Фрау Ирмтруд фон Рихтгофен. Отрывок из романа

Фрау Ирмтруд Рихтгофен, до замужества - Ирмтруд Аманда Броньяр, принадлежала известной фамилии производителей швейцарского фарфора. Ее прапрадед Карл Броньяр основал первую в стране фарфоровую мануфактуру, и со временем производство белого европейского золота стало престижной и передовой отраслью.  Изысканные столовые сервизы, прекрасно выполненные статуэтки, панно и миниатюры, благодаря росписям талантливых художников из России, Италии, Голландии и Германии,  не раз бывали отмечены золотыми медалями на выставках в Париже и Лондоне.

Сын Карла, Альфред, расширил и модернизировал производство, запустил новые цеха, построил туннельную печь длиной в шестьдесят  метров, увеличил число рабочих, мастеров и художников. Численность работников на фабрике Броньяров выросла до восьмисот человек. Золотые медали на выставках в Париже позволили им открыть собственное агентство в Лондоне.

 Владельцы хотели, чтобы изящные  столовые, чайные, кофейные сервизы , разнообразные  художественные скульптурные группки, вазы и статуэтки принесли в дома соотечественников красоту и уют, украсили их семейный быт, придав интимным застольям или  торжественным приемам    элегантность и особый европейский шик. Броньяры стремились подарить радость людям разных сословий и прилагали все силы и средства, чтобы обеды и ужины граждан превратились в радостные, праздничные события, а  фарфор стал доступен  покупателю с любым размером кошелька. 

Так, изначально  рассчитанные на массового потребителя,  изделия из фарфора швейцарской фирмы Броньяр  стали известны за пределами страны.

К сожалению, после второй мировой войны случился затяжной экономический кризис, и Карлу Альфреду Броньяру, отцу двух дочерей, старшей Имртруд и младшей   Ноэми, пришлось постепенно сокращать  производство и уменьшать численность рабочих.

Когда Герхард фон Рихтгофен женился на Ирмтруд Аманде  фабрика практически перестала приносить доход, а число рабочих сократилось до тридцати.Карл Альфред горячо надеялся, что   зять станет ему верным помощником и единомышленником и семья  сумеет не только сохранить фирму, но и вернуть производству прежний размах.

Однако новый член семьи  к занятиям тестя остался совершенно равнодушен. Он был выходцем из старинного рода военной аристократии  и презирал фабрикантов, относя тех к сословию ремесленников, производство же тончайшего фарфора называл лепкой горшков.

Поначалу Карлу Броньяру  молодой лейтенант понравился и показался подходящей партией для его милой Труди. Отец считал, что  красивый, мужественный офицер,став мужем любимой дочери, сделает ее счастливой женой и матерью и с нетерпением ожидал появления внуков. Но, как это часто  бывает в жизни, ожидания и надежды отцов не всегда сбываются.  К счастью,  честный отец не подозревал, что  надменный зять  не уважал  его занятий, иначе  такое отношение Рихтгофена  разбило бы ему сердцу. Свекор умер в неведении относительно некоторых взглядов  мужа Труди. Зять, естественно, в дела обедневшей фирмы   вникать не пожелал.

 Молодого офицера более всего занимали вопросы оборонного характера. Несмотря на то, что любимая страна соблюдала нейтралитет и не воевала с внешним врагом уже более двухсот лет, она содержала армию, которая равнялась  по численности солдат и офицеров вооруженным силам Австрии, Бельгии, Норвегии, Финляндии и Швеции, вместе взятым.

Молодой человек посвятил всего себя военной службе и преуспел на этом поприще, истово служа обороне  своей страны.  Все годы брака, практически не отлучаясь домой, офицер Рихтгофен провел на учебных базах, в аэропортах и секретных бункерах.  Он принимал деятельное участие  в воспитании будущих защитников страны, мужчин и женщин  в возрасте от 20 до 34 лет,  проходивших службу на добровольной основе. Это был героический, самоотверженный акт - посвятить всего себя служению родине. Такое рвение офицера известной фамилии  не могло быть  не отмечено начальством военного ведомства - Герхард множество раз бывал награжден орденами и медалями и не единожды повышен в звании.

Herr Герхард дослужился до звания полковника Генерального штаба, заработал известность и даже славу в ходе неких тайных военных операций, маневров и учений и мог бы даже стать генералом, если бы не скоротечная болезнь, досрочно прервавшая биение его горячего благородного сердца патриота.

Полковник умер в возрасте 43 лет, оставив свою вдову без родившихся  детей.

Такое пренебрежение со стороны законного супруга к делам родительского предприятия вторую половину поначалу обескураживало, а производство потомков рода фон Рихтгофенов даже ставило под сомнение. Однако уже к концу второго года брака романтически настроенная супруга поняла, что Герхард, к сожалению, солдафон и узколобый служака и ее никогда не любил. Молодая супруга  часто плакала ночами и писала любимому мужу на надушенной бумаге нежные письма и записочки, запечатанные восковыми амурчиками или двойными сердечками.

