Мечта Ивана дурака

                Пролог

Скоро  сказка  сказывается,
Да  не  скоро  дело  делается.

(Эпиграф  к  русским 
народным  сказкам)


Сказание  наше  относится  к  тем  временам,  когда  еще никто  на  Руси  ни  о  конунге  Рюрике  и  слыхом  не слыхивал,  а  дружину  его  и  видом  не  видывал.  Да  и  половцы  и  печенегами  и  хазары  хитрые  землю  росскую  тогда  еще  не  зорили.  Но  надо  же  признать,  что  тако  же  и  о  короле  бритов  Артуре (он  же – )   тоже  мало  что  и  кто  слышал.  А  может  уже  и  жили  они  в  каком-то  ином  мире,  нам  про  то  мало  чего  ведомо...

Но  должен,  однако,  предуведомить  совестливый  автор  своего  благородного  читателя.  В  книге  сей  он  найдет  полное  смешение  всех   эпох  и  периодов,  которые  имели  место  быть  гистории  человечества  за  все  40  веков  его  осознанного  обретания  на  планете  Земля.
Пусть  читатель  шибко  сильно  не  удивляется,  увидев  остроухого  эльфа  с миндалевидными  очами  на  пиру  у  Атиллы  или  Тамерлана


Но  смешалось  все  в  доме  Облонских...  О  нет,  это  из  другой  оперы...
Перемешались  времена  и  страны...  Кто-то  злой  и  сильный  решил  покрутить  малость  Машину  Времени – изобретение  одного  талантливого  инженера,  лишившегося   рассудка  с  того  самого  момента,  когда  увидал  свое  творение  в  действии.  И  понеслось,  завертелись  времена  и  страны...

И  настало  время,  когда  стали  рушиться  королевские  троны  и  падать  к  ногам  безумной  нечисти  короны  самых  мощных  и  некогда  величественных  правителей.  Что  там  развалины  Великого  Рима,  повергнутого  к  стопам  полудиких  варваров,  Великое  Переселение  народов,  или  нашествие  монголов  на  Русь  и  восточную  Европу?  Сдвинулась  сама  ось  времени.
Искандер  Двурогий  неожиданно  попадает  в  Скандинавию  и  там  становится  великим  вождем  варягов,  а  русские  князья  правят  всем  оставшимся  после  падения  Великого  Рима  миром. 

И  разверзлась  пучина  тьмы  и  поглотила  цветущие  города  и  веси,  и  настал  всеобщий  мрак  и  хаос.

А  было  это  в  стране,  очень  уж  похожей  на  Лукоморье,  одним  великим  поэтом  воспетое,  а  другим  поэтом,  нашим  современником,  ну  очень  уж  дерзко  и  лукаво  переиначенном...
Итак,  мы  начинаем  нашу  сказку.


Глава 1:  Мечта  Ивана-Дурака.


«Жил-был добрый дурачина-простофиля.
Куда  его  только черти не носиля!
                Но однажды, как назло, повезло
                И совсем в чужое царство занесло...
      Дурачина...».

Высоцкий  В.С.  «Дурачина-простофиля».


В  некотором  царстве,  некотором  государстве,  вообщем  в  дикой-предикой  глухомани,  каких и  по  сей  день  немало отыщется  на необъятной  русской  земле,  стояла  себе  постаивала  деревушка  по  прозванию  Запитуха-Нетрезвейка,  ибо  все  жители  той  деревушки  пили,  причем  пили  по-черному,  практически  не  трезвея.  Пили  все,  что  горит:  самогон,  настои  на  различных  лесных  и садовых  плодах  и  травах. 
Пила  и  вся  семья  Ивана-Дурака,  которого  мы  выбрали  главным  героем  нашего  повествования.  Пил  его  папаша смурной  Демьян,  хмурый  седой  старик,  постоянно  ворчавший  и  погонявший  свою  семью  с  обычной  своей  присказкой:  «ужо  я  тебе  дам  по  мослам»,  или “ужо  я  тебе  чичас  накостыляю”.  Хотя  и считался  в  дервене  неплохим  плотником.  Пила  и  мать  Ивана,  пили  и  трое  его  братьев,  здоровенные  увальни.  Но  однако  ж  и  работали  все  как  заведенные – когда  надо  было  сеять – сеяли,  когда  вставала  нужда  пахать  и  собирать  урожай – делали  справно  и  это.
Один  только  Иван-Дурак  ничего  не   делал,  не  работал,  не  жал,  не  сеял  и  не  пахал,  а  только  всё  на  печи  лежал  и  спал,  или  в  потолок  плевал,  а  то  еще  и  мечтал.  Вот  ведь  дурак  какой!

Так  все  лежит  целый  день  на  печи  и  плюет  в  потолок.  Братья  с  отцом  приходят  вечером  с  работы,  видят  Иван-дурак  на  печи  лежит.  В  их  сторону  даже  морды  своей  дурацкой  не  воротит.  Вот,  например,  отец  говорит  ему:
- Пошел  бы  ты,  сынок,  с  нами  в  поле,  сегодня  работы  уж  больно  много.  Нам  с  братьями  одним  не  справиться.
- Не-а,  батюшка,  что-то  неохота  мне.  Там,  во  полях,  то  в  ваших  мухи,  да  слепни  всякие  лятают.  Неровен  час,  они  меня  в  мягкое  место укусят.  Как  же  потом  на  печи  лежать  буду?...
Или  в  иной  раз  говорит  старший  брат,  Терентий,  Ивану-дураку:
- Встал  бы  ты,  Иванушка,  что  ли,  да  в  лес  с  нами  за  дровами  сходил.  Много  дров нонече  надо  заготовить  для  зимы,  она  говорят  лютая  будет...
-Не-а,- отвечает  дурак,- не  хочу  я  в  лес  итить  с  вами,  братишка.  Там,  ведьмы  всякие,  да  лешие  бродят.  Вдруг,  да  как  напугают  меня,  так  я  попросту  умру  от  страху.
- Ну  и  дурак  же  ты,  Иван,  никаких  леших  и  ведьм  в  лесу  нет! – отвечал  ему  старший  брат.  А  Иван  все  молчал  и  молчал  себе,  только  глазенками  своими  глупыми  на  братьев  лупал.  Дурак,  он  дурак  и  есть.  Какой с  него  спрос?

* * *

Вообще,  надобно  признать,  что  деревня  Запитуха  была  лишь  малой  толикой  от  всех  земель  Лукоземелья.  Вот,  к  примеру,  к  северу  от  Запитухи  густел  тяжелыми  иглистыми  кронами  сосновый  бор,  в  котором  между  стволами  иных  деревьев  не  могли  бы  разминуться  и  двое  пеших  ратников,  не  говоря  уж  про  конных.  В  бору  часто  пропадали  люди  и  скотина.  Но  местные  жители,  словно  в  насмешку,  назвали  его  Пустолесьем.
К  востоку  от  Запитухи  разливалось  озеро  Паучье.  Пауков  там  никто  отродясь  не  видывал,  а  вот  люди  тонули  там  беспрестанно.  Местные  жильцы  обходили  озерцо  стороной – о  нем  ходили  дурные  слухи.  Поговаривали,  будто  кто-то  видал  в  тягучих  водах  Паучьего  озера  лешего,  водяного,  кикимор  и  прочую  лесную-озерную  нечисть.

Запитуха  хотя  и  была  по  размерам  небольшой  деревенькой,  имела  все  необходимое  для  жизни.  Здесь  была  своя  кузня,  где  толсторукий  и  толстомордый  кузнец  Прохор  со  своими  подручными  ковал  различное  ездовое  снаряжение,  а  также  все  потребное  для  посевных  работ.  Здесь  же  ковались  мечи,  топоры,  щиты,  шлемы  и  брони.

Недалеко  от  кузницы  стояла  пекарня,  в  которой  каждое  утро  можно  было  получить  свежих  ржаных  да  пшеничных  булок  и  караваев,  конечно,  за  известную  плату,  впрочем,  не  очень  большую.
Тут  же  стояла  и  своя  местная  лекарня,  в  которой  верховодила  бабка  Лукерья,  знатная  травница  и  повитуха.  Слава  о  ней  уже  давно  разошлась  далеко  за  пределы  Запитухи,  в  сущности,  по  всему  Луколесью.  И  трудно  было  найти  окрест  хоть  одну  молодуху,  которая  бы  не  пользовалась  услугами  Лукерьи.
А  мимо  кузни  и  лекарни,  мимо  выпекаемых  пахучих  хлебов  и  вымазанных  глиной  изб  несла  свои  воды  речка  Прятва,  скользя  и  выгибаясь  между  крутых  и  пологих  берегов.


* * *

Была  у  нашего  дурака  заветная  мечта – хотел  дурак  стать  по  своему  положению  выше  самого  царя,  а  жениться  Иван  хотел  на  самой  красивейшей  на  свете  красавице.  И  представлялись  Ивану  каждый  раз  картина  одна  чуднее  другой.  То  как  они  с  невестой – писаной  красавицей  идут  под  венец,  а  фату  ее  несут непременно  самые  знатные  боярыни  московского  царства-государства.  А  его  Ивана  под  белы  рученьки  ведет  сам  расейский  царь-государь,  ведет  и  сажает  не  куда-нибудь,  а  на  свой  собственный  трон  царский,  вручает  ему  знаки  царской  своей  власти – скипетр  и  державу,  на  мол,  Иван,  крестьянский  сын,  правь  нами.

День  заходит  за  полдень,  Иван  переворачивается  на  другой  бок  на  своей  печке  и  представляется  ему,  как  они  с  невестой  сидят  на  честном  пиру.  Мед  хмельной  и  всякое  там  заморское  вино  льется  рекой,  от  яств  и  кушаний  самых  разных  столы  ломятся.  Иван  в  царской  короне  восседает  во  главе  стола,  по  левую  руку  от  него  сидит  его  невеста,  царская  дочка,  а  по  правую  руку  сидят  самые  знатные  да  богатые  бояре - все  в  шубах  собольих  дорогих  и  в  высоких  шапках,  да  при  бородах  окладистых.  Чья  борода  пышнее,  да  длиннее - тот  и  самым  знатным  меж  них  почитался.

