Краткая история моего падения

   Гм... Поди по гороскопу выпало - сдохнуть под копытами бутафорских лошадей. Ещё бы ничего - мигнуть три раза и исчезнуть, так ведь нет: в мякиш моего унизительно распростёртого тела дети будут тыкать палкой, чтобы гоняться с ней за визжащими девицами; жирные тётеньки ладошкой, а то и двумя, на подобии шор будут загораживать свои перекошенные лица. И чёрт знает сколько ещё сомнительных собеседников, коим придётся уделить вкрадчивые минуты неловкого молчания: экипаж труповозки, примерщики ярлыков на пальцы, гримёры, трусящие своими кадилами богомолы, могильщики, слизняки и прочие мохнатые твари, на шершавых лапках галантно семенящие в трещинах разлогающегося языка. В общем, как бы ни было заманчиво небытие, а быть мёртвым всё-таки оскорбительно для человеческого достоинства... Ну а тем более оплатить это ценой в тридцать рублей. Конечно, вы скажете, что никто меня не принуждал проматывать последние деньги на карусели, и уж тем более сваливаться с неё, напрочь позабыв все нормы предосторожности. На это я отвечу, что всегда презирал его, это бесчувственное чудовище - ублюдский закон всемирного тяготения. Если ты опрокидываешь самолёты, рушишь на головы ледяные глыбы, сбрасываешь всадников наземь - бесстрашно в наглую рожу твою смеюсь и повторяю, что нет почтения у меня к твоим заветам. Ну, а что до денег - хомяк нажуёт бумаги за шкаф и сдохнет.

    Тем временем, пока в голове дымил бич-пакет, мною же взрощенных могильных червей, тело моё продолжало своё стремительное падение, патлы взвились вверх, голова запрокинулась совершенно неестественным образом, и лёгкая дрожь невесомости промчалась по спине до взмытых в смазанный пейзаж ступней моих ног. Рождественские звёзды, фонари светящиеся своей мандариновой кожурой и нескончаемые тётки, разнорослые дети, ортодоксальные гопники и маменькины пижоны, пялящиеся на меня пустыми бельмами утопленников. Казалось бы в столь кульминационный момент моей жизни все на зло зафаршмаченные, шиворот-навыворот прожитые годы должны бы были подобно кнопкам в лифте срастаться в пузырящееся месиво, а вместо этого в глаза словно на абордаж лезла вся эта ярмарочная шушера. И какой-то урод тычил скрюченным пальцем, словно кромсал пиратским крюком пелену драматизма, превращая тем самым моё трагическое падение в заурядный номер бродячего цирка.

    Меня родили не для смеха. Мне чужды шутки и балаган. Ведь юмор возможен лишь впротивовес серьёзному, а где найти хоть немного серьёзности, если даже закат в рельефе городских крыш трепыхается рыжим как будто застрявшим в зубах клоунским париком; если вся жизнь соразмерна поездке на лубочной карусели. Сплошная нелепица. Смех на палке. И даже когда я, лишая себя последних средств к существованию, сувал жматые чирики бомжам, тем самым я только взваливал на них вину за мою дальнейшую судьбу... Или, например, когда рыбы из доверху набитого бидона чуть слышно шевелили губами: "Мама... мама...", я выпростал их обратно в реку только чтобы согреться, подвернувшись под горячую руку рыбака, чтобы бенгальские огни его глаз преобразили в праздничные флажки повисшие на ветках носки и целлофановые пакеты. Какое наслаждение - гортанить: "Да у Вас ещё сопли на губах не обсохли!", внезапно размазав заныканный заранее джокер высморканных в кулачок соплей об ошалевшее грызло какого-нибудь дегенерата, и, запыхавшись после непродолжительной погони, подводить два пальца к губам (как будто затягиваюсь) и выпускать клубы морозного воздуха в глаза обескураженных созвездий! Иногда даже жить хочется. Короче: в душе я пи**р. То есть, гомосексуалистов-то я всегда воспевал и желал им лишь процветать и благоденствовать, ибо и риск однажды оказаться отлобызанным ими не идёт ни в какое сравнение с теми муками, что испытываешь, когда видишь гипотетическую невесту в обьятиях гипотетического мужеложца. Но сейчас не об этом. Я ничем не лучше всей этой шелупони. Листая потолки лестничных пролётов, среди пришпиленных по ним коллекционных чёрных бабочек едва ли различишь мои.

    И уже совсем сомнительно, что по какому-то небесному совпадению объектом моих грёз оказалась особь женского пола, детородного возраста, не страдающая никаким видимым увечьем, к тому же обладающая взглядом, сопоставимым разве что с приоткрывающейся после почти бесконечной от холода ночи музыкальной шкатулкой рассвета, где на отороченной тиной поверхности танцуют изумрудные горлышки проростающих бутылок... Так что и в этом случае я не совершил ничего в ущерб своему эго. Предвосхищаю ваше недоумение, дескать, подлинно лишь то, что мы непосредственно чувствуем, а не наши скудные домыслы об этом. Промелькнувши в моей голове, эта мысль сразу была опровергнута одной припомнившейся мне историей, которую я сейчас и изложу.

