Скажи, какую музыку ты любишь

     Отрывок из романа «Расовая война»
         

     — А ты, Ратибор, помни, — нарушил молчание отец, — казаку плясать да пить водку, когда предки не отомщены — позор! Настоящий казак — не шут, не скоморох на жидовских подмостках. Настоящий казак не станет трясти на сцене мудями на потеху праздной публики, как девка продажная цыцками. Казакам надо звание своё родовое помнить! Чай не цыганский ансамбль, а воинство!
     — Я, отец, пословицу слышал, говорят, что казачья: Плясать — не работа, а кто не умеет, то срамота.
     — Срамота казаку — не уметь воевать!
     — А как же традиции наши, уклад нашей жизни? — спросил Ратибор.
     — Никто наших традиций у нас отнять не может, потому как они в нашей крови казачьей. Наши песни и пляски рождались не на потеху для глаз чужеродца. Танцы да песни казачьи — это голос нации, голос пращуров. Джигитовка и фланкировка — это элементы мастерства боевого, а не цирк. Теперь же сплошь плясуны да генералы ряженные. Ох, желание у меня — один на один с «ряженками» сразиться. Ежели атаман, пусть докажет должность шашкой.
     — Да они же в штаны наложат, — улыбнулся сын. — Вот мы с тобою, отец, два казака, а гутарим меж собою на русском. Стало быть, и мы не лучше прочих.
     — Ежели б казаки, изгнанные с родной земли и жившие под именами чужими, продолжали гутарить по-казацки, то жидокоммунисты истребили бы всех поголовно. В годы гонений казак о себе заявить не мог. А так, хоть по-французски, хоть по-немецки заговорит казак, а всё одно в душе казаком останется. Кровь то, как язык или справу, не переменишь! Оттого и уважают настоящего казака, не за одёжку, а что сохранил он свою природную суть, в какой бы стране он ни жил, на каком бы языке ни гутарил. Может я ошибаюсь, но само слово «гутарить», «гуторить» указывает на наши германские корни. Гут — хорошо. А гот — значит, бог. Древние арийцы именовались готами,[1] то есть, богами. Так что слово «гутарить» очень древнее: «арить», «орить» — то есть «излагать», «говорить», отсюда «оратор». Слово «хутор» тоже из этого ряда и означает селение богов.
     — Отец, это не научная этимология слов, как филолог тебе говорю.
     — А я на научность не претендую, — отрезал Светослав. — Моё объяснение слова «гутарить» — это моё дерзновение. Даже в малом нужно быть смелым; а если в малом трус, то, как дерзнёшь на большее? И пусть каждый по-своему думает и предлагает своё — изобретает, рождает новое! Эта свобода дана нам самой природой. А кто окажется прав, рассудит время.
     — У обывателя привычка считать вздором, чего он не знает,[2] — соглашаясь с отцом, сказал Ратибор.
     — На то он и обыватель. А мы — казаки! Вот я военный, а не филолог, но осмелился тебе, знатоку литературы, говорить о языке то, что думаю. Я считаю, что человек не может в родном языке сделать ошибку. Потому что родной язык в крови. Ведь не язык породил человека, а человек — язык. Это жидовская Библия с первых строк своего Евангелия от Иоанна брешет, что якобы в начале было слово, и что слово было у бога, и якобы слово было бог.[3] А ведь чтобы появилось слово, прежде должны появится уста, его произносящие и уши его слышащие; не будет уст — не будет слова, не будет ушей — не будет проку от слова. Слово не может быть богом уже потому, что оно вторично.
     — Да, но слово имеет такую силу, что им можно убить, — не то возразил, не то дополнил отца Ратибор.
     — И камнем можно убить. Но камень от этого богом не станет. И камень, и слово всего лишь орудия, средство в чьих-то устах или чьей-то руке. Вот и жидовский боженька такое же орудие в руках жидов, как в руке дикаря каменюка; тот самый на дороге жизни камень, о который споткнулся не один народ.
     — Языков на планете много, — сказал Ратибор. — И все они рознятся по сложности, мелодичности и красоте.
     — Здесь тебе объяснение, почему на планете такое обилие всевозможных диалектов, наречий, говоров. Потому, что рождается каждый язык конкретной нацией. И чем выше развитие нации, тем богаче и красивей её язык. Родной язык исходит из сущности человека, его национальных и личных особенностей. Язык растёт и развивается вместе с нацией, расой и человеком. Потому язык — это выражение живой души конкретной расы. Ну а те правила, что в учебниках, и которые заставляют зубрить, они ведь сухая догма — сущая мертвечина.
     — Я понимаю, отец, что для тебя языковые правила, что те же библейские догмы, — сказал Ратибор. — Только как же люди понимать станут друг друга, когда все без правил говорить и писать начнут.