Иван  сам  себе  дивился.  Вот  он  сидит,  гордо  уперев  ладони  в  колена  и  грозно  оглядывал  все  собравшееся  вокруг  него  общество.  Бражники  разносили  да  разливали  густое  да  жидкое  хмельное  пойло.  От  того  и  от  другого  у  Ивана  быстро  закружилась  голова  и  вообще  стало  очень  легко  на  душе,  как  будто  все  заботы  в  одночасье  с  плеч  долой  упали.
А  еще  на  том  пиру  купцы  заморские  сидели,  и  желали  оне  повести  в  Ивановом  царстве  беспошлинную  торговлю  всякими  заморскими  разными  товарами,  к  выгоде  взаимной  ведущую.  Сторговались  уже  и  о  мехах,  пушнине,  что  из  далекой  Сибири  на  восток  да  на  запад  через  ивановы  города  должна  была  поступать  и  об  оружии,  например  о  знаменитой  стали,  отливаемой  в  славном  городе  Дамаске.  Ножи,  мечи  да  сабли  из  этой  стали  равно  высоко  ценили  как  на  Востоке,  так  и  на  Западе.  Например,  турецкие  султаны  заказывали для  своих  гвардейцев-янычар  страшные  кривые  клинки,  утяжеленные  к  острию  и  прекрасно  уравновешанные.  А  приезжие  рыцари  из  всяких  там  разных  орденов  предпочитали  больше  длинные  обоюдоострые  мечи,  которым  и  размахнуться  как  следует  можно,  а  если  уж  вдаришь,  так  мало  врагу  не  покажется.
И  про  вина  заморские  тоже  сговорились:  бургундское,  бордосское,  мозельское - вообщем  все,  чем  славны  были  виноградные  поля  по  ту  и  эту  стороны  великого  Рейна (???= а  как  в  старину  эта  река  называлась = ??? )  теперь  должно  было  провозиться  через  владения  славного  царя  Ивана.
И  про  ковры  персидские,  да  всякие  там  ткани  заморские  уже  начал  было   Иван  столковываться  с  купчинами,  как  вдруг  замер  Иван-дурак  на  полуслове,  не  успев  поднести  ко  рту  ложку  с  дымящейся  ухой... В  левое  ухо  Ивана  будто  ветер  подул...  Но  то  был  вовсе  не  ветер,  то  была  злополучная  бабка  та,  что  отправила  его  с  поручением  в  лес.  Иван  очень  даже  явственно  услышал  ее  свистящий  шепот.
- Ну  и  дурак  же  ты,  Иван!  Все  бы  тебе  малахольному  веселиться,  да  бражничать.  А  того  ты  не  разумеешь,  что  идет  из-за  высоких  гор,  да  из-за  синих  лесов  беда  для  всех  страшная,  беда  неминучая.  ...Как  только  пробьет  полдень,  бросай  пир  Иван-дурак,  как  бы  тебе  не  хотелось  остаться  еще,  и  беги,  беги  отсюда  куда  глаза  глядят,  а  лучше  всего  беги  на  Юг - к  брату  моему  Кощею.  Как  Колдовской  Лес  пройдешь,  увидишь  на  опушке  Скрюченное  Дерево.  Обойдешь  его  три  раза,  да  не  просто  обойдешь,  а  повторишь  при  этом  такие  слова:

“Ты  веди  меня,  деревушко,  веди, 
Да  к  Кощею  приведи
Приведи  меня  к  нему,  ненаглядному
Да,  смотри  не  обмани, 
в  Чертов  Омут  не  сведи”!

Как  три  раза  кряду  вокруг  Дерева  обойдешь,  раздастся  тут  гром  небесный  среди  ясного  небушка,  да  ты  не  пугайся,  деревенщина.  Тут  же  тебе  откроется  Проход  Межвременный,  ты  в  него  ныряй,  да  смотри  не  мешкай,  Проход  этот  всего  одну  минуточку  держится,  а  потом  исчезает,  быдто  его  и  не  было  никогда.  Проход  тот  и  приведет  тебя  прямёхонько  во  дворец  Кощея...
Уж  не  знаю  я  Смертный  он  или  Бессмертный,  а  Мечом  своим  Кладенцом  Кощеюшка  махал  когда-то  в  молодости  бойчее  всех  в  округе.  Пойдешь  к  нему  и  скажешь,  что  это  я  тебя  прислала.  ...Он  приютит.
Ну  что,  все  ли  ты  запомнил,  дурачок,  что  я  сказала?  Смотри  ничего  не  забудь,  да  не  напутай.

Всю  эту  бабкину  дребедень  Иван  слушал  наверное  минуты  три,  хотя  ему  показалось,  что  прошла  целая  вечность.
Дослушав  до  конца  бабкин  бред,  Иван  хотел  было  дальше  продолжать  неспешную  беседу  с  купцами,  как  вдруг  посреди  всего  хмельного  пира  бражник,  разливавший  в  кубки  хмельной  мед,  размахнулся и  что  было  сил  заехал  своему  любимому  царю  пустым  ковшом  прямо  промеж  светлых  очей.  Мир  в  глазах  Ивана  разорвался  на множество  ярко-красных  осколков,  сознание  его  померкло,  он  грузно  запрокинулся  вместе  со  своим  царским  креслом,  да  еще  и  затылком  больно  долбанулся  об  пол  деревянный.  ...И  проснулся.
Оказалось,  что  лежит  Иван  на  своей  печи  и  никакого  царского  пира  нет  и  в  помине.  А над  его  головой  нависает  свирепая  морда  его  собственного  старшего  брата  Терентия  с  винным  черпаком  в  руке.
- Ну  ты,  баран  тупорылый,  вставай,  кому  говорю, - повторял  Терентий,  громко  при  этом  икая  и  пытаясь  удержаться  на  ногах  после  очередного  крупного  бодуна. - Вставай,  а  то  хуже  будет...
Делать  нечего.  Со  старшими  братьями  особо  не  поспоришь:  чуть  что  не  по-ихнему,  так  зуботычины,  да  затрещины  суют.  А  этого  Ивану  сегодня  совсем  не  хотелось  получать.
Кряхтя  и  охая,  слез  Иван  с  теплой  уютной  печки.
- Поди  дров  наколи,  да  скотину  накорми,  -  хмуро  сказал  ему  Терентий, - а  мы  на  охоту  идем.  К  обеду  можем  и  не  возвернуться...  А  ты,  дурачина,  за  домом  следи,  никого  постороннего  во  двор  не  пущай. 
Сказал  так  старший  брат  и  ушел,  и  остался  Иван-дурачок  дома  один.





Глава 2:  1-й  сон  дурака:  Иван  на  царском  пиру.


Посреди  большого поля, глядь: три стула!
Дурачину в область печени кольнуло.
Сверху надпись: "Для гостей",
"Для князей", А над третьим –
"Стул для царских кровей".

Высоцкий  В.С.  «Дурачина-простофиля».


Заправляли  на  том  пиру  думные  бояре  да  знатные  князья,  да  высокая  антиллигенция.  А  как  попал  на  тот  пир  Иван-дурак,  про  то  мы  знать  не  знаем  и  ведать  не  ведаем,  да  и  вам,  любезный  читатель,  знать  не  советуем.
Пир  тем  временем  разыгрался  вовсю.  На  закусочку-затравочку  подали  лучок  белый  репчатый,  хрустящий,  да  огурчики  малосольные.
Наконец,  подали  жаркое:  целиком  зажаренных  лебедей  в  хренячьем  соку.  А  в  центре  стола слуги  старательные  да  прилежные водрузили  тушу  зажаренного  кабана,  нафаршированного  к  тому  же  зайцами  да  перепелками.

Во  главе  того  роскошного  стола  сидела  королевская  чета:  король – мужчина  средних  лет  с  окладистой  бородой  и  тяжелой  золотой  цепью  с  медальном  на  шее.  Королева – молодящаяся  мадам  лет  35 .

И  только  Иван  хотел  за  еду  да  питие  приняться,  как  его  быдто  громом  в  темя  поразило.  Ненароком  глянув  на  короля,  Иванушка  вдруг  узрел  странную  картину:  лик  самодержца  стал  меняться!  Сначала  на  месте  королевского  лика  появилась  козья  морда,  рогами  длинными  и  кривыми  увенчанная.  Ивану  даже  показалась,  что  эта  морда  ему  очень  ехидно  подмигнула,  но  не  успел  он  удостовериться  в  этом  наверняка,  как  вместо  козлиной  морды  появился  длинный  вороний  клюв  и  вполне  отчетливо  возвестил:  «кар!»  Тот  сменился  чем-то  уж  совсем  несуразным – дикой  помесью  овечьей,  львиной  и  собачьей  головы.  Закончился  весь  этот  калейдоскоп,  как  и  следовало,  адамовой  головой,  на  самой  макушке   которой  развевались  две  или  три  седые  волосинки.
Ивана  от  всего  увиденного  бросило  сначала  в  жар,  а  потом  в  холод.  Он  оглянулся  на  остальных  пирующих,  ожидая  увидеть  на  их  лицах  если  не  испуг  или  изумление,  то  хотя  бы  удивление.  Однако  все  присутствующие  продолжали  заниматься  едой-питьем  и  на  короля  вообщем-то  даже  и  не  смотрели.  Ивану  сделалось  жутко.  Он  поглядел  на  королеву,  и  тут  же  ее  миловидное  лицо  красивой  зрелой  женщины,  еще  совсем  не  старой,  зарябило  и  превратилось  сначала  в  мутно-зеленую  жабью  морду,  а  потом  в  сморщенное  старушечье  личико,  изо  рта  которого  торчало  два  длинных  и  острых  клыка.  Тут  прямо  из  головы  старухи  повалил  дым,  раздался  сухой  треск,  и  голова  развалилась  на  две  половины,  которые  немедленно  начали  гнить.
Иван  инстинктивно  схватился  за  оберёг,  даденый  намедни  старухой,  с  опаской  зыркнул  по  сторонам  и  вновь  не  заметил  Дурак  никакого  страха  или  удивления  в  глазах  пирующих.