    Итак, пальцы солнечных лучей тогда ещё скользили по вымени сталактитов, и под брызгами лучей проклёвывался первый весенний жмых, и я подобно лешему через бурелом, не отражаясь в проплешинах луж, пробирался по оттаивающим подворотням, когда мне в голову закралась догадка: а каким собственно отверстием издают все эти мелодии пархающие надо мною птахи? И, удостоверившись, что поблизости никого нет, я тоже решил добавить какую-нибудь звонкую ноту в эту какофонию. Если хорошенько стиснуть веки, крапинки нот под ними рябят как на партитуре. Однако, момент был омрачён тем, что органы чувств недвусмысленно намекали, что я переусердствовал и продристался прямо в штаны. Я пустился себя уверять, что совершить оплошность подобного масштаба в столь почтенном возрасте я просто-напросто не мог, и, дабы удостовериться в этом, повторно выдал фа-бемоль второй октавы и был ошеломлён - так и есть - теперь я отчётливо чувствовал, как тёплая жижа струится по моей ляжке. Не буду в подробностях расписывать, как скованный этими веригами, неуклюже шагая, стараясь минимизировать амплитуду движений, я с опущенным пунцовым лицом проскакивал мимо встречных пешеходов. Не стану уточнять, через что мне пришлось пройти, чтобы достигнуть заветной кабинки в какой-то забегаловке - как там какой-то шантеклер увещевал меня, что уборные предназначены исключительно для клиентов (ему ещё крупно повезло, что я драться не умею, иначе я ему всю рожу бы разбил); и как я таращился в меню, состоящее из иностранных слов, написанных русскими буквами, терзаемый душераздирающими видениями о том, как вот-вот закаплет из штанины. Опустим все эти перипетии и предстанем непосредственно перед сутью, а суть такова, что скрупулёзно, вдоль и поперёк исследовав штаны и нижнее бельё, я не обнаружил ни намёка на предполагаемое происшествие. Чувственный опыт потерпел очередное фиаско. Переведя дух, я натянул штаны, отмотал прозапас немного туалетной бумаги и лёгкой уверенной походкой шагнул в мир, устремив победоносный прищур прямо в скалящиеся рожи фонарей в своих сдвинутых набекрень медицинских колпаках. В смысле - колпаках снега (таких высоких, что они походили на медицинские, и что рождало ассоциации фонарей с санитарами)... и, на самом деле, снег тогда, так-то уже изрядно подтаял и лишь отдалённо напоминал колпаки, не то что можно лицезреть по зиме... 

    Нет, я не Байрон, я - мудак, однако моё косноязычие весьма красноречиво: последний аргумент в защиту достоверности чувств разрушен. Вот ты сбиваешь ноги в рытвинах и придорожной пыли, спишь, укрываясь коротенькой курточкой, в лавандовом поле и на заброшенных кораблях, и чудится, что цыпки - пока ещё только личинки очаровательных шпанских мух, а потом внезапно оказываешься на необитаемом острове сугроба под лысой пальмой фонаря в лохмотьях, превратившихся в какую-то шкуру выгоревшего леопарда один на один со своим никчёмным сундуком набитым золотистыми стафилококками и перламутровыми паппулами... Панацеюшка, говорил... Глаза как музыкальная шкатулка... северное сияние... тоси-боси, бараньи яйца. А потом, собираешь обратно в дырявые карманы просыпавшиеся копейки, возишь рукавами в осколках бутылок, которые в итоге не принимают.

    Слишком поздно я принял, что женщины за килограмм выходят не дороже куриных потрохов. Разумеется, наиболее милосердные и духовнооблагороженные из них, неподкупные на помпезные словеса, пронзительный взгляд или ещё какой-нибудь недоступный заурядному обывателю инструмент обольщения. Возможно, со стороны покажется, что этот легкомысленный пассаж несколько сквозит женоненавистничеством, конечно же, это не так - я презираю всех в равной степени.

    Теперь-то, отдавая себе отчёт, что мы не более чем посредники наших гениталий, я променял бы свой страннический посох на стандартную палку-копалку и довольствовался бы закатом с видом на денежные горы. Городской парк - непроходимей самых густых дебрей. Ярмарочная площадь - уединённей самой обездоленной пустыни. И обычная съёмная расщелина ничем не уступает самым роскошным горным ущельям. А люди - те же насекомые, от которых можно просто отмахнуться рукой, повесить щеколду как оберег и собирать в лукошко окна бледные как поганки городские ночи.