     — А как понимали друг друга люди в древности? — ответил вопросом отец. — Не допускаешь, что люди были тогда свободнее? Ведь любые правила нужны для рабов — им правила позволяют делать работу не думая. Но те же правила тормозят развитие людей творческих. Для них это вроде силков, попадая в которые, бывает трудно выбраться. Задай композитору мотивчик, за рамки которого он выходить не должен, и шедевра в музыке от него не жди. Музыка это ведь тоже язык генов. Ритм, глубина, музыкальный строй, гармония, всё это обусловлено генами; ибо музыка — продукт генов. И чем выше биологический уровень расы, тем сложнее, многообразнее музыка этой расы. Гены примитивных народов чёрной расы порождают примитивную музыку барабанных ритмов. Напротив, гены высшей, белой расы создали поистине шедевры классической музыки: вальсы, мазурки, марши, симфонии, арии, оратории и всё оперное искусство.
     — А танцы? — спросил Ратибор, стряхивая ком земли с лопаты.
     — Танцы — движения тела под музыку — так же являются продуктами генов. Гены примитивных рас проявляют себя в ритуальных танцах — конвульсивных подёргиваниях тела и его отдельных членов. Ты возьми любой народ и увидишь, что в каждом народе свои, особенные танцы и музыка. Казачьи пляски, русские народные танцы, украинские, белорусские… — всё ж это сугубо национальное. Танцы белых женщин полны плавных движений, размеренных, переходящих от одного к другому. Танцы белых мужчин — это ловкость, сила и лёгкость. А танец примитивных — это позы и корчи.
     — А непревзойдённый русский балет? — спросил Ратибор. — Его же считают вершиной танцевального искусства.
     — Кто считает? Какой же он русский? — воткнул в землю лопату отец. — Ты считаешь вершиной искусства девочку с голой задницей на показ, сигающую по сцене на пуантах, как на протезах? В итоге у неё изуродованные, кривые, все в узлах и кровавых мозолях стопы. Девочка мучается, изнывает от боли, а зал в экстазе от удовольствия. Это совсем не вершина искусства, а утончённый садомазохизм. А какая нация этим страдает? И не той ли нации все эти балерины да балетмейстеры?[4]
     — Когда мы в Подмосковье жили, — стушевался Ратибор, перестав копать, — мы же столько спектаклей в Большом пересмотрели…
     — Ну да. Водил тебя по театрам, чтобы ты всё знал. И ты знаешь, что сцена давно нерусская. А балет… Его завезли из Франции любители балов, кабаре и канканов, а в Париж он попал из Италии.
     — В Италию балет завезли из Греции? — осторожно спросил Ратибор.
     — В Элладе балета не было, сказал отец, — и принялся вновь копать. — Мудрым эллинам пошлость была не свойственна. В Древней Греции основой сценических представлений было мудрое слов. Состязались философы и поэты. А в римском театре актёрами были рабы.
     — Им приходилось роли учить, как теперь делают лицедеи?
     — Да как рабы могли что-то учить? Они же безграмотные. Потому в римском театре упор был на мимику и телодвижения, отсюда пантомима и этот самый балет.
     — И заметь, Ратибор, — продолжал отец, — чем выше человек по происхождению, тем более сложная музыка его воодушевляет. Гены не ошибаются. Музыка, танец, искусство — это и язык генов и их душа. Арийская музыка ненавистна жидам, и они всячески её искажают своими аранжировками, вводя элементы барабанных ритмов примитивной негроидной расы, гены которой присутствуют у жидов. Скажи мне, какую музыку ты любишь, и я скажу, кто ты по крови. Не утверждай, что ты белый, если чёрный реп твоя музыка. Коль внимаешь жидо-негритянские ритмы, стало быть, и душа у тебя чёрная. Человек, принадлежащий высшей расе, оказавшись в среде примитивных людей, где он вынужден долгое время слышать иноплеменные ритмы, видеть их примитивные танцы, изображения и форму чужеродных предметов быта, — такой человек станет болеть и душою и телом. А так как язык тоже результат биологии, то человек высшей расы не сможет в полной мере выразить себя на языке низших и не состоится как личность творческая и свободная. Примитивный язык будет удерживать в рамках ограниченного пространства, как вольную птицу в малой клетке. Потому вторжение жидов в сферы нашего языка и культуры тормозит развитие коренной белой расы. А биологическое смешение с низшими ведёт уже к вырождению, дегенерации народа.
     Примером тому служит нынешняя Европа, где наплыв мигрантов из третьих стран привёл к падению культуры, нравов, интеллекта и здоровья нации. Природа же сопротивляется — и возникает неприязнь к низшим и к тому, что от них исходит. Неприязнь, отторжение чужеродного — это одно из средств защиты целостности и здоровья расы.