                Глава 3:  Бабкины  росказни.  2-ой  сон  Ивана-
                дурака.


                “...А  принцессу  мне  и  даром 
                ня  надо,  чуду-юду  я  и  так
                победю”.

                Высоцкий В.С. 
“Про  дикого  вепря”


В  одну  из  тихих  ночей  приснился  Ивану-дураку  странный-престранный  сон.  В  том  сне  Иван  был  одет  не  в  свою  старую  латаную-перелатаную  крестьянскую  поддевку,  а  в  кольчужную  рубашку  со  звенящими  кольцами,  да  в  шлем  стальной,  как  у  варяжских  конунгов,  или  у  древних  росичей,  а  за  спиной  у  него  висел  настоящий  длинный  двуручный  меч,  а  на  боку  еще  Иван  пристроил  тонкий обоюдоострый  кинжал,  что  сделан  был  из  стали  заговоренной...
И  явилась  в  ту  ночь  Ивану  его  старая,  древняя  бабка,  которая  преставилась  уже  добрых  20  лет  тому  назад.
- Как  выйдет  полная  луна,  иди  Ивашка  в  лес.  В  лесу  найдешь  полую  сосну,  там  будет  тебя  ждать  некто.  От  этого  существа  ты  получишь  маленький  сверток,  принесешь  его  мне  не  позднее,  чем  через  двое  суток...  Да  не  забудь  кольчужку  свою  справить,  да  мечом  подпоясаться,  а  то  неровен  час,  кого  встретишь,  в  чащобе-то  всякая  нечисть  водится  не  к  ночи  будет  помянута,  тьфу,  зараза!
- Как  же  я  тебя  найду,  бабушка,  апосля-то  и  где?
- Я  сама  тебя  разыщу.  Да  смотри,  когда  пойдешь  в  лес,  ни  в  коем  случае  не  оглядывайся  назад  и  не  отзывайся  на  разные  голоса,  кто  бы  тебя  ни  звал...  Много  странного  ты  там  увидишь  и  услышишь...
С  этими  словами  бабка  пропала,  будто  ее  и  не  было  вовсе. 


                ***


Иван  проснулся,  медленно  сел  на  своей  печке  и  задумался.  К  тому,  что  его  сны  почти  всегда  оказывались  вещими  он  уже  давно  привык.  Вон  прошлым  летом  молодуха  Ефросинья,  всегда  такая  говорливая  и  веселая,  вдруг  приснилась  ему  с  седыми  космами  и  безумными  глазищами,  с  разодранным  до  крови  лицом,  а  спустя  две  недели после  этого  ее  мужа,  здоровенного  кузнеца  Степана,  известного  на  всю  деревню  мастера,  задрал  медведь  в  лесу,  почти  совсем  оторвал  голову  бедному  Степану  косолапый  хозяин  леса.  Иван  видел,  как  она  болталась  на  нескольких  жилках  и  кровища  так  и  хлестала...  Ефросинья  как  только  увидала,  так  в  обморок  и  хлопнулась,  а  когда  откачали – ахнули:  26-летняя  молодуха  была  вся  седая...  А  она  еще  и  умом  тронулась  и  со  времени  смерти  мужа  только  и  знала,  что  лицо  себе  ногтями  царапать.
Или  вот,  на  прошлой  Масленице  братья  с  отцом  в  очередной  раз  напились  как  свиньи  и  решили  пойти  в  соседнее  село  продолжать  свое  буйство  с  тамошними  выпивохами.  А  Иван-дурак  вдруг  возьми  да  ляпни  ни  с  того  ни  с  сего:  «Кто  на  ножках  совсем  нелегко  стоит – качается,  как  шагнет  за  порог  всю  остатнюю  жизнь  будет  брюхом  маяться».  Братья  тогда  только  плюнули  на  него,  выругались  да  ушли,  куда  надумали.  А  наутро  у  среднего  началась  икота  с  рвотными  коликами  и  понос,  через  неделю  схоронили...

                ***

Благодаря  своим  снам  собственно  и  пошла  вся  Иванова  несчастная  жизнь:  не  только  братья  с  отцом,  но  почитай  вся  деревня  стала  на  Ивана  коситься,  старики  шушукаются  в  бороды,  когда  Иван  мимо  проходит,  бабы  малолетних  детишек  прячут  за  подолами,  от  сглазу,  что  ли.  Все  жителям  деревушки  Запитухи  было  в  Иване,  Демьяновом  сыне,  не  по  нраву:  и  волосы  его,  цвета  спелой  ржи,  которые  он  носил  всегда  аккуратно  стянутыми  в  хвост  на  затылке.  Все  же  мужики  и  парни  отпускали  волосы  до  природной  длины,  пущай  их  растут,  как  им  влезет.  Редко  кто  заплетал  волосы  в  косы,  или  стягивал  у  лба  кожаным  лоскутком,  чтобы  не  лезли  на  глаза.  И  то  сказать  надо,  времена  тогда  были  дохристовые,  дикие...
И  глаза  Ивановы  многим  не  по  нраву  были.  Да  и  то  сказать  правду  надобно,  глаза  у  Иванушки  были  и  впрямь  очень  странные:  мало  того  что  раскосые,  так  еще  и  разного  цвета,  один  зеленого,  почти  изумрудного  цвета,  а  другой  темно-голубой.


Вообщем,  не  жизнь  стала  у  Ивана  в  деревне,  а  каторга.
Почитай  вся  деревня  держала  Ивана  за  полного  дурака,  тем  более,  что  сам  он  ни  с  кем  не  спорил,  никому  не  возражал  особливо  на предмет  «дурости  своей».  А  копил  Иван-дурак  силы.  Мало  кто  из  его  односельчан  знал,  что  Ивашка-дурачок  тайком  различными  боевыми  искусствами  занимается.  Рядом  с  Запитухой  долгое  время  стояло  лагерем  некое  дикое  племя,  разбойников – не  разбойников,  воров- не  воров...  Но  на  приземистых  лошадях  своих  скакали  люди  этого  племени  очень  справно  и  одинаково  легко  управлялись  с  десятками  легких  дротиков  и  с  тяжеленными  копьями,  которых  не  постыдились  бы  и славные  воины  Искандера  Двурогого ,  если  бы  им  довелось  забрести  сюда  в  леса  Муромские,  в  болота  топкие...  И  на  кривых  саблях,  напоминавших  утяжеленные  на  конце  турецкие  ятаганы ,  эти  хлопцы  дрались  более  чем  отменно,  да  еще  для  устрашения  противника  гикали  и  свистели,  да  так  порой  истошно  вопили,  что  у  супротивника  лопались  перепонки. 
Иван  часто  приходил  в  кочевный  лагерь  полюбоваться,  как  раздетые  по  пояс  широкоскулые  мужики  дерутся  на  саблях,  хотя сам  он  неизменно  предпочитал  тяжелый  двуручник,  ибо  несметной  силой-силушкой  Иванушку  бог Сварог (??? = уточнить имя  древне-славянского  бога - покровителя  кузнецов= ??? ) наградил...  Без  особого  напряга  для  своих  налитых  мышцами  плеч  Иван  подковы  сгибал  и  разгибал,  а  в  прошлом  году  одним  ударом  кулака  убил  заболевшего  бешенством  вола,  грозившего  потоптать  всю  соседское  коровье  стадо.
Но  больше  всего  на  свете  любил  Иван  со  всего  плеча  взмахнуть  своим  двуручником - мечом  чудным,  клинок  которого  был  явно  не  от  мира  сего.  Как  это  чудо  оказалось  у  Ивана - деревенского  дурака - про  то  надобно вести  особый  сказ.  А  все  вышло  через  ту же  треклятую  бабку...  Приснилась  она  как-то  в  очередной  раз  Ивану  и  говорит  ему  во  сне:  “Ты,  Иванушка,  завтра  поутру  раннему,  едва  только  заря  проклюнется,  пойди  тайком  в  ближайший  к  деревушке  вашей  закаканой  лесной  овражек,  найдёшь  там  куст  смородины  раскидистый,  рой  там  ямку  неглубокую со  стороны,  где  солнце  будет  всходить,  а  в  яме  той  найдешь  кое-что  для  всей  грядущей  жизни  твоей  очень  важное...  Вещь  эта  будет  завернута  в  тряпицу  простую,  но  ты  эту  тряпицу  поначалу  не  разворачивай,  а  домой  отнеси  и  схорони  в  тайном  месте,  подальше  от  глаз  людских.  Да  держи  схороненным  три  дня, а  поутру  на  четвертый  пойди  к  тайнику  своему,  возьми  схороненную  там  вещь  и  перед  тем,  как  тряпку   с  нее  снимешь  скажи  такие  слова:  “Беру  тебя,  Свирепая  Игла  не  для  зла,  а  для  спасения  всего  сущего  на  земле!”  Да,  смотри,  Иван-дурак,  перед  тем  как  пойдешь, куда  я  сказала,  ничего  не  ешь  и  не  пей  и  ног  не  обувай,  да  не  забудь,  когда  выйдешь  из  домишка  своего,  плюнь  трижды  через  левое  плечо  от  дурного  глаза - не  то  не  получишь  ничего,  зряшным  поход  твой  окажется.  И  смотри,  дурачина,  ничего  не  перепутай  из  слов  моих”.  Проговорила  бабка  эти  слова  и  растаяла  в  воздухе,  быдто  и  не  было  её  вовсе...
Иван  вообще-то  уже  привык  к  причудливым  бабкиным  росказням,  которыми  она  пичкала  его  почему-то  именно  по  ночам,  когда  парень  особенно  хотел  спать.  Но  самое   чудное  в  этом  последнем  сне  оказалось  для  Ивана  то,  что  он  ни  свет  ни  заря  вдруг  соскочил  со  своей  печки,  точно  ошпаренный  и  пошел,  как  был  босой,  в  указанный  бабкой  овражек.  И  даже  не  забыл  плуюнуть  трижды  через  левое  плечо,  как  бабка  наказывала.  Куст  смородины  ему  долго  искать  не  пришлось,  посмотрев  на  солнце,  Иван  начал  маленькой  лопаткой  рыть  яму,  как  указывала  вредная  старушенция.  Когда  его  раскоп  достиг  глубины  примерно  на  полтора  локтя,  лопата  уткнулась  в  что-то  твердое,  Ивану  даже  вроде  бы  послышалось,  что  его  лопата  тренькнула,  будто  наткнулась  на  металл,  но  парень  внимания  на  это  особого  не  обратил.  Вырытую  яму  он  присыпал  землей,  взял  откопанную  им  вещицу (она  была,  как  и  говорила  старуха,  в  промасленную  тряпочку  завернута),  закутал   ее  в  припасенную  им  загодя  мешковину  и  понес,  торопливо  озираясь  по  сторонам,  в  приготовленный  им  спциалный  тайник  в  амом  тёмном  углу  их  чердака.
Иван  с  большим  трудом  удержался  от  искушения  развернуть  тряпку  и  посмотреть,  что  это  там  бабка  ему  подложила.  Три  оговоренные  бабкой  ночи  Иван  спал  очень  скверно,  никакие  царские  пиры  и  невесты  ему  в  эти  ночи  уже  почему-то  не  снились,  а  снились  какие-то  жуткие  обрывки,  но  непременно  с  ним  самим  в  главной  роли.  То  он  воюет  с  какими-то  жуткими  монстрами,  то  летает  по  воздуху  без  всяких  крыльев,  то  пляшет  с  гномами  хоровод,  слыша  при  этом,  как  куется  знаменитая  гномья  сталь...
Как  и  велела  бабка,  Иван  на  четвертый  день  утром  пошел  к  своему  тайнику,  руки  его  почему-то  не  слушались  и сам  он  весь  трясся  в  ознобе,  когда  начал  разворачивать  тряпку.  В  самый  последний  момент,  когда  осталось  развенуть  последний  лоскут,  Иван  послушно  проговорил  бабкины  слова:  “Беру  тебя,  Свирепая  Игла,  не  для  зла,  а  для  спасения  всего  сущего  на  земле!”
Не  успел  Иван  произнести  до  конца  эти  слова,  как  посреди  ясного  неба  вдруг  грянул  гром,  и  в  руке  его  оказалось  настоящее  чудо:  несмотря  на  тусклый  свет  чердака  сверкнуло  лезвие  заговоренного,  заколдованного  клинка!  Это  был  прекрасно  уравновешенный  двуручный  меч  с  обоюдоострым  лезвием,  острым  как  бритва,  его  широкая  гарда  надежно  прикрывала  кисть  руки.  Обе  стороны  лезвия  странного  меча  были  покрыты  какими-то  загадочными  рисунками  и  значками,  да  мелко  написанными  словами,  писанными  на  каком-то  дивном  древнем  наречии,  незнакомом  Ивану,  да  и  то  сказать - дурак-то  наш  грамоте  совсем  не  разумел.  Поэтому,  когда  княжьи  посланцы  приходили  в  его  родную  деревню  брать  подворье ,  Иван  напротив  имени  своего  просто  ставил  крестик.  А  на  другой  стороне  лезвия  клинка  уж  и  вовсе  непонятные  знаки  начертаны  были.  Однако  поближе  познакомиться  со  своим  собственным  мечом  Ивану  еще  предстояло  и  очень  скоро,  даже  скорее,  чем  бы  он  сам  того  желал.


