Трудно быть Богом

Четырех-серийный фильм Франко Дзеффирелли "Иисус из Назарета" разве что не канонизирован как пятое Евангелие, как Кино-евангелие, а Ватикан умолял Роберта Пауэлла больше нигде не сниматься. Но что, действительно, делает это сакральное роуд-муви явлением не просто искусства, - это операторская работа Армандо Наннуцци и Дэвида Уоткина. Причем, даже не иконописный лик и прозрачные глаза Роберта Пауэлла, а общие, и, особенно, средние планы. Это силуэты, где в отсутствии явного проявления личности актера, вдруг вживается Нечто Свыше. Всякий раз, когда видишь эти движущиеся образы Рембранта и Поленова, тебя слегка бьет током. Вот где визуально оживает и сама за себя говорит, лучше тысячи книг, вся эта сакральная истина - приход Бога на землю в облике битника I века. И что еще важно, такой визуальный контекст многократно усиливает цельное восприятие личности главного героя: его левизна, его любовь к жизни, встречи, тусовки, дороги, ночи под звездами, и чудеса, чудеса, чудеса: исцеление немощных, воскресение мертвых, пять тысяч хлебов и вино из воды, и, конечно, речь Бога, и при этом его такая человеческая, чуть больная, раздвоенность, его обиды и детская трогательность. Вся его жизнь - Крестный путь - путь маленького человека с расстрельным статусом Мессии, который брошен в жестокий и неверующий мир, от триллера родов Марии до казни через самопожертвование. Достоевский был очень восприимчив в таким штукам. (У Рафаэлевой Мадонны упал и бился в припадке. Чуть не упал возле "Мертвого Христа" Гольбейна). Посмотри он этот фильм, наверняка бы, повторил: "Если б кто доказал мне, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели со истиной".

Метафизически все жизнеописания Иисуса впадают в полярные крайности. Либо это Бог, и все человеческое в нем - для орнамента, либо это просто человек, и работают совсем другие мотивы. Но что характерно. Если над читателем или зрителем не властен феномен веры, то характер Иисуса просто человека действует на него сильнее. И дело тут не в кажущемся реализме, он и вправду - глубже, сильнее, живей. Если не брать в расчет спекулятивные профанации, типа, "Иуды Искариота" и другие пасквили, то в таких классических биографиях, как книга Ренана, поражает драматический мотив: продвижение своих идей через жертвенную смерть - потребность необъяснимая, но свойственное многим поэтам, тому же Пушкину и Лермонтову. Это такая мощная потребность перейти разом на какой-то другой, высший уровень, что творец, уже при жизни ставший историей, бессознательно ищет трагической смерти. Резкого обрыва и катарсиса.

На самом же деле, канонический характер Иисуса ни чуть не уступает по глубине характеру "исторического Иисуса", как это называют агностики и атеисты. Просто по каким-то причинам в канонических жизнеописаниях Иисуса, ставшего Христом, совсем нет полутонов. Даже в отличном итальянском мини-сериале. А ведь для Бога Отца это был главный ТЕСТ: пожертвует собой или нет? Конечно, Иисус не Адам, и рожден от Духа Святого, но это лишь дает ему волшебную власть. Телом же он – человек и подвержен всем человеческим слабостям. Именно этот человеческий подвиг Иисуса, его самопожертвование, отказ от защиты и мученическая смерть на кресте оправдывает перед Богом человеческую природу, именно в здесь зашифрована загадочная мысль: принял на себя наши грехи и смертью смерть поправ.