Но к третьему году  замужества растерявшая наивность Труди сообразила: сексуальные интересы Герхарда не совсем обычны. Его более возбуждают  молодые мужчины в военном мундире, а не надушенные и украшенные кружевами и шелками молодые женщины. Когда муж, бывая дома в праздники или в выходные дни, видел на ней изысканные платья или тончайшие пеньюары, он даже слегка терялся и томно бормотал что-нибудь в таком роде:
-Ах,  я так сегодня устал! Эта служба отнимает все силы!

Законный супруг целовал молодую жену в голое плечо и мгновенно засыпал. Таким образом ночами в их спальне обычно раздавались звуки громкого мужского храпа, а не поцелуев и волнительного шепота.

Иногда фрау Труди как супруга высокопоставленного офицера  получала официальные  приглашения на торжественные  парадные смотры, военные праздники и государственные торжества. Именно там  обнаружились маленькие странности в поведении мужа. Женщина замечала расширяющиеся ноздри породистого носа Герхарда, когда тот провожал взглядом какого-нибудь стройного и миловидного курсанта, затянутого в мундир и похожего более на кеглю для боулинга, чем на человека, или на молодого штабного офицера с блестящей выправкой и лакированной прической.

По ее наблюдениям, женщины в униформе мужа тоже интересовали, однако в меньшей степени: оказалось, вид некоторых слишком выступающих частей женского тела, которые, естественно, нарушали идеальную  выправку, вызывал у того досаду, а то и раздражение. Выпячивающиеся женские формы   полковнику казались отвратительными, поскольку портили  четкие линии мундира. Наблюдение такого несоответствия сопровождалось у него явно досадливыми гримасами или брезгливым подергиванием губ. 

Так маленькой энергичной фрау Ирмтруд пришлось оставить мысли о супружеской любви  и о детях. Замену семейному счастью  молодая женщина нашла в занятии семейным бизнесом, в изучении новейших технологий производства фарфора, в экономических вопросах сбыта и конкуренции рынка. Достаточно быстро она установила партнерские отношения с итальянской художественной фирмой  «Каподимонте», пригласила на семейную фабрику новых дизайнеров и художников. Выпускаемые  новые партии товара позволили в течение нескольких лет значительно увеличить число продаж на экспорт, а еще через некоторое время  вдвое расширить производство по сравнению с довоенным и полностью обновить ассортимент изделий. Производства фарфора упрямая дочь Карла Альфреда подняла на недосягаемую высоту и вытеснила многих конкурентов с отечественного рынка.

Ирмтруд никому и никогда не жаловалась на Герхарда, и его тайна умерла вместе с ним. Европейский мир стремительно  менялся, людские взгляды, вкусы, мода все более походили на американские, сексуальные предпочтения мужчин и женщин тоже становились менее однозначными. Однако во время  исповеди истинной католичке Ирмтруд Рихтгофен было нелегко признаться даже падре, что ее муж – гей.

Через несколько лет Ирмтруд выкупила третий этаж в здании фирмы «Глобус» на рю Дюпон и открыла там огромный зал по продаже изделий собственной фабрики, а на шестом этаже при поддержке местных политиков и известных художников организовала музей швейцарского фарфора, где стали выставлять свои произведения мастера, дизайнеры, художники-керамисты со всего мира.

С годами мадам Ирмтруд превратилась в богатую даму, мецената, любительницу искусств, ценившую таланты и покровительствующую  художникам, артистам и вообще молодежи,  нуждавшейся в поддержке.

К этой владелице знаменитой фабрики Иону и приехал в Лозанну ранним утром.
Компактный старинный город на берегу Женевского озера, расположенный на трех холмах, сразу пришелся ему по душе своим необыкновенно уютным видом - средневековые замки, готическая архитектура соборов, холм Сите.
Иону  вспомнил замок Бран в родных краях, и мысли его тотчас же  перенеслись к Терезе…

В таком несколько грустно-элегическом настроении он отправился пешком в город от железнодорожного вокзала по узким средневековым улочкам, спокойным и тихим.

Лозанна – обычный, средний по величине, провинциальный европейский город с населением не более двухсот тысяч обитателей. Традиционный уклад жизни здесь сохранялся столетиями; он удерживался в барочных церквушках и колокольнях, оберегаемых горгульями, оставался в четких линиях старинного собора, который, словно тиара, венчал верхнюю часть города. Даже линия метро привнесла в пейзаж города лишь элементы современного удобства и комфорта. Респектабельный покой царил в аркадах крытых галерей, на круглых площадях с фонтанчиками, в небольших особняках в имперском стиле, глядел на путешественников из многочисленных окон  уютных трех-четырехэтажных домиков с красными черепичными крышами и зелеными жалюзи, подавал знаки флюгерами на острых башенках особняков и шпилях административных зданий, распространял запах ярких цветов на окнах, в выставленных на ступенях лестниц вазонах и кашпо. Тем не менее, миленькие балконы с маркизами, портики с колоннами, газоны с отдыхающими на яркой траве людьми вперемешку с лежащими же статуями, палисадники с обилием цветов, несмотря на элементы классики, свидетельствовали все-таки не о романском, а о германском, сдержанном, типе культуры, а суровая готика соборов -  о протестантской религии.
Конечно, старый камень серых мостовых, лаконичная архитектура прошлых веков, зеленые изгороди навевали мысли о провинции, но ведь это был город Олимпийского комитета и множества международных организаций!