    И всего лишь упряжки облезлых параллелепипедов света на полу достаточно, чтобы мчаться на ней по пням и по кочкам памяти, теряющихся в веренице дней словно ступеньки во мху. Мимо будущего, ютящегося на облучке моего горюшка. Мимо молодости, скачущей на своей дибильной палке с лошадиной головой. Пусть затянувшийся подростковый период плавно перетечёт в кризис среднего возраста, пусть партитурой распахнуться морщины на лбу, пусть старческое безумие тараканьими лапками заколосится из ушей - манту уже не расползётся в форме сердца... Оно, в общем-то, и к лучшему - в данный момент, к примеру, я занят тем, что лёгким весенним сквозняком рею над бездной, что непомерно омрачило бы существование питающих ко мне какие-либо чувства. Да и бездна та слишком тесна для двоих, иначе бы я и не рассусоливал о чём ни попадя. Мне никто не нужен. Я сам себе свечка, сам себе кочерга. Даже чтобы разбить себе морду в кровь, я никогда не нуждался в содействии. Так что, если так можно выразиться, - я вытащил в жизни счастливый билет.
 
    Всадники апокалипсиса, всё так же неистово погоняя облупившиеся от времени муляжи, апокалиптически трясут своими ублюдочными физиономиями. Их потусторонние глаза словно пляшущие на крючках опарыши маняще мерцают неотвратимостью надвигающейся участи. И дым и сера выходят изо ртов их. Я что называется 'припустил' маленько, но не выказал и намёка на это, не стал унижаться типо: "Растопите ваши сучьи жестокие сердца", и т.п. Сохраняя гримасу невозмутимости я приближался к развязке своей несуразной элегии.

    Полноте! Полноте, господа! Покуражились и будет. Сам Сократ предпочитал претерпеть от несправедливой системы, чем из последних сил сопротивляться ей. Однако этот факт наводит на одну только мысль, что в тюрьме его всё-таки опустили. Дыхание перехватило благоуханием зардевшейся в груди злости, и замерещилось, как я, экипированный к дуэли (во фраке, цилиндре и с моноклем), браво рассекаю по бескрайней туче гаражей, почти лечу. Крохотные девятиэтаги вдали содрогаются под моей поступью, а этот всемирный закон тяготения вальяжно покачивается, восседая в гамаке лучей заходящего солнца. Я такой подхожу: "Хочешь со всей силы ударю?" Он было защемился, законючил что-то, стараясь удержать на месте подмигивающий глаз своим огромным большим пальцем, а я коротко и хлёстко как настоящий поэт: "На, с**а!", и как жахну с вертухи. "Это, - говорю, - ещё не со всей силы, а хочешь со всей ударю?" И я многозначительно пустил пузырёк с языка чуть наискось. Мир прост как детская раскраска, когда есть хотя бы кастет. Кровище струится по его личине, пальцы бегают по дрожащим в неистовой полуулыбке губам словно по клавишам раскуроченного пианино. А ведь ждал, что пресмыкаться приползу, слёзы свои слизывать с его босоножек... ещё и все ноги, мразь, мне кровью запачкал. И я это съем? Нет уж, дудки! Курок взведён. Я хладнокровно поднимаю дуло. Дыщь! Дыщь! Дыщь! Дыщь! Дыщь! Дыщь!.. Падай, ты убит...

    Проржавевшие жестяные крыши выскальзывают из под моих ног, и меня вздымает на свет, сочащийся сквозь дыры звёзд. Там, развалившись в бесформенных пуфиках облаков, свора херувимов, лакающие фимиамы из фарфоровых чашек, приветливо раскланиваются мне, приподымая нимбы. А я-то думал, что облака не отличаются от коридоров богаделен по утру: точно так же осыпаются лепестками побелки... чей-то тягостный взгляд впивается в темя... и лишь каталки вдоль стен... а на каталках укрытые трупы... И тут, подобно тому как отдираемые на ОБЖ квадраты линолиума просвистывают над головами под дикие вопли: "Пиииииу!", меня вдруг осенило: как вы там в раю ещё от стыда не сгорели, делая вид, будто и не замечаете непрерывно доносящийся дребезг иллюзий! Я стиснул зубы и пораженчески опустил веки, и лишь непосредственно в тот звонкий момент, когда голова раскололась словно бутыль с недопитым посланьем, брошенная в колыхающуюся от слякоти рябь асфальта, я осознал с предельной ясностью: херувимы... тоже... п***ры...

    Это, собственно, и было то единственное, что я преподнёс миру в минуту моего падения - раздробившийся эхом возглас безысходности: "ПИ****СЫ!" Пусть оно звучит и нелепо, но куда нелепее в этой ситуации звучало бы, к примеру: "Ах, какая досада!" Впрочем, ни это, ни что-либо более существенное душу боле не испепеляло. Два сиреневых цветочка моих отмороженных ладоней скрестились на груди, в глазах окончательно померкло, и слышен был только трагический скрежет тормозящей карусели, как если бы кто-то неумело пытался наиграть реквием на плохо настроенном мусоропроводе.