Глава  4:  Приключения  Ивана  в  Колдовском  Лесу.


Делать  нечего.  Иван  своей  чокнутой  бабки  боялся,  боялся,  смешно  сказать,  даже  духа  ейного  и  ни  в  коем  разе не  смел  ослушаться  советов  даденных  ему  в  снах.  Надел  он свою  лучшую  кольчугу, подпоясался  длинющим  мечом  двуручным,  который  из-за  его  тяжести  надо  было  вешать  за  спину (черт  бы  ее  побрал,  железяку  эту!).  И  ещё  по  секрету  скажем,  что  меч  тот  был  у  Ивана  как  бы  заговоренный.  Его  та  самая  бабка,  что  приперлась  к  нему  во  сне  в  гости,  и  заколдовала.  Но  это – отдельная  история.  А  пока  скажем,  что  меч  этот  был  со  всех  сторон  не  обычный.  Прежде  всего,  он  был  “невидимкой”.  Как  вытянет  этот  меч  Иван  в  руке  своей,  да  как  взмахнет  им  в  воздухе,  так  закаленная  да  заговоренная  сталь  прямо  и  играет,  переливается - в  светлый-ясный  день  блестит,  сверкает  солнечные  лучи  отражает  не  хуже  зеркала,  а  ночью,  да  еще  при  луне,  блестит  тусклым  светом.  А  как  в  ножны  кожаные  всунет  Иван  свой  двуручник,  так  в  одночасье  и  меч  и  ножны  пропадают  с  глаз  долой,  быдто  их  и  не  было  вовсе.  Но  они,  конечно,  есть,  просто  становятся  невидимыми.  Эта  невидимость  главного  своего  оружия  очень  помогала  Ивану  порой  по  родной  деревне  ходить.  Идет  он  бывало,  по  сторонам  оглядывается,  да присматривается  к  прохожим,  а  те  видят  его,  да  думают  про  себя:  “Вон  Иван-дурак  идет,  ну  и  шут  с  ним...”  и  тут  же  отворачивали  головы.  А  Иван  еще  специально,  чтобы  пущей  дурости  своему  лицу  придать,  когда гулял  по  деревне,  строил  особенно  дурашливую  физиономию:  губу  нижнюю  отвесит,  язык  высунет,  изо  рта  слюна  капает - идиот  идиотом...
Кроме  меча,  были  у  Ивана  еще  два  прекрасно  уравновешенных  длинных  метательных  ножа,  оба  в  кожаных  промасленных  ножнах.  Один  Иван  спрятал  за  голенища  мягких  своих  сапожек,  а  другой  вдел  в  специальные  ремни  на  правом  рукаве  кольчуги.  На  голове  у  Ивана  красовался  теперь  конусовидный  шлем  с  шишаком  и  покатыми  боками,  специально  чтобы  скользил  рубящий  удар  врага,  а  сзади  со  шлема  на  плечи  еще  спускались  кольчужные  щитки (бармы= ??? ),  чтобы  прикрыть  шею  от  подлого  удара  сзади.
Вышел  Иван  из  избы  загодя  и  еще  засветло,  ибо  путь  до  помянутой  бабкой  сосны  был  не  близок,  добрых  5-10  миль  надо  будет  ему  пройти  по  подлескам  и  взгорьям,  да  потом  уже  в  лесу  искать  полую,  полусгнившую  сосну  среди  многих  ей  подобных.

* * *

Потихоньку  день  клонился  к  вечеру.  Красное  солнце  уже  давно  стояло  ниже  макушек  седых  дубов и  стройных  тополей.  Иван  с  трудом  различал  в  надвинувшихся  сумерках  свою  тропку,  порой  ему  приходилось  пристально  вглядываться  прямо  перед  собой  и  внимательно  глядеть  под  ноги,  где  спутанные  крепкие  корневища  старых  седых  дубов-великанов  зачастую  выходили  наружу  и  грозили  зазевавшегося  путника  сбить  сног,  опутав  его...
Иван,  однако,  не  замедлял  шага.  Где-то  впереди  глухо  ухал  филин,  да  слышался  приглушенный  далеким  расстоянием  волчий  вой.  Но  паренек  твердо  решил  до  себя,  что  до  первого  привала  он  одалеет  лежащий  перед  ним  пригорок.
Опираясь  на  срубленный  им  давеча  из  крепкого  березового  ствола  дорожный  посох,  Иванушка  уже  хотел  было  двинуться  на  пригорок,  как  вдруг  из  ближайших  кустов  послышался  пронзительный  свист  лучной  тетивы  и  над  самым  ухом  деревенщины  просвистела  стрела  с  густым  оперением  на  конце.  Иван  ничком  рухнул  на  землю  и  быстро  перекатился  метра  на  два  в  сторону  и  сделал  он  это  как  нельзя  вовремя,  ...следующая  стрела,  выпущенная  с  того  же  места,  что  ее  предшественница,  просвистела  как  раз   на  той  высоте,  где  миг  назад  была  Иванова  шея.
Для  испуга  особо  не  было  времени.  Если  дать  стрелку  как следует  пристреляться,  то  он  так  и  в  цель  угодить  может.  Но  недаром  Иван  бегал  в  кочевничий  лагерь...  Потихоньку,  чтобы  не  шуршали  придавленные  его  телом  ветки,  Иванушка  стал  доставать  из  рукава  тонкий  обоюдоострый  кинжал,  еще  один  удар  сердца  и  кинжал  смертоносным  жалом  полетел  в  цель – туда,  где  засел  в  кустах  горе-стрелок.  И  не  хрустнула  бы  предательски  ветка  под  ногами  у  Ивана,  не  было  бы  и  последовавшей  за  этим  встречи  со  странным  весьма  субъектом.  Так  или  иначе,  то  что  вскоре  Иван  услышал  собственными  ушами  и  увидел  своими  глазами  не  могло  его  не  поразить.