Иону прошел мимо нескольких кафедральных соборов, пышных католических и лапидарных протестантских, обогнул с левой стороны готическую ратушу и вышел к открытому рынку, в котором, по причине буднего дня, было немного покупателей. Вероятно, в субботу и воскресенье здесь царили оживление и суета. С немецкой аккуратностью на прилавках и на крытых полотняными скатерками столах хозяева и продавцы красиво разложили фермерские дары. Все они веселили глаз пестротой и яркостью цветов.  Изобилие продуктов: овощей, фруктов, множества сортов раков, омаров, королевских креветок и мидий, рыбы на любой притязательный вкус – адресовалось, однако, не более десятку посетителей.

В отличие от демократичных и веселых южных городов - Рима, Парижа, Мадрида, где каждый день с утра до вечера на рынке не протолкнуться от обилия народу, в Лозанне народ по будням трудился в офисах и на предприятиях, вместо того, чтобы толкаться на базаре.

После одной из церквей улочки пошли резко вниз. Вскоре появились старые домики с узкими фасадами и низкими дверцами, рассчитанными, наверное, на обитателей очень маленького роста. Все домики утопали в цветах, они покоряли  взор пышным цветением; отовсюду: с подоконников, со ступенек лестниц, даже с карнизов крыш - свешивались ампельные растения на веревочках. Между тесно построенными два-три века назад домиками расположились магазинчики, уютные беседки кофеен, между зданиями в переулках протянулись перголы, увитые цветущими лианами. Внутри переулочков для удобства их обитателей хозяева сделали симпатичные закутки, которые манили отдохнуть пожилых людей, а молодых - уединиться в зеленых гротах из цветущих кустов и декоративных растений в кадках. Там  стояли маленькие круглые столики с кружевными скатертями, за ними располагались посетители, как правило, одинокие пожилые люди, с возлежащими у их ног послушными собачками. 
Еще несколько кварталов подобной идиллии -  и молодой человек выбрался к старой части города, к холму Ситэ. Народу ощутимо прибавилось – все-таки здесь располагались мэрия и полиция, украшенные рядами флагов со швейцарскими крестами на красном фоне. Слева вверху протянулись склоны Швейцарского плато, внизу с  правой стороны блеснуло огромное зеркало воды, на котором вытянулись мачтовые леса белоснежных яхт, флагштоки разнокалиберных судов с государственными флагами.

Прогудел небольшой трамвайчик, направлявшийся к озеру. Иону отчетливо разобрал слова пожилого водителя, объявившего: «Медам и месье, следующая остановка - «Набережная Уши», и быстрым шагом последовал за этим старинным средством передвижения.

Лозаннцы оказались большими любителями водоплавающих птиц – их на озере развелось огромное количество. Одни группы туристов снимала фонтан на озере, другие - вперемешку с жителями города забавлялись кормлением чаек, уток, лебедей. Это занятие оказалось любимым ритуалом взрослых и детей, хотя жадные нахальные птицы так и норовили ущипнуть какого-нибудь беднягу-кормильца за руку, за ногу, а то и за другие выступающие части тела.

Он постоял немного на набережной, любуясь видами озера и окрестностей. Понаблюдал минуту, как молодые пары брали напрокат лодки и катера. За штурвалом одной из яхт расположился молодой парень, уверенно управлявший рулевым колесом, к нему прильнула  загорелая девушка в белоснежных брюках, с развевающимися русыми волосами. Он услышал ее смех и крепко позавидовал парню.
Дал себе слово: если приведет Господь встретиться с Терезой, обязательно пройдется с нею  на яхте под парусом.

Эта мысль привела Иону в оптимистическое расположение духа, и он, не обращая более внимания на красоты города, отправился по нужному адресу. Пересек мост Бессер, улицу Маршан,– и вот, наконец, цель путешествия - рю Дебург.
Он шел к незнакомой женщине, которая прислала ему щедрое вознаграждение, с выгодным, на его взгляд, предложением – номинально возглавить некое предприятие, функционирующее на благотворительной основе.

Две недели назад Иону купил заброшенное шале в маленькой альпийской деревушке Ле Планш под Лозанной.

На открытом участке в двадцать гектаров с прекрасной аллеей, огибающей жилую и хозяйственную часть имения, было всего три строения. Одно из них когда-то служило владельцам в качестве риги, но постепенно превратилось в ветхий, заброшенный сарай. Провалившаяся крыша была покрыта серой от времени и пролитых дождей дранкой. Другое - довольно просторное, видимо, бывшая конюшня или овчарня, практически пустовало.  Недалеко от него понуро  стояли, иногда что-то пощипывая, два одра.  Иону с жалостью бросил взгляд на дряхлого  ослика и  тощую кобылку. Третье же строение представляло собой старый жилой дом.

Иону познакомился с хозяевами шале, приветливыми пожилыми людьми, оказавшимися под стать своему обветшавшему хозяйству: мужем, высоким, худым мужчиной, лет шестидесяти, с сутулой спиной, видимо, от привычки много работать согнувшись, и  женой, маленькой, румяной старушкой с остатками  когда-то густых волос, собранных на макушке в тощий узел, облагороженный серым кружевным бантом.