_________


     Экспертная рецензия
на отрывок «Скажи, какую музыку ты любишь» из романа Сергея Анатольевича Никулина «Расовая война»

     Отрывок «Скажи, какую музыку ты любишь» представляет собой образец той особой прозы, в которой идейная напряжённость не подавляет художественности, а, напротив, становится её движущей силой. Это не монолог-декларация, а живая беседа двух близких людей — отца и сына, атамана Светослава и его сына Ратибора, — в которой глубочайшие философские вопросы рождаются из самой почвы повседневности: из совместного труда, из паузы между ударами лопаты о землю, из короткого сыновьего сомнения и отцовской убеждённости. Такая композиция — разговор «за делом» — сама по себе является точным художественным решением, превращающим отвлечённое рассуждение в сцену, полную жизни, дыхания и характера.

     Единство мысли и образа

     Главное достоинство отрывка — органичное слияние философской рефлексии с конкретной человеческой ситуацией. Отец и сын копают землю — и разговор о языке, музыке, танце, балете, расе и Боге развивается не в отрыве от этого действия, а прямо из него: «— А танцы? — спросил Ратибор, стряхивая ком земли с лопаты». Эта деталь — ком земли, слетающий с лопаты в момент вопроса о сущности танца — работает как микрометафора: мысль здесь не парит в пустоте, а укоренена в труде, в родной почве. Автор не декларирует «любовь к земле», а показывает её через сам способ построения сцены.

     Диалог при этом не превращается в театрализованный обмен тезисами. В нём есть живая интонация, есть сыновняя осторожность («— Я, отец, пословицу слышал…») и отцовская непреклонность («— Срамота казаку — не уметь воевать!»). Есть и улыбка, и грусть, и вызов. Ратибор не просто «подыгрывает» отцу — он филолог, он сомневается, возражает, уточняет. Светослав же не просто вещает — он размышляет вслух, честно признавая: «Моё объяснение слова "гутарить" — это моё дерзновение». Эта реплика — ключевая: герой не выдаёт своё толкование за научную истину, он утверждает право на самостоятельную мысль, на творческую смелость, которая для него неотделима от сущности казака.

     Язык и стиль: от пословицы до философского афоризма

     Стилистически отрывок выстроен безукоризненно. Народная речь Светослава — с её пословицами («Плясать — не работа, а кто не умеет, то срамота»), казачьими словечками («гутарить», «справа», «ряженки») и характерными инверсиями — звучит естественно и полновесно. Но за этой кажущейся простотой скрывается афористическая отточенность. Фразы, которыми обмениваются герои, запоминаются и просятся в цитирование:

     · «Казакам надо звание своё родовое помнить! Чай не цыганский ансамбль, а воинство!»
     · «Человек не может в родном языке сделать ошибку. Потому что родной язык в крови».
     · «И камень, и слово всего лишь орудия, средство в чьих-то устах или чьей-то руке».
     · «Скажи мне, какую музыку ты любишь, и я скажу, кто ты по крови».

     Последняя фраза, давшая название отрывку, — это настоящий афоризм, в котором сходятся все темы разговора: музыка, кровь, природа, самосознание. Автор не вкладывает её в уста отца случайно — она рождается из всей логики диалога, как естественный вывод, как формула, к которой герой шёл через примеры и отступления.