- У-у,  сука,  ты  еще  и  ножичками  кидаешься,  вот  гад!  Ну,  погоди,  щас  я  тебе  ручонки  твои  подлые  повыдергаю.
С  этими  словами  на  лесную  полянку  шагнуло  из  кустов  существо,  видовую  принадлежность  которого  определить  было  весьма  нелегко.  Ростом  с  большую  гориллу  и  также  как  обезьяна  двигающееся  вприсядку,  явившееся  перед  Иваном  чудище  как  и обезьяна  обладало  непомерно  длинными  лапами,  но  только  лапы  эти  заканчивались  острейшими  когтями с  добрый  десяток  дюймов  длиной.  Все  тело  этого  «лесного  красавца»  было  сплошь  покрыто  густой,  но  кое-где  уже  свалявшейся  шерстью,  местами  даже  видны  были  проплешины.  Но  самым  примечательным  местом  у  новоявленного  героя  была,  с  позволения  сказать,  физиономия.  Дело  в  том,  что  чудище  обладало  почти  человеческим  лицом,  правда  заросшим густой ,  давно  нечесанной  и  небритой  щетиной.  Эта  физиономия  своим  видом  отдаленно  напоминала  Врубелевского  Демона,  который  если  бы вдруг  выпрямился  и  пошел,  или  же  козлоногого  бога  Пана  в  его  худшие  годы...

В  довершение  портрета  надобно  указать,  что  походка  у  новоявленного  Пана  была  более  чем  странная – существо  было  о  трех  лапах,  причем  одну  из  лап  оно  заметно  приволакивало  за  собой.

Будучи  не  в  состоянии  побороть  своего  изумления  при  виде  новоявленного  героя  лесов,  Иван  так  и  остался  стоять  с  разинутым  ртом.  А  леший,  видя,  что  никто  не  собирается  пока  что  давать  ему  серьезный  отпор,  тут  же  обнаглел.
- Ну  ты,  козел,  чего  хлебальник  разинул?  Несчастного  старого  и  больного  лешего  не  видел?  Ну  посмотри,  посмотри.  Небось  хоть  толика  жалости  в  тебе  проснется,  изверг  ты  и  душегуб.  Ты  пошто в  меня  ножом  своим  запустил,  а,  мерзавец?
Надобно  заметить,  что  вся  эта  тирада  была  произнесена  вполне  нормальным  человечьим  голосом,  правда  с  некоторым  прихрюкиваньем.  Сей  факт  может  быть  еще  более  поразил  Ивана,  нежели  диковинный  вид  несчастного  существа.

Леший  тем  временем,  пользуясь  замешательством  Ивана,  стал  медленно  приближаться,  при  этом  одна  его  длинная конечность,  служащая  чудищу  вместо  рук,  была  спрятана  за  спиной.   Ивана  бог  ростом  не  обидел,  однако  лесной  брат  был  выше  его  раз  в  полтора  и  столь  же  шире  в  плечах.  В  то  же  время,  лешак  покамест  так  чтобы  очень  явно  агрессивных  намерений  не  выказывал,  а  что  дразнится,  да  всякие  гадости  себе  под  нос  бормочет,  так  ну  его...  лесная  нечисть  культуре  не  обучена...
Иванушка  тем  временем,  оценив  ситуацию,  начал  потихоньку  отходить  в  сторону  густого  кустаря,  росшего  у  полянки.
- А,  козел  бледномордый,  испужался!  То-то  же.  У-у-у-у,  гад,  задавлю!!!

С  раздирающим  душу  диким  воплем  лешак  вдруг  сорвался  с  места  и  бросился  прямо  на  Ивана,  явно  удивив  того  своей  прытью.  Иван  едва  успел  спрятаться  за  ствол  ближайшего  дуба,  как  мимо  проскочило  лешачиное  тулово  с  выставленными  вперед  лапами,  на  концах  которых  сверкали  внушительного  вида  когти.  Вобщем  Иван  отскочил,  а  лешак  на  всей  скорости  пролетел  мимо  и  «бу-бу-бух» - услышал  Иван  глухой,  но  сильный  стук  в  пару  метрах  за  своей  позади  себя.  Это  лешак  врезался  башкой  в  ствол  дуба.

- У,  б...ть  деревенская,  ну  держись.  Никто  еще  не  смел  бедного  лесного  жителя  мордой  да  об  дерево  молотить.  Щас  я  тебе  все  твои  кишки  наружу  выпускать  буду. 
С  этими  словами  леший,  опустив  морду,  ощерив с клыки  и  выставив  лапы  с  когтями  снова  двинулся  на  Ивана.  Но  не  тут  то  было!  За  те  немногие  мгновения,  которые  прошли  с  момента  лешачиного  обнимания  с  деревом,  Иван  успел  встать  в  боевую  стойку  и  выдернуть  из-за  спины  свой  страшный  двуручник.  Лешак  увидев  обоюдоострое  лезвие  меча,  тускло  поблескивающее  в  зыбком  лунном  свете,  тут  же  растерял  весь  свой  боевой  задор,  бесстыже  испортил    свежий  лесной  воздух  и  с  громким  хлопком  растворился  в  ночи,  как  будто  его  и  не  было  вовсе.
Когда  лешак  сгинул  в  темноте  лесной  глуши,  Иван  продолжил  свой  путь  дальше.  Но  не  успел  он  прошагать  и  ста  шагов,  как  сверху  послышался  дикий  залихватский  свист  и  сверху  ему  на  голову,  яростно  трепеща  крыльями,  начало  падать  нечто  величиной  с  крупного  орла,  только  несравненно  более  уродливого.  Иван  успел  замеить  нацеленные  прямо  ему  в  глаза  острые,  как  кинжалы,  прямые  когти  и  изогнутый  длинный  острый  клюв.  Это  крылатое  нечто  вдруг  загнусавило  настоящим  человечьим  голосом:
- Что  тебе  в  нашем  лесу  надо,  гадёныш?  Убирайся  откуда  пришел,  пока  цел...
Эти  слова  сопровождались  попыткой  усесться  Ивану  на  голову  и  клюнуть  его  в  глаз.  Деревенский  дурачок  едва  успел  с силой  отмахнуть  рукой,  благо,  что  рукав  был  кольчужный,  и  отскочил  в  сторону.  Это  дало  ему  некоторую  передышку,  но  не  более.  Странная  птица  только  обозлилась  и  с  диким  уханьем  снова  кинулась  на  Ивана.  Но  парень  теперь  был  осторожнее.  Встав  в  боевую  позицию,  он  выставил  вперед  меч,  держа  его  обеими  руками,  и  в  тот  миг,  когда  птица  была  пчоти  точно  над  его  головой.  С  силой  ткнул  куда-то  верх  и  вскоре  Иван  услышал  хриплый,  какой-то  скрипучий  клекот,  как  будто  железным  скребком  кто-то  нудно  водил  по  стеклу.  Меч  отяжелел  чуть  не  вдвое  и  словно  бы  хотел  вырваться  у  парня  из  рук  и  зажить  собственной  жизнью.
Когда  же  Иван  осмелился  посмотреть  вверх,  то  увидел  страшное  зрелище:  истекающая  кровью  чудовищная  птица  была  словно  бабочка  на  иголочку,  нанизана  на  его  двуручник,  который  проткнул  ее  насквозь.  Птица  еще трепыхалась  в  агонии.  Пытаясь  соскользнуть  со  страшного  лезвия,  но  тем  еще  больше  на  него  насаживалась.  По  вороненому  лезвию  густым  ручьем  стекала  черная  кровь...  Иван  в  который  раз  мысленно  поблагодарил  бабку,  посоветовавшую  ему  одеть  кольчугу  с  мечом... 
Как  только  крылатое  чудище  испустило  дух,  Иван  высвободил  свой  двуручник  и  старательно  вытер  лезвие  об  траву-мураву.  Закинув  меч  в  висевшие  за  спиной  ножны,  пошел  Иван  дальше  в  лес,  теперь  уже  то  и  дело  озираясь  да  оглядываясь.  В  правой  руке  у  него  был  зажат  тяжелый  дубовый  посох,  а  левой  наш  дурак  крепко  стиснул  свой  кинжал,    прицепленный  к  поясу.
Нового  нападения   пришлось  ждать  не  слишком  долго... 
Долго  ли  коротко  шел  Иван  по  злосчастному  тому  лесу,  но  дошел  он  до  лесной  опушки.  Хотел  было  Иван,  уставший  от  дороги  и  от  всех  своих  злоключений,  прилечь  отдохнуть  под  раскидистым  кусточком,  как  услышал  за  своей  спиной  какое-то  шуршание  да  шебуршание.  Иван  оглянулся  и  ...обомлел:  прямо  на  него  по  траве  двигалось  нечто  невообразимо  гадкое,  что  даже  и  самом  страшном  сне  не  привидится.  Туловище  у  чудища  было  змеиное,  растянутое  по  земле  метров  на  пять,  не  меньше  и  отливающее  ядовито-желтой  чешуёй.  На  гибкую  змеиную  шею  была  насажена  тупорылая  кабанья  харя  с  длиннющими,  размером  с  локоть  взрослого  мужика,  острыми  как  бритва  клыками  и  маленькими  злобными  глазками.  Но  этого  мало.  По  бокам  у  чудища  торчали  три  пары  крабьих  клешней,  причем  две  пары  еще  загребали  по  земле,  подбирая  длинное  тулово,  а  две  передних  были  нацелены  прямо  на  Ивана.
Что  и  говорить,  вовремя  оглянулся  Иван  позади  себя:  змеино-кабаний-рачий  монстр  уже  изготовился  к  атаке.  Однако  Иван  не  стал  дожидаться,  пока  чудище  кинется  на  него,  в  мгновенье  ока  выхватил  Ивашка  свой  двуручник,  и  в  тот  самый  миг,  когда  это  порождение  ада  собралось  броситься  на  Ивана,  он  изо  всех  сил  рубанул  сплеча  по  поганой  шее.  В  момент  удара  клинок  заискрился,  засверкал  и  как  в  масло  вошел  в  поганую  плоть  страшного  зверя.  Чудище  как-то  даже  жалобно  взвыло,  его  плоть  в  том  месте,  где  ее  коснулось  лезвие  волшебного  меча,  зашипела  и  обуглилась.  Еще  мгновенье  и  кабанья  клыкастая  пасть  отвалилась  от  тулова  и  кубарем  покатилась  по  земле,  пятная  траву  едкими  ядовитыми  каплями.  В  ту  же  секунду  чудище  испустило  дух,  а  в  следующий  миг  расстаяло,  будто  его  и  не  было  вовсе. 
Иван  прислонился  к  ближнему  дубу  старому  дабы  дух  перевести  да  и  дальше  путь  свой  продолжать  праведный.  Отдышавшись  малость,  Иванушка  вложил  свой  дивный  мечуган  в  висящие  за  спиной  ножны  и  двинулся  дальше,  посохом  дубовым  шаги  отмеряя.  К  полудню  добрался  Иван  до  лесной  лужайке,  да  и  решил  сесть  в  тенечке  перекусить  и  путь  свой  дальнейший  обдумать.  Уже  больше  2-х  суток  шел  деревенский  дурачок  в  сторону  южную,  а  лесу  конца  и  края  видно  не  было.  И  где  искать  Кощея - тоже  было  непонятно.  Перекусив  краюхой  хлеба  с  соленым  сыром  и  запив  свой  завтрак  водой  из  фляги,  Иван  двинулся  дальше  в  путь-дорогу.
К  вечеру,  как  только  начало  смеркаться,  дошагал  Иван  до  лесной  опушки,  где  хотле  уж  было  остановиться  на  ночлег.  Ан  нет,  куды  там!  Не  успел  Иван  сбросить  котомку  с  плеча,  да  пристроить  в  надежном  месте  в  ближайших  кустах  свой  меч,  как  над  его  головой  что-то  глухо  ухнуло  и  тут  же  послышался  противный,  раздирающий  душу  скрежет  железа  по  камню.  Повинуясь  скорее  своему  жизненному  инстинкту,  нежели  осознавая  происходящее  вокруг  него,  Иван  едва  успел  отскочить  в  сторону,  как  на  то  самое  место,  где  Иван  только  что  стоял,  опустилось  нечто  совсем  уж  невообразимое:  чудище  о  семи  головах,  с  туловом  не  то  льва,  не  то - носорога,  с  эдакими  щупальцами  осьминога  вместо  рук.   Причем,  щупальца  энти  отнюдь  не  были  такими  уж  безобидными - они  заканчивались  острейшими  когтями  длиной  чуть  ли  не  с  полруки  человечьей.  Нижние  конечности  монстра  являли  собой  чудную  помесь  слоновьих  ног  с  лестницей.  От  мгновенно  распространившейся  кругом  вони  Иван  вынужден  был  зажать  нос  и  даже  отступил  на  пару  шагов  назад  и  в  сторону,  словно  невзначай  поближе  к  тому  месту,  где  лежал  его  двуручник  в  ножнах.  И  то  сказать  надо,  что  биться  со  всякой  лесной  нечистью  на  ночь  глядя  Ивану  еще  не  приходилось.
Не  успел  наш  дурак  вытянуть  клинок  из  ножен,  как  чудище,  исторгнув  из  своих  недр  страшный  утробый  рык, с  удивительной  быстротой  кинулось  в  атаку  на  Ивана,  явно  намереваясь  задушить  его  своими  щупальцами  или  хотя  бы  сильно  поцарапать  его  когтями.  Только  выработанная  многими  годами  учебно-боевых  тренировок  гибкость  спасла  Ивана  от  гибели  неминучей.  Отступая  от  чудища,  Иван  запнулся  о  корневище  из  земли  торчащее (начала  видно  сказываться  усталость от  пути  тяжелого)  и  едва  успел  перекувырнуться  через  голову,  дабы  избежать  чудовищных  щупалец  с  их  когтями.  Полностью,  однако,  ему  удара  избежать  не  удалось.  Одно  из  щупалец  чудища  обвилось  вокруг  левого  бедра  Ивана,  чуть  выше  колена,  а  другое  щупальце,  резко  дернувшись,  с  силой  врезало  Ивану  промежду  ребер,  отбросив  его  на  несколько  метров  в  сторону.  Есль  б  не  кольчуга  стальная  и  прочная,  по  рецепту  древнему  сплетенная,  лежать  бы  Ивану  теперь  с  пропоротым  животом  да  умирать  смертью  страшной... 
Чудище,  отбросив  Ивана  в  сторону,  поспешило  расправиться  со  своим  врагом  окончательно,  но  было  уже  поздно.  Иван  уже  успел  во  всю  её  длину  вытянуть  Свирепую  Иглу  и  наставить  ее  прямо  против  брюха  незваного  пришельца.  В  тот  самый  миг,  когда  монстр  бросился  на  Ивана,  чтобы  покончить  с  ним,  он  и  напоролся  брюхом  на  страшный  меч.  Издав  дикий  вопль  боли,  чудище  повалилось  на  бок,  а  из  его  развороченного  брюха  повалил  жуткий  смрад  вместе  с  вонючими  сизыми  кишками.
А  Иван  уж  и  сам  совсем  обессилел.  Он  вытер  только  тыльной  стороной  ладони  левой  руки  пот  со  лба  и  тут колени  его  подкосились  и  он  без  сознания  повалился  на  траву...