В имение входило большое поле, годное под обработку агрикультур, однако, судя по заржавевшему маленькому трактору, довольно глубоко погрузившемуся в землю в середине хозяйственного двора, у владельцев уже не было ни сил, ни желания взращивать на этом поле сельхозпродукцию.

Из всей живности у стариков остались, кроме уже виденных им у риги доходяг, еще два разномастных фрайбергера: гнедой мерин с побелевшими от старости губами и   рыжая кобыла с выпирающими ребрами и на редкость жидкой гривой. В их печальную компанию входил еще один домосед-пенсионер - незамеченный им меланхоличный мул с провисшим до колен брюхом. Животные никак не использовались супругами и просто доживали свой век, бродя без привязи по обширному участку  в поисках сочной вкусной зелени и остатков кукурузных зерен. Периодически они застывали на поле, как изваяния в паноптикуме,  там, где застигала их внезапная дрема.

У хозяина крестьянского хозяйства имя оказалось немецким  - Конрадус, а фамилия французской – Гассикур. Такое сочетание романо-германских имен и фамилий не редкость в этом мирном и благоустроенном многонациональном уголке Швейцарского плоскогорья.

Видимо, уже придя в возраст, мужчина окончательно охладел к хлопотным занятиям - земледелию и животноводству и завел здесь небольшую кузницу. В ней он вместе с двумя помощниками выполнял несложные кузнечные работы, впрочем, приносящие довольно неплохой доход, судя по ассортименту и, хотя и тонкому, но постоянному ручейку заказчиков.

Кузнец Гассикур гнул подковы для лошадей, мастерил декоративные вывески для лавок и магазинчиков, украшал для хозяев садовые калитки и даже небольшие ворота витыми элементами с чугунными цветочками, сооружал решетки для каминов, вытягивал из железа щипцы и прочие полезные мелочи.

Конрадус ковал на заказ также простенькие элементы для садового ландшафта, спинки садовых скамеек и стульев для кафе, причудливые цветочницы и кашпо.
Разнообразие этих симпатичных аксессуаров, аккуратно сложенных и расставленных с врожденным чувством композиции вдоль стен кузницы, подтверждало: кузнец любил свое ремесло и дела на художественном поприще шли совсем неплохо.

Конечно, те двадцать гектаров земли, оставшиеся праздными и незасеянными, со временем стали для Конрадуса и его жены Мартины обузой. Наблюдая за собственниками шале, Иону никак не мог прийти к однозначному выводу: либо у Гассикуров детей не было вовсе, либо те окончательно оторвались от природы и от хозяйствования на маленькой ферме и, наплевав на фамильные обязанности и ценности, рванули в город, прельстившись достижениями урбанистической цивилизации. Видимо, в силу как раз этого конфликта поколений, супругам пришлось продавать свое хозяйство.

Иону такой расклад дел вполне устроил, и они с Гассикуром в течение недели быстро оформили все необходимую документацию. Правда, владелец шале поставил условие: Иону должен взять в аренду животных, то есть попечительствовать над  фрайбергерскими клячами, мулом и ослом. Себя Herr Конрадус тоже не  забыл, оговорил возможность остаться при кузнице, чтобы продолжать занятия ремеслом, честно выполнять заказы и, тем самым, зарабатывать им с мадам Мартиной  на пропитание.

Иону, не сопротивляясь, принял и это условие, и таким образом стал распоряжаться  достаточно обширным участком земли с живописными окрестностями, прогулочной аллеей и помещениями, одно из которых он планировал оборудовать под конюшню.
Щедрая покровительница молодых интеллектуалов жила в старом городе, вблизи собора Сен-Франсуа, на тенистой мощеной улице в особняке имперского стиля. Вдоль улицы расположились такие же старые дома с вывесками лавок‚ пара кустарных мастерских как дань прошлому‚ и уютные ресторанчики.

Мадам Ирмтруд фон Рихтгофен оказалась миниатюрной пожилой дамой с лицом, сохранившим остатки былой привлекательности. Ее темные волосы были уложены в высокую прическу волосок к волоску, на белом напудренном лице выделялись выразительные карие глаза.
Сидя в кресле, она подала гостю в виде приветствия тонкую засушенную лапку в черной кружевной перчатке, которую тот послушно поцеловал.
-А-а-а, в действительности вы так же красивы, как и умны, - с ходу начала она, не отвечая на почтительное приветствие своего гостя и отмахнувшись от попытки назваться.

Ее  пронзительные глазки насмешливо уставились на молодого человека.
-Признаюсь, я крайне удивлена вашим приездом. Хотите еще денег?- Ее тонкий нос сморщился от ехидной усмешки.

Поскольку Иону молчал, она продолжала все более безапелляционно, вопросы-выстрелы следовали один хлестче другого:
- Вы украинец? Украинцы очень предприимчивы и жадны.
Женщина даже не старалась казаться любезнее – без церемоний резала правду-матку прямо в глаза. Истинная леди!
-Нет, мадам, - дружелюбно улыбаясь на ее каверзные вопросы, наконец ответствовал Иону.

