Крепкий, невысокий Фенг сбежал по крутому склону оврага, ловко, по-обезьяньи цепляясь свободной правой рукой за уступы, клочки травы и ветки кустарника. В левой руке он удерживал чугунный котелок с плетеной рукояткой. Он торопился, ему не хотелось, чтобы его видели скачущим поздним вечером по оврагам, в одном нижнем: шароварах «ку» и свободной подпоясанной рубахе.
На северо-восток Чжуньго опускалась осень. Она приходила сюда иначе, чем в плодородные провинции юга, где пышнотравые зеленые равнины, пересеченные изгибами рек с редкими горными пиками, серебрянели, трава светлела, не теряя изумрудного оттенка. Здесь, среди пологих холмов, отороченных бороздами оврагов, со словно вымалеванными широкой кистью зарослями желто-зеленого кустарника, осень раскрашивала высоты в разные цвета — золотой