              Глава 5:  Иван-дурак  на  реке  Калке,  1223 год  от  Р.Х.


Красный  шар  уже  показался  из-за  горизонта,  но  вокруг  еще  было  очень  тихо,  природа  явно  не  торопилась  освобождаться  от  ночного  сна.  Слышно  было  только  фырканье  коней. 
Кривой  Субудай  лениво  всматривался  туда,  где  бесконечная  степь  сливалась  с  фиолетовым  небом.  Позади  Субудая  на  низких  косматых  лошадках  восседали  монгольские  нукеры – не  один  и  не  два  десятка,  а  несколько  сот  виртуозных  наездников,  в  сырых  кожаных  и  меховых  кафтанах  с  луками  через  плечо,  с  колчанами,  полными  стрел,  с  кривыми  саблями,  притороченных  к  лошадиным  бокам.  Самая  быстрая  и  самая  коварная  конница  во  всей  Азии,  созданная  великим  Темучжином.  Хотя  похищение  и  измена  любимой  жены  Борхэ  изменили  нрав  покорителя  Вселенной  далеко  не  в  лучшую  сторону,  но  конницу  он  создал  воистину  великую. 
Это  ведь  он,  Темучжин  сделал  так,  чтобы  монгольский  всадник  мог  быть  недосягаем  для  тяжелых  рыцарских  мечей.  А  добился  он  этого  тем,  что  разработал  свою  особую  тактику  степного  боя,  когда  дико  орущие  орды  всадников  на  низкорослых,  косматых  лошадках  набрасывались  на  ничего  не  подозревавшего  врага  или  даже  на  такого,  который  думал,  что  успел  изготовиться  к  обороне.  Они  налетали  на  врага,  точно  вихрь,  осыпали  его  сотнями  стрел,  и  прежде  чем,  противник  успевал  дать  достойный  отпор  наглецам,  исчезали  также  внезапно,  как  и  появлялись.  Но  на  этом  дело  не  кончалось.  Противник,  если  только  он  был  сколько-нибудь  расторопным,  мог,  конечно,  организовать  конное  преследование  монголов.  Но  очень  скоро  преследователи  вдруг  замечали,  что  гонятся  за  ветром,  поскольку  то,  что  лишь  недавно  было  орущей  конной  массой,  ощерившейся  стрельчатыми  луками,  теперь,  словно  по  чьему-то  негласному  приказу,  превращалось  в  разрозненные,  хаотично  мечущихся  и  ускользающих  всадников,  поймать  которых  было  решительно  невозможно.
Такой  тактикой  монголы  покорили  Китай  и  практически  всю  Среднюю  Азию.  А  теперь  вот  пришла  очередь  и  для  Южной  Руси.  "Нет  такого  места  во  Вселенной, - говорил  великий  Темучжин,  куда  бы  не  могло  вступить  копыто  монгольского  коня". 

Субудай  вспомнил  старую  монгольскую  песню,  которую  сам  он,  уже  почти  старик,  помнил  еще  с  колыбели:


"Мы  монголы  сталью  пытаны,
Кровью  питаны…
Победители

* * *

Субудай,  прикрыв  больной,  слезящийся  глаз,  всматривался  в  степную  даль.  Небо  из  фиолетового  стало  грязно  серым,  и  по  нему  ветер  уже  гнал  рваные  облака.  День  обещал  быть  не  из  простых. 
Наконец,  из-за  бесконечных  степных  курганов  начало  выползнать  страшное  красное  солнце.  Кривой  Субудай  лениво  посмотрел  на  всплывающий  над  долиной  огромный  красный  шар. 
Было  тихо  и  прохладно,  на  травинках  серебрилась  утренняя  роса.  Краешком  глаза  Субудай  заметил,  как  жирный  полосатый  барсук  быстрыми  скачками  перебежал  от  одной  кочки  к  другой.  Сорвать  бы  лук  с  плеча…  Старому  воину  хватило  бы  одной  стрелы  и  сочное  мясо  барсука  уже  бы  жарилось  на  огне…  Но  нет…  Не  время  сейчас  для  этого,  совсем  не  время…
Субудай  не  оглядывался  назад.  Он  знал,  что  с  ним  в  русинские  степи  пришли  тьмы  и  тьмы  узкоглазых  воинов  на  резвых  косматых  лошадках.  Великий  Темучжин  был  как  всегда  прав.  Монголы,  конечно,  захватят  всю  Вселенную,  хотя  бы  для  этого  им  пришлось  жить  многие  дни  на  своих  конях.





* * *

Субудай-багатур  привел  сегодня  многие  сотни  монголов  на  разведку  русинских  земель  для  того,  чтобы  Великая  Степь  наконец  подмяла  под  себя  развращенную,  изнеженную  Европу.
Великий  Темучжин  будет  доволен  своим  Субудаем.