Его совершенно не смутила насмешливая и эпатажная манера пожилой дамы, не злое ерничанье пришлось по вкусу, а быстрая реакция очаровала, к тому же он любил острую беседу. Стараясь не потерять из виду ни единой мельчайшей детали забавной игры старой женщины, Иону слегка акцентированным светским тоном разуверил:
– Вынужден дважды разочаровать вас, мадам фон Рихтгофен: во-первых, я не украинец, и, во-вторых,  хочу не получить еще денег, но возвратить ваш щедрый дар.
И лучезарно улыбнулся.

-Вздор! – ее тонкая лапка неожиданно сильно ударила по полированной поверхности барочного столика.
– Как вы смеете отказываться от моих денег? Глупый мальчишка!

Сохраняя на лице самое почтительное выражение,  он еле сдерживал смех. Новая знакомая оказалась точь-в-точь копией блестящей тети Эмилии. Его позабавило, что обе женщины терпеть не могут чужих возражений и свою категоричность выражают столь одинаково нетерпеливо, поэтому фразы, которые только что бросила фрау Ирмтруд тоном, не терпящим возражений, прозвучали комически похоже. Даже выражение темных глаз у обеих было  совершенно одинаковым: гневно-горячим и таким же нарочитым. Новой знакомой явно нравилось испытывать случайных людей на силу характера

-Виноват, - начал он, по-прежнему широко улыбаясь, - я не отказываюсь от подарка.
Интонацией он выделил слово «подарок», отвлекая женщину от мысли о деньгах.
- Я хочу посоветоваться с вами, meine gneadige Frau, - он перешел с французского на немецкий, - как разумнее распорядиться той небольшой суммой, которую вы  передали мне в дар. Мне хотелось бы, чтобы вы приняли одно весьма выгодное предложение…

Он смолк и испытующе уставился на собеседницу. Ее очередная атака и театральный взрыв последовали незамедлительно.
-Что-то в вашей внешности, молодой человек, мне подсказывает: вы родом из Восточной Европы, а там все бедные, - ледяным тоном процедила женщина, презрительно щуря глаза. – Так какого дьявола вы называете мой, как уже раньше сказали, «щедрый дар» «маленькой суммой»?
-Я сказал: «небольшой суммой», - примирительно улыбнувшись, уточнил Иону.

Он находил все больше удовольствия в беседе с задиристой  старушкой.
- Замечательная бабулька! - с удовольствием заключил он.
Было видно, что хозяйка дома, скучавшая от надоевшего одиночества,  тоже развлекается и ее резкая манера речи на самом деле наигранна. Ей нравилось преподносить себя в качестве богатой, взбалмошной особы и приводить в замешательство наивных молодых людей.
-Вы очень проницательны, мадам! Я действительно выходец из Восточной Европы.
 
Он снова перешел на французский.
Она хмыкнула и язвительно поинтересовалась:
-Что вы перескакиваете с одного языка на другой? Хотите показать, что вы полиглот?

Иону, не сдерживаясь, громко и восторженно расхохотался.
В  блестящих ее глазках  зажегся огонек интереса.
-Невежливо так откровенно смеяться! -  буркнула, не удержавшись.

Смеясь, он откинул голову назад, как мальчишка, принимая условия игры. Ее боевые интонации были так  чудесны, так по-ребячьи запальчивы!
-В известной мере, можно меня назвать и полиглотом, - со спокойным доброжелательством произнес он и стал напротив кресла дамы, чтобы не упустить ни одного ее движения.

Она была образованна, проницательна и очень забавна, а он так соскучился по  интеллектуальным личностям!
Симпатия и восхищение, сиявшие в его глазах, уменьшили задор хозяйки дома. Она чуть насторожилась, испытующе осматривая с ног до головы своего нового знакомого.
-Ну, хватит развлекаться, господин эмигрант! Что такое вы хотели мне предложить?
-Я предлагаю вам, фрау Рихтгофен, открыть на ваши деньги школу верховой езды для детей и взрослых, больных церебральным параличом, - выпалил он, впрочем, со сдержанным достоинством.

Одной фразой он открыл ей весь замысел. Осталось ожидать, как быстро она воспримет предложение всерьез. 
-Хотите еще заработать на моих деньгах? С помощью несчастных калек? – ухватив суть предложения, она постаралась кольнуть гостя еще раз.
Иону сдвинул брови и произнес сурово:
-Я не заслужил такого предположения,  meine Dame.

Старая дама подняла брови, затем хмыкнула, помолчала и, наконец, расхохоталась.
-Ну, ну, не сердитесь! Мы же не в суде!
Потом оба держали паузу, во время которой она не сводила глаз с Иону, а он, напротив, равнодушно глядел в окно. Наконец, хозяйка дома воскликнула:
-А вы молодец, мальчик! Не ошибусь, если скажу: вы можете оказаться единственным персонажем в коллекции человеческих типов, собранных мною за всю жизнь, который продемонстрировал интеллект и бескорыстие одновременно.