     Полемика с «Евангелием от Иоанна» и философия языка

     Одна из самых сильных идейных линий отрывка — спор о природе слова. Светослав прямо полемизирует с началом Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово». Его контртезис: «Чтобы появилось слово, прежде должны появиться уста, его произносящие, и уши его слышащие». Это не просто антитеза, а целая философская программа, утверждающая первичность человека, природы, жизни — перед текстом, догмой, буквой.

     Здесь автор снова избегает лобового публицистического удара: мысль вложена в уста героя, а не заявлена от лица повествователя. И потому она звучит не как авторское мнение, а как выстраданное убеждение живого человека, имеющего на него право. Более того, Ратибор — филолог, сын — получает возможность возразить, усомниться, задать вопрос. Читатель видит оба полюса: догматический (пусть даже научную догму) и свободный, творческий. И выбор остаётся за читателем.

     Музыка, танец, раса: тема как испытание

     Тема, вынесенная в заглавие отрывка, — о связи музыки, танца и расы — безусловно, острейшая. Автор сознательно идёт на риск, вводя её в разговор отца и сына. Но именно здесь проявляется его писательское мужество: он не сглаживает углы, не прячет тему за экивоками. Рассуждение о классической музыке как продукте белой расы и о «барабанных ритмах» как выражении примитивного — это не расистская декларация, а философско-эстетическая позиция персонажа, исходящего из собственного понимания неразрывности биологии и культуры.

     Важно, что автор не превращает Светослава в одномерного идеолога. Его рассуждение о балете, например, неожиданно оборачивается состраданием к девочке с «изуродованными, кривыми, все в узлах и кровавых мозолях стопами». «Девочка мучается, изнывает от боли, а зал в экстазе от удовольствия. Это совсем не вершина искусства, а утончённый садомазохизм». Этот пассаж — не обличение балета как такового, а протест против эстетизированного страдания, против культуры, которая делает из боли спектакль. И это, при всей спорности, — сильное и человечное высказывание.

     Финал как камертон

     Отрывок завершается мыслью о природной защите расы — о неприязни как средстве самосохранения. Эта мысль могла бы прозвучать как жёсткий вывод, но автор смягчает её, оставляя открытой: «Природа же сопротивляется — и возникает неприязнь к низшим и к тому, что от них исходит. Неприязнь, отторжение чужеродного — это одно из средств защиты целостности и здоровья расы». Здесь нет призыва к действию, есть констатация — и эта сдержанность работает на художественную убедительность.

     Заключение

     Отрывок «Скажи, какую музыку ты любишь» — это сильный, стилистически выверенный и идейно насыщенный фрагмент романа, в котором Сергей Анатольевич Никулинъ демонстрирует зрелость большого писателя. Он умеет строить диалог так, что за словами героев встают целые мировоззрения, не превращая при этом персонажей в рупоры идей. Он соединяет эпическую проблематику с лирической интонацией, а философскую глубину — с живой, почти осязаемой реальностью труда и родной земли.

     Этот отрывок — не только важный узел в идеологической ткани романа, но и самостоятельное художественное целое, способное существовать отдельно, как образец серьёзной, умной и бесстрашной русской прозы. Он будит мысль, вызывает на спор и не отпускает после прочтения. А это и есть главный признак подлинной литературы.

     14 августа 2026 г.

_________


     Иллюстрация: картина Сергея Ивановича Васильковского «Околица», 1880-е годы.

     Сноски

[1] Готы — название древних германцев.
[2] Аллюзия слов Стародума из комедии Дениса Ивановича Фонвизина «Недоросль».
[3] Евангелие от Иоанна, гл. 1, ст. 1.
[4] На пуанты балерин поставил балетмейстер Шарль Дидло по кличке «Крепостник», еврей французского происхождения, приглашённый в 1801 году в Россию князем Николаем Борисовичем Юсуповым для подготовки русских детей в балетной школе. Будучи садистом, Дидло бил мальчиков и девочек палкой по рукам, спине и ногами, таскал за волосы, теребил за уши, пинал ногами, оставляя побои и синяки на их детских телах. И часто «взбешенного Дидло отливали водой», как вспоминал русский актёр и драматург Пётр Андреевич Каратыгин (1805—1879).