* * *

Иван  сидел  на  высоком  холодном  и  жестком  камне  и  с  горечью прислушивался  к  ругани  князей – командующих  различными  частями  русского  воинства,  вышедшего  на  встречу  с  монгольским  войком.
- Ты,  Изяслав  Ольгович (уточнить - ???)  должен  будешь  ударить  первым, - степенно  говорил  тучный  князь  Владимирский.  Видимо,  из-за  густой,  с  уже  обильной  проседью  бороды  слывший  здесь  за  старшего. 
- Это  почему  я-то  должен  первым  идти? – возмущался  суздальский  князь  Изяслав. – Почему  не  Михайло  Ростовский? – Тут  Ольгович  зло  прищурился  и  крайне  недружелюбно  посмотрел  на  князя  Владимирского:  Знаю  я,  что  у  вас  всех  на  уме – хотите,  чтобы  я  свою  дружину  здесь  положил,  а  вы  тогда  все  мои  земли  себе  заберете!  И  ты,  Владимирский  князь,  с  Михаилом  за  одно,  а  еще  старшим  зовешься…
Владимирский  князь  устало  прикрыл  глаза…  Повторил  снова,  уже  в  который  раз,  почти  не  повышая  голоса,  только  легкий  укор  звучал  в  словах  его:
- Ты,  Изяслав,  ударишь  первым  потому,  что  ближе  всех  твоя  рать  к  монголам  стоит.  Поэтому  ты  ударишь  только  со  своими  пешими  и  легкоконными,  и  этим  ты  отвлечешь  монголов.  А  когда  они  втянутся  в  бой  с  тобой  и  увязнут,  тут-то  мы  с  Михайлой  Тверским  и  князем  Росовскми  и  ударим  по  ним  со  всей  нашей  дружинной  силой

* * *

Субудай,  старый  воин,  поседевший  в  долгих  походах  великого  Темучжина,  оглянулся  на  замерших  позади  сотников  и  махнул  ногайкой.
Почти  в  ту  же  минуту  тишину  еще  не  проснувшейся  степи  разорвал  вопль,  вырвавшийся  из  сотен  глоток.  Повинуясь  гортанным  приказам  сотников,  монгольская  конница  двинулась  на  запад…  Путь  к  южно-русским  землям  был  открыт.

* * *



Долго  ли  коротко  шагал  Иван,  отмахивая  посохом  версты  по  пыльным  дорогам,  да  по  дремучим  муромским лесам,  да  по  глубоким  рекам,  да  по  топким  болотам.
И  вот  пришел  он  наконец  к  знаменитой  Избушке  на  Курьих  Ножках.  Ну  уж  тут  как  водится  во  всех  сказках,  почесал  Иван-дурак  в  затылке  и  говорит:
- Избушка-избушка,  встань  к  лесу  задом,  а  ко  мне – передом.
Некоторое  время  ничего  не  происходило,  только  гулко  стучало  сердце  Ивана.  Дурачок  уже  совсем  отчаялся  дождаться,  что  Избушка  повернется  к  нему  и  откроется,  как  вдруг  воздух  вокруг  него  загустел  и  стал  каким-то  расплывчатым,  неясным.  Потом  среди  ясного  неба  загрохотал  настоящий  гром  с  молниями  и  запахом  озона,  как  бывает  после  дождя,  только  никакого  дождя  и  в  помине  не  было.  А  проклятая  Изба  так  и не  думала  поворачиваться.
Чертыхаясь  и  проклиная  всех  чародеев  и  волшебников  вместе  с  их  вертящимися  Избами  вкупе  с  ближними  и  дальними  родственниками  Иван  посмотрел  на  небо  у  себя  над  головой  и  подумал  уже  было  о  том,  что  если  не открывается  дряная  изба,  так  надо  хотя  бы  дерево  какое  подыскать  пораскидистей  да  устроиться  под  ним  на  ночлег.
Но  не  успел  Иван  хоть  что-то  разглядеть  у  себя  над  головой,  как  какая-то  неведомая,  но  могучая  сила  подняла  его  в  воздух,  да  так  резко,  что  бедолага  аж  дважды  перекувырнулся  в  воздухе.  А  потом  мир  перед  Ивановыми  глазами  будто  раскололся  надвое,  и  он  потерял  сознание...


                * * *

Очнулся  Иван-дурак  посреди  большого  поля  от  дикого  пронзительного  то  ли  визга,  то  ли  воя,  исторгаемого  глоткой  исполинского  чудища  и  сопровождаемого  тяжким  сотрясением  многострадальной  Матушки-Земли,  как  будто  кузнец-исполин  колошматил  по  ней  своим  чудовищным  молотом. Спросонья  Иван  сначала  вообще  не  мог  понять,  где  он,  кто  он  и  чего  вообще  творится  вокруг.
Разбудивший  его  вой,   как  и  утробный  подземный  гул  между  тем  стремительно  нарастал.  А  спустя  несколько  минут  весь  горизонт,  насколько только  хватало  глаз,  затмила  гигантская  серая  туча  пыли,  воющая  и  топочащая  многими  сотнями  лошадиных  копыт.  Это  мчалась  в  смертельную  атаку  на  разобщенные  русские  полки  дикая  монгольская  конница,  под  началом  славного  Чингизова  военачальника  Субудая-Багатура.
Русские  полки,  ведомые  князьями,  изнуренными  междоусобной  враждой,  уже  заранее  были  обречены  на  кровавую  и  бесславную  гибель.  Ан-нет  же!  Такое  и  впрямь  случилось  бы,  если  бы  капризная  девка  Фортуна  не  закинула  в  излучину  реки  Калки  нашего  Ивана.

Расправив  могутные  плечи,  Иван  встал  в  полный  рост,  и  когда  до  передних  рядов  татарских  всадников  оставалось  не   более  полуверсты,  он  сказал: 
- По  щучьему  веленью,  по  моему  хотенью  пусть  на  пути  у  вражьих  лошадей  встанет  бурьян-трава,  а  у  каждого  третьего  коня  пусть  лопнет  подпруга.  И  стало  по-ивановому!  И  начали  спотыкаться  и  падать  монгольские  кони,  и  полетели  с  них  кубарем  в  непросохшую  еще  от  росы  мураву  монгольские  всадники,  забывая  выпустить  даже  одну  стрелу  из  своих  страшных  луков.  И  была  в  тот  великий  день  уничтожена  вся  монгольская  конница,  пришедшая  на  разведку  с  Субудаем,  славным  полководцем  Чингизовым.

И  дрогнуло  что-то  в  историческом  пути  Руси  Древней,  Руси  Киевской.  И  усомнились  татарские  мурзы (а  верно  ли,  м.б.  надо - “беи”,  или  - “ханы”= ???)  в  стремительности  коней  своих  и  меткости  стрел,  натянуных  на звенящих  тетивах  кривых  луков.  И  молвил  тогда  Бату-хан,  внук  Чингиза:  “Мы  на  урусов  не  пойдем,  урусы - прокляты.  Клянусь  последней  чашей  кумыса  моей  лучшей  племенной  кобылицы - не  трогать  больше  урусов.  Обойдем  их  стороной...  Пойдем  хунгаров  и  чехов  воевать...”.
И  не  было  батыева  похода  на  южную  Русь,  не  было  горящего  под  смоляным  огнем  татарских  стрел  и  уходящего  в  небытие  стольного  города  Киева.  Но  не  было  и  спасения  Европы  от  татарова  ига!
Не  скажет,  ох  совсем  не  скажет  Европа  спасибо  хоробрым  русичам...
А  скажет  Европа  наверное  так:  “Пошто  ж  вы,  медведи  невежественные,  нас  грудью  не  закрыли  от  ига  поганаго?”


                ***

И  когда  стихло  иваново  побоище  на  реке  Калке,  громыхнул  в  голубых  небесах  гром,  и  мир  в  ивановых  глазах  снова  перевернулся  верх  тормашками.  И  очутился  Иван  там  же,  где  и  был  давеча - возле  старушечьей  избушки.  Развалюха  вдруг  с  диким  скрипом  начала  сама  собой  поворачиваться  вокруг  себя  самое,  наконец  показалось  ветхое  крыльцо,  а  на  крыльце  старая  карга  стоит,  да  на  клюку  опирается.


                Глава 6:  Новая  встреча  с  бабкой  и  возвращение
                Ивана  на  старые  пути.


- Ты,  Ванятка,  видать  совсем  дурак.  Я  тебе,  олуху  неотесанному  куда  велела  идти,  ась?  Отвечай,  когда  старшие  по  возрасту  к  тебе  обращаются, – тут  бабка  с  завидной  силой  долбанула  своей  клюкой  по  ветхим, казалось  бы,  перилам  избушки.  От  этого  удара,  однако,  ни  ее  хрупкая  палочка  не  сломалась,  ни  дышащим  на  ладан  перилам  ее  ветхой  хибары  ничего  не  сталось.  Зато  в  разные  стороны  полетел  сноп  искр.  Ивану  даже  почудилось,  что  вместе  с  искрами  взметнулись  ввысь  да  исчезли  в  небесной  лазури  всякие  чудные  образы: черепа  подмигивающие,  змеи  летающие.  Иван  стоял  и  смотрел  на  это  чудо  и  даже  рот  раскрыл  от  удивления,  дурак,  он  дурак  и  есть.  Из  оцепенения  его  быстро  вывели  бабкины  слова.
- Ну  чо  зеньки  вылупил,  придурок?  Отвечай,  куда  я  посылала  тебя?  А  не  то  чичас  клюкой по  сусалам  так  смажу,  что  мало  не  покажется.
- К  Кощею  Бессмертному,  кажись, - ответил  Иван,  почесав  в  затылке.
- То-то,  что  к  Кощею.  А  ты  куда  попал?  Кто  тебя  просил  мешать  Субудаю  на  Калке?  Без  тебя  теперь  Ига  не  будет,  а  значит  и  геройства  русского  на  Куликовом  поле  тоже  не  будет,  ась?  Как  история  теперь  крутиться-вертеться  будет?  Отвечай,  дурья  твоя  башка?
- Я,  бабушка,  не  знаю,  как  будет  крутиться  история,  не  моего  деревенского  ума  это  дело.  Знаю  только,  что  мне  надоело  слушать  ваши  крики  сумасшедшие...  А  пойду  я  туда,  куда  сам  захочу,  вот  так!
Бабка  от  ивановой  наглости  даже  лишилась  на  миг  дара  речи,  но   только  на  миг.  В  следующее  мгновение  бабка  уже  взлетела  на  самую  верхотуру  лестницы,  и  откуда  только  прыть-то  взялась,  у  скрученной  артритом  старухи?!  И  начала  вообще  нести  какую-то  ахинею,  размахивая  при  этом  своей  клюкой.  Вокруг  Ивана  начал  постепенно  сгущаться  туман,  а  его  самого  вдруг  пронизал  такой  холод,  что  деревенщина  едва  устоял  на  ногах.  И  вдруг  в  голову  будто  само  пришло:  «Избушка-избушка,  встань  к лесу  задом,  а  ко  мне  передом!»