-Я польщен! - Иону с иронией щелкнул каблуками. - Но это не «благородство поступка», а просто расчетливый ход современного рационалиста и бизнесмена, - не удержавшись  от ехидства, уточнил он, не желая прощать той нарочитой грубости.
-Комедиант! – не осталась в долгу старушка. - Да, кстати, почему вы смотрите на меня так весело? Я вас забавляю, кабальеро?

Иону не преминул созорничать и ответил по-португальски:
- Sim signora! Um pouco. Мне приятно на вас смотреть, потому что вы напоминаете мне одного человека на моей бедной родине.
-Конечно, женщину, - буркнула та. – La passionе? – она с бесцеремонностью прищурилась.
- Вовсе нет, - строго взглянув на даму, он смолк.

Поняв, что зря опустилась до фамильярности с незнакомым человеком, она вздернула подбородок, но извиняться не пожелала.
-Вы похожи на мою тетушку, мадам Рихтгофен! – примирительно произнес Иону.
Она тотчас вскинулась, ниточка брови над правым глазом взметнулась чуть ли не на середину лба:
-И кто она? Чем занимается?

Иону рассмеялся, представив, как много можно рассказать о тете Эмилии, ее настоящих занятиях и как будет реагировать на это фрау Ирмтруд.
Пожал плечами и, щуря глаза так же ехидно, как и собеседница, ответил неопределенно:
-Она очень увлекающаяся особа, и в настоящий момент находится в поисках нового поля деятельности.
-Молодцы! - заключила дама, с достоинством переваривая услышанное и разочарованно возвращая ниточку брови на место. – Оба авантюристы!

Иону в восторге не удержался от привычного жеста и вновь хлопнул себя по бедру. Эта женщина ни за что не хотела сдаваться, колкие реплики были ее призванием.
-; vero, mia signora cara! Это правда.
-Не фамильярничайте, и хватит пикироваться, молодой человек!- она взяла инициативу на себя, повернув беседу в деловое русло. – Каких там еще лошадей вы хотите навязать на мою голову?
-Смею предположить, мадам, - Иону прищурил на нее глаз так же, как и она, - ваш покойный муж был полковым командиром.

Она выслушала заявление, не моргнув глазом. Крепкая оказалась старушка. Повернула голову к портрету мужа в парадном мундире:
-Хорош, верно? Но лошадей он не любил, – кивнула ему. Затем перевела взгляд на маленький столик, на котором среди декоративных финтифлюшек стояла фотография мужа в штатском костюме с муаровой ленточкой в левом нижнем уголке. – А вы глазасты, молодой человек! Как, вы говорите, ваше имя?
-Ион Виктор Беллонеску, - представился он по всей форме.
-Вы русский? – протянула дама, как показалось, разочарованно.
Забавляясь все больше и больше, он произнес театрально напыщенно:
-Ну как вы могли так подумать?! Я румын, мадам!

Мадам Ирмтруд лишь уголком рта дернула в его сторону:
- Rotznase, Gelbschnabel! Поросенок-мальчишка, и больше никто!– подумала она об Иону, впрочем, без раздражения.

Она велела подать гостю напитки, и за чашкой кофе  Иону подробно рассказал ей о своем плане, о том, что хорошо разбирается в лошадях и имеет большой опыт работы с ними.
-Я уже купил шале в горах, там прекрасный ровный участок и аллеи, практически все, что нужно для начала, - деловым тоном сообщил он. – Там мы оборудуем большой крытый манеж для осени и зимы, для  занятий же в теплое время года имеется прекрасное естественное  поле, которое засеем газонной травой и превратим в травянистую площадку для прогулок на свежем воздухе. Так что, думаю, надолго откладывать наше предприятие не стоит.

Он оживился, с удовольствия рассказывая о своих планах. Фрау Ирмтруд внимательно наблюдала за ним.
-Однако вы  энергичны и предприимчивы! – поджав в сомнении губы, покачала она головой, и непонятно было, одобряет или осуждает старая дама гостя за столь быстрые действия. – Вряд ли я буду помогать вам в реорганизации фермы.
Он мгновенно возразил, что все сделает сам. 
Госпожа Рихтгофен слушала гостя и раздумывала о новой генерации молодых людей, у которых слова не расходятся с делом. Они умны, предприимчивы, не боятся скорых и смелых решений. Как правило, такие люди добиваются всего, чего хотят.
 
Впрочем, она сама была такой же предприимчивой и скорой на решения в молодости, когда взвалила на себя непосильную ношу – возродить отцовскую фабрику и завалить ее изделиями не только свой город или свою страну, но и развернуть торговлю в ряде крупных европейских городов. Для мужа семейное предприятие оказалась обузой, для нее же стало школой жизни, успеха, материальной независимости. Там, на фабрике она поняла свою истинную цену - она не маленькая, слабая  неженка, а деловая женщина, фабрикант, способный на смелые и решительные действия. Когда дела на фабрике постепенно пошли в гору, она убедилась, что обладает жесткой деловой хваткой и коммерческим чутьем в большей мере, чем очень многие мужчины, мнящие себя успешными бизнесменами.
 
