешь. Жизнь есть жизнь.

  Она закинула руку с револьвером назад и положила его в кобуру, на всякий не застегивая ремешок. Увидев пианино, – то самое пианино из своего детства, пусть даже и его двойника, – Пенни захотелось сыграть. Что угодно. Из памяти она выбрала «Белого лебедя», знакомую всем начинающим пианистам композицию. Так как отсутствовал стул, то играть ей пришлось стоя. По памяти она зажала первые клавиши, а дальше руки сами запорхали слева направо, доказывая тот простой факт, что некоторые навыки – точно как езда на велосипеде. Воодушевленная чистой музыкой извлекаемой пальцами ее рук, Пенни разумеется тут же заметила сменившийся мотив. Мягкое звучание вдруг стало тяжелым, органным, хоть и играла она все еще на том же темно-коричневом пианино. И теперь «Белый лебедь» напоминал не чистую музыку для парных танцев, а больше похоронную. Руки Пенни немедленно одернулись от клавиш, будто бы там появились ядовитые змеи. Правда эффекта это никакого не дало. Клавиши продолжили играть сами по себе.

  Последние сомнения в том, что она здесь не одна, отпали не в момент, когда пианино заиграло само по себе, при этом не обладая функцией к автоматическому проигрыванию мелодий. О нет, это произошло по другой причине! Это произошло потому, что залитая светом комната в момент залилась мраком. Во мраке Пенни все еще слышала похоронную музыку – обратную сторону «Белого лебедя», но и не только. Был еще голос. Безумный, злобный голос того, кто представился Хозяином Мрака.
  – Тебе не уйти Пенни! Ты моя! Моя собственная. Моя-моя. Ха-ха! Войди в меня, во мрак, останься во мраке, во мне, мы с тобой познакомимся и будем танц-цевать под эту музыку! Танц-цевать! Танц-цевать! Танц-цевать!..

  Паника захлестнула Пенни. Ее сознание готово было ко всему, но не к этому. Только не к этому! Безумный голос некоего Хозяина Мрака не умещался в ее голове, да она почти за ним и не успевала. И еще эта музыка, которую она возненавидела отныне и навсегда. Жуткие мотивы коей действительно заставляли ее начинать двигаться и «Танц-цевать!». Тут уж она не выдержала.

  Достав тридцать второй из кобуры, Пенни поднесла его к самому уху и нажала на спусковой крючок, взведя курок и направив дуло в потолок (при том условии, что потолок вообще все еще был). Выстрел немедленно оглушил ее. Хорошо! Пусть она потом будет совсем глухой, лишь бы перестать слышать дьявольскую музыку и голос, этот безумный голос! Однако рассчитывать на то, что с ней глухота останется надолго, не приходилось. Пора сделать то, чего она боялась больше всего. А так как появилось кое-что пострашнее, то ей не составило труда отодвинуть тот страх на задний план.

  Веки закрылись. Она глубоко вдохнула и выдохнула; вдохнула и выдохнула; и по новой, и снова, снова. Она делала это до тех пор, пока полностью не расслабилась, отодвинув Хозяина Мрака в сторонку. Полная концентрация была достигнута. Щупальца паники обожглись об холод ее спокойного сознания. Теперь Пенни представила себе зачинающееся утро и как она по «воздушному пути» едет обратно к обжитому ею зданию отдыха. Пенни видит себя внутри кабинки, сидящей с закрытыми глазами. Она цела, она в безопасности и она далеко от западни этого «Короля Чудовищ» (Пенни не сомневалась, что Хозяин Мрака имел отношение к монстрам). Далеко и в безопасности, потому что безумный Хозяин Мрака боится солнечного света, – должен бояться! И...

  Она шумно выдохнула, сбив размеренный ритм спокойного дыхания. Глаза Пенни распахнули веки и увидели то, что нарисовала ее фантазия. Да, она ехала домой, навстречу славному рассвету. Хозяин Мрака остался ни с чем. И уж кем бы тот ни был, но он явно походил на того самого страшного монстра, которым родители пугали ее в детстве. Второй встречи с ним Пенни наверняка не пожелала бы. Ей сполна хватило первой. Ну а теперь главное, что воздушная вагонетка благополучно везла ее домой и скоро она сможет приступить к обыденному в этих холодных горах, заброшенного лыжного курорта, дню.

  Но не тут-то было. Причалив к зоне высадки-посадки Пенни тут же пошла ко входу. Будучи без теплой одежды (ее она визуализировать позабыла), ей захотелось поскорее попасть в мало-мальски теплое помещение здания отдыха. Только это желание растаяло, словно лед на солнце, лишь она подошла ко входу.

  Будто это самое нормальное что может произойти в этом заброшенном месте, к двери кто-то прибил гвоздем белоснежный конверт, наверняка из не самой дешевой бумаги. Шокированная тем, что ее все-таки рассекретили те, кто владеет курортом, Пенни столбом стояла и смотрела на белоснежный конверт. Видимо, придется искать новое место для отшельнической жизни. И все же, прежде посмотреть наверняка не помешало бы. Оторвав несильно забитый гвоздь, Пенни подхватила конверт, весьма тонкий, что говорило о коротком послании. И повернув конверт к себе обратной стороной она увидела надпись, которая заставила остолбенеть ее еще больше.

  Надпись «The Light», написанная ярко-желтым цветом сказала Пенни сразу о многом и ни о чем конкретно. Во всяком случае читать это она не собиралась. Выронив конверт из руки, Пенни открыла дверь.

  Через полчаса она вышла уже собранной. Взглянув на ярко-желтые буквы на конверте, она наступила на него и пошла прочь от здания отдыха. Больше это не ее дом. Пора пришла подыскать новый.