                Глава 7:  Иван  при  дворе  Ивана  Грозного.


Синеву  неба  прорезала  змейка  молнии,  прогремел  гром  среди  ясного  неба,  Ивана  завертело,  закружило, подбросило  вверх...  А  очнулся  он  не  где-нибудь,  а  в  стольном  граде  Москве  при  царе  жестоком,  тиране  кровавом,  тезке  своем  Иване  Грозном.  И  было  это  летом  от  Рождества  Христова  1575.
(???= уточнить  год!!= В  темной  келье  оплавлялись  свечи.  Над  кроватью  больной  колдовали  всевозможные  знахари  и  лекари,  один  был  даже  заморский.  За  стеной,  в мерил  широкими  шагами  небольшую  светелку  молодой  царь  Иоанн  Васильевич.  Умирала  его  любимая  и  единственная  Анастасия  Захарьина






                Глава 8:  “Всякому  воздастся  по  делам  его”.

                Тайный  разговор.


Рядом  с  тихой  речной  заводью,  почти  на  опушке  того  самого  леса,  по  которому  шел  Иван,  стояла  совсем  иная  изба.  В  ней  за  грубо  сколоченным  дубовым  столом  сидел  сгорбившись  мужчина  средних  лет.  На  нем  была  одета  черная  мантия,  седые  волосы  свисали  до  плеч. Но  самым  замечательным  в  его  облике  были его  глаза:  левый - голубой,  цвета  ясного  неба,  а  правый  черный,  чернее  самой  темной  ночи. Чернокнижник  был  углублен  в  изучение  какой-то  очень  древней  рукописи  и  не  заметил,  как  в  его  каморку  влетел  черный  ворон  и  сел  на  угол  видавшего  виды  платяного  шкафа.
- Кар! - хрипло  крикнул  ворон.
Мужчина  встрепенулся,  оторвавшись  от  чтения  древней  рукописи.
- Чего  тебе,  Клаус? - спросил  мужчина  ворона.
Птица,  склонив  голову  набок,  вдруг  заговорила  скрипучим  человечьим  голосом:
- Кар-кар-кар...  Беги,  спеши,  не  упусти  то,  что  скрыто  за  туманами  безбрежных  далей  бытия.
- Клаус,  друг  мой,  что  это  ты  такой  встревоженный  сегодня?  Говори  яснее,  пожалуйста.
- Иван-дурак  идет  в  гости  к  твоему  дружку  закадычному - Кощею  Бессмертному.
- Небось  бабка  послала?
- Она...
- Ну  и  пусть  себе  идет,  нам  то  что  до  того?- Маг  устало  зевнул  и  снова  погрузился  было  в  чтение.
- А  то, - продолжала  птица, -  что  по  бабкиному  наущению  у  Ивана  оказался  двуручный  меч  чудесный,  рунами  различными  исписанный.  При  этих  словах  своего  пернатого  посланца  чародей  поднял  голову,  и  в  глазах  его  читался  теперь  неподдельный  интерес.
- Иван  дурак,  да  не  дурак, - продолжала  сварливо  стрекотать  птица.-  Он  на  этом  мече  клятву  смертную  дал,  кар-кар,  да  окрестил  мечуган  свой  “Свирепой  Иглой”.  В  Темном  Лесу  деревенский  придурок  уже  испытал  свое  оружие,  принял  с  ним,  что  называется,  боевое  крещение.  На  лешака  нашего  такого  страху  да  ужасу  нагнал,  что  тот  бежал  от  Ивана  аж  до  самого  края  леса.  Сыночка  дружка  моего  по  прозвищу  “летающая  громина”,  так  того  уделал  прям-таки  мастерски - насадил  на  свой  меч,  словно  бабочку  и  брюхо  распорол  своим  проклятым  мечом.  Все  кишки  наружу  выпустил  бедняжечке.

Вообщем,  меч,  что  Иван  за  спиной  носит,  очень  древний...
- Без  тебя  знаю, - вдруг  грубо  прервал  ворона  маг. - Где  Иван  находится  сейчас?
- Если  еще  раз  прервешь  меня, - обиженно  заявил  ворон, - будешь  сам  своим  духом  летать,  да  все  вызнавать,  а  меня  уволь,  уволь...  Тут  стараешься,  стараешься,  из  перьев  вон  лезешь,  а  благодарности  ни  на  грош!  Уйду  я  от  тебя,  найду  какого-нибудь  другого  мага,  более  благодарного  и  щедрого,  между  прочим,  на  похвалу  и  подарки  и  улечу  от  тебя  к  чертовой  бабушке...
- Ладно,  Клаус,  не  сердись.  Извини  меня,  я  совсем  не  хотел  тебя  обидеть.  Но  Ивана  надо  выследить  и  убить,  или  хотя  бы  сознания  лишить,  чтоб  он  не  помнил,  где  находится,  и  меч  у  него  отобрать...
-А  убить,  убить  этого  гаденыша  ужель  не  дозволишь  мне?  Только  скажи,  я  ему  зенки  его  подлые  выклюю,  когтями  выцарапаю.
-И  не  смей  даже  думать  об  этом!  Иван-дурак  мне  живым  нужен  ...пока  что.  Ну  все,  ступай,  мне  еще  работать  много  надо...

                * * *

Клаус  вылетел  из  избы  чародея,  пара  взмахов  черных  крыльев  и  ворон,  поймав  восходящий  поток  воздуха,  стремительно  взмыл  вверх.  Он  перелетел  через  неглубокую  речушку,  текущую  в  никуда,  перелетел  лес  и  плавно  снижаясь,  сел  на  невысокую  скалу.  Сел  и  замер.  Тут  с  обычным,  хотя  и  весьма  крупным,  для  своих  сородичей,  вороном,  начало  твориться  нечто  совсем  уж  странное.  Все  его  тело  стало  стремительно  расти  в  размерах  и  удлиняться.  Вот,  до  размеров  средней  величины  арбуза  выросла  воронья  голова,  клюв  в  ней  теперь торчал  страшным  двойным  кинжалом,  а  птичий  рот  ощерился  5-ти  дюймовыми  клыками,  с  которых  капала  ядовитая  зеленая  слюна.  Заканчивалось  новоявленное  птичье  тулово  длинным  хвостом,  который  беспрестанно  взвивался  вверх  и  с  диким  свистом  хлопал  по  близлежащим  камням.  Вороньи  лапы  превратились  в  толстые  мохнатые  лапы,  по  виды  смахивающие  то  ли  на  тигриные,  то  ли  на  медвежьи,  а  заканчивались  они  длинными  острыми  когтями.  Крылья  стали  раз  в  пять  длиннее,  мощные  и  сильные,  они  несли  на  себе  по  два  ракетных  снаряда  каждое.
Новоявленное  чудище,  тяжело  оттолкнувшись  от  своей  каменной  опоры,  поднялось  в  воздух  и  полетело  обратно  в  лес...


Глава 9:  Схвата  в  лесу.  Конец  ивановых  странствий.


Иван  все  шел  себе  вперед,  надеясь  уже  до  полуночи  попасть  в  замок  Кощея.  Отмахивая  посохом  многие  аршины  леса,  Иван  внезапно  услышал  над  собой  в  воздухе  громкое  хлопотливое  шуршание  крыльев.  Наученный  опытом,  деревенский  паренек  мигом  выхватил  свой  чудесный  двуручник  и  встал  в  боевую  стойку:  корпус  тела  едва  заметно  правой  стороной  выдвинут  вперед,  ноги  слегка  согнуты  в  коленях  и  расставлены  на  ширину  плеч,  крепко  уперты,  будто  вбиты  в  землю.  Обе  руки  крепко  сжимают  рукоять  двуручника.
Однако  на  этот  раз  все  случилось  по-другому...  Странное  существо,  отдаленно  напинающее  ворона,  село  на  пень  неподалеку  от  Ивана, и  тут  же по  лесной  полянке  заклубился  ядовито-желтый  туман.  Туман  начал  подниматься  вверх,  и  Иван  вдруг  почувствовал,  что  ему  не  хватает  воздуха,  он  начал  задыхаться.  Голова  у  него  закружилась,  перед  глазами  поплыли  причудливой  вереницей  самые  разные  образы:  братья  обнимались  с  давешним  лешаком,  бабка  занималась  со  своей  метлой  фехтованием,  ловко  выделывая  репризы  и  пр.  курбеты (выяснить  и  уточнить  приемы  фехтования= ???),  а  одетый  в  изящную  юбочку  деревенский  кузнец  подбрасывал  высоко  в  воздух  и  легко  ловил  свой  многопудовый  молот... Иван  хотел  что-то  крикнуть,  но  вместо  крика  его  горло  смогло  издать  только  сдавленный  хрип.  Потом  перед  глазами  поплыла  какая-то  багровая  хмарь  и  Иван,  потеряв  сознание,  свалился  на  лесную  траву.
Странная  птица  с  минуту  внимательно  приглядывалась  к  распростертому  на  земле  телу,  словно  ожидая  от  него  какого-то  скрытого  подвоха.  Потом,  медленно,  словно  нехотя  птица  вспорхнула  со  своего  пня  и,  ухватив  Ивана  страшными  когтями  за  шкирку,  стремительно  взмыла  в  воздух.  Потом  был  суматошный  полет  в кромешной  тьме  и  перевернутый мир  с  яркими  зелеными  всполохами молний.  А  потом  раздался  сильный  треск,  и  сознание  покинуло  Ивана.