Там, в цехах возрожденного ее усилиями предприятия,  Труди убедилась в своем таланте и почувствовала себя крепко стоящей на ногах. Жена не простила мужу  пренебрежения, даже поняв физиологическую причину холодности, но его солдафонской ограниченности не приняла и стала втайне презирать его.

Приняв все о себе и муже в глубины своего сердца, Ирмтруд спокойно занялась любимым делом, постаравшись спрятать  разочарование  и боль от того, что ей не суждено стать матерью.

Невольно сравнивая себя с гостем, думала:
-Вот и этот приезжий мальчик, видимо, с нелегкой судьбой, тоже  умеет извлекать выгоду там, где старики ее не видят. Конечно, Швейцария – страна с хорошо развитой оздоровительной индустрией, и такой альтернативный способ оздоровления, возможно, и привлечет на его шале массу народу - не только швейцарцев, но и иностранцев.
-Наверное, вы много грешили в своей короткой жизни, раз хотите заняться благотворительностью, - вслух проговорила она, не удержавшись от колкости и подводя итог своим наблюдениям над непонятным выходцем из Восточной Европы. – По моему мнению, вы почти единственный человек, способный отказаться от денег ради больных людей.
- Вам виднее, мадам Рихтгофен, - Иону пожал плечами. – Уверяю вас, иппотерапия может творить чудеса! Конь и человек вполне способны помочь друг другу в трудных положениях.

Фрау фон Рихтгофен нехотя кивнула.
- Да, что-то такое я читала. Дельфины, кажется, излечивают людей, кошки, собаки тоже. В общем, любые животные, только их надо любить.
-Верно, мадам, любовь благотворна!
Услышав эти слова, она скептически скривила тонкие губы.
Он тотчас уловил ее скепсис, уточнил моментально:
-Исключительно любовь к животным, - подчеркнул. - Вам было бы интересно поговорить об этом феномене с моим отцом. Он собрал большой материал на эту тему, хотел написать книгу об иппотерапии…
-О, не удивлюсь, если и ваш отец – такая же увлеченная личность, как вы.
-Ах, если бы так! Он более увлекающийся человек, нежели я, мадам! Он экспериментатор.

Старушка лишь вздернула бровки, понимая, что здорово ошиблась, переоценив свою наблюдательность. На деле, визитер оказался слишком сложным человеком и не укладывался в простенькую схему расхожих представлений о выходцах из социалистических стран.
-Во-первых, образован, - анализировала она, - знает языки, ироничен и остроумен, глазаст и наблюдателен … Надо же, как быстро определил, что я вдова полковника. И скорей всего, сразу раскусил мой характер – не зря, не опуская нахальных глаз, так насмешливо пялится. И  абсолютно не смущается!

Иону тотчас заметил перемену в настроении старушки, и в его глазах откровенно заплясали насмешливые огоньки. 
-Позвольте мне откланяться, мадам! Думаю, вам нужно время, чтобы принять решение, не правда ли? – любезно улыбнулся он, прощаясь.

Мадам Рихтгофен встала и подошла к окну. Ее визитер быстрым шагом  направлялся в сторону лютеранской кирхи и вскоре скрылся из виду, свернув в переулок.
-Да, мальчишка отнюдь не беден,  как я предполагала вначале, - продолжала она свои наблюдения, вздернув левую бровь, - купил шале в Альпах, а оно стоит явно немало денег; ну, и в-третьих, скорее всего, он не простого происхождения. Тетя, видимо, очень непростая особа, не зря умолчал, кто она на самом деле, да и отец-экспериментатор тоже… Нет, есть в этом юноше нечто загадочное и, без сомнения, симпатичное.
 
Ее знание людей подсказывало:
-Ох и непростой, этот молодец из отсталой страны! Наверняка, знакомство с ним принесет еще немало сюрпризов. Ну, да я и сама не промах!

И мадам Ирмтруд, так поразмыслив, решила принять предложение этого авантюриста-всезнайки, ведь цель, к которой он стремился, в самом деле, оказалась гуманной и благородной.
-А заодно стоит за новым знакомым хорошенько понаблюдать, да разузнать: что за скелет он скрывает в своем шкафу?

Старая дама развеселилась и велела подать себе еще чаю, и, пока прислуга накрывала для нее чайный стол, она позвонила племяннице Агнесс.
-Ciao, carissima!  Come va? – мадам Ирмтруд заговорила по-итальянски, потому что единственная дочь ее младшей сестры, Ноэми, была наполовину итальянкой.
 
Сестра Ноэми тридцать лет назад вышла замуж за  красавца Маттео Деи Фольи, владельца небольшой частной клиники. В этой клинике, правда, значительно расширенной и модернизированной, до сих пор трудился глава семьи -  доктор Матье Де Фольи, но уже в качестве известного врача-эндокринолога.
Дочь Агнесса, или – на итальянский манер – Аньеза, не соизволила последовать по стопам отца-медика, она увлеклась производством духов. Сейчас ей было уже двадцать восемь лет,  она владела парфюмерией в том же современном здании «Глобус» на рю Дюпон. Парфюмерный отдел Агнессы располагался на первом этаже.
-Я хочу тебя кое с кем познакомить, девочка. Думаю, это будет весьма занимательно, -  сразу приступила к сути дела мадам Ирмтруд.

Ей хорошо был известен язвительный и беспокойный характер Агнесс, семейная  склонность остроумного человека к шутке и колкости, в полной мере переданные ей вместе с кровью рода Броньяров. Племянница, единственная из родственников, не пасовала перед тетушкой и не боялась ее властного характера. Умная и ироничная, она не уступала тетке в сообразительности и диктаторских замашках.

Говоря с ней в этот раз, фрау Ирмтруд не была уверена, что Агнесс сразу поймет и поддержит ее новое предложение. Скорей всего, будет стараться высмеять тетку и превратить серьезный разговор в фарс.
Аньез засмеялась:

-Danke, Tanti Trudy, у тебя каждый день что-нибудь да происходит! Опять подобрала бедного художника из России, который обещает расписать новый пасхальный сервиз? У тебя ведь уже есть какие-то гении то ли из Палеха, то ли из Касли, нет?!

-Художники из Касли занимаются художественным литьем из чугуна, - сухо уточнила, не терпящая  ни критики, ни возражений в свой адрес фрау Ирмтруд. - Стыдно не знать русских народных промыслов!

-Стыдно не знать  типов  европейского фарфора, тетушка! – отпарировала, рассмеявшись, девушка. - Потому что тебе принадлежит фабрика по его производству, ну, а мне лично стыдно не знать, например, мировые парфюмерные тренды или не разбираться в запахах французских или американских духов.
-Ну ладно! – сбавила тон тетушка, но племянница не унималась:
Я ведь, как-никак, парфюмер-химик, а не художник! Скажи спасибо, что я запомнила трудные русские топонимы!

-Ты зануда, Аньез! – сердито бросила Ирмтруд. - Я двадцать восемь лет гадаю: каким образом у темпераментного, эмоционального итальянца вдруг появляется на свет не  нормальный ребенок, как у всех,  а какая-то логическая машина?!
-Спроси у моей мамы, Tanti! – вновь засмеялась племянница. – Ты предполагаешь, в юности бедняжка maman была грешна?  Никогда бы не подумала! – веселилась Агнес.
-Прекрати! Пошлости тебе не к лицу! – прикрикнула на расшалившуюся племянницу тетя. Та тотчас прикусила язык.

-Прости, тетя! Виновата! Кстати, если уж так хочется представить мне твоего нового протеже, можешь пригласить его на наш прием в честь папиного дня ангела на следующей неделе.
По этой реплике мадам Ирмтруд поняла, что племянница занята, а    разговор поддерживает из любезности, чтобы не обидеть тетку.
-Никакой он не протеже! Это один бедный эмигрант из социалистической республики, у нас он хочет заняться благородным делом…

-Ну а я что сказала? – перебивая, засмеялась Агнесс, - Бедняк из России. Они там все с прожектами да фантазиями!

К собственному удивлению, мадам Ирмтруд чуть замялась, не зная, как обозначить будущее поприще своего филантропа-коммуниста: благотворительность или еще как-нибудь? Да и сказать о нем нужно было хотя бы несколько фраз, парень-то оказался слишком незаурядным.
-Его предложение  имеет отношение и к медицине, - туманно закончила дама, все-таки остерегаясь  признаться племяннице в своем личном  участии в этой возможной авантюре.

-С ума сойти! Медик-эмигрант? У нас он может работать только санитаром, в нашей стране их так называемые «дипломы» в расчет не принимаются, ты же знаешь.
-Не перебивай меня, дитя! – рассердилась мадам Ирмтруд. – Я не сказала, что он врач…
-Ну, мне все равно, только бы не дурак! – расхохоталась в ответ Агнес. - А то твои гениальные художники говорят, как правило, о политике, причем их суждения настолько глупы, что мне становится скучно уже после второй фразы.
- А ты слишком много смеешься для серьезной бизнес-леди, которой себя мнишь! Ganz nicht, этот парень далеко не дурак! Даже слишком умен! Он победитель нескольких телевикторин, к твоему сведению.

Племянница иронически протянула:
-А-а-а, так он телезвезда! Представляю: кокетливый ломака с манерами гея и, скорее всего, подкрашивает лицо.

Ее собеседница даже на расстоянии почувствовала, как молодая женщина скептически подняла брови и вздернула голову, отчего ее густые рыжие волосы поднялись тяжелой волной, и, колыхнувшись, опали, покрывая плечи.
 
-Нет, тетя, на телевидении умников не держат, - открывала она секреты шоу-бизнеса. - Там этим красавчикам вставляют в ухо микрофоны, и редактора подсказывают правильные ответы, а их задача – морщить лбы и изображать мыслительные усилия  на пределе человеческих возможностей.

-Хорошо, - сдалась тетя, - я не буду тебя переубеждать, что он умный и благородный, - сухо проговорила Ирмтруд, - потому что судить о человеке, не видя его перед собой, - беспредметный разговор. Познакомишься – поймешь, что он за птица. Мне, кстати, понадобится твоя помощь в одном деле…

Она закончила с племянницей разговор и стала набрасывать текст объявления в таблоид  «Ле Матен» об открытии бесплатного конного манежа для детей-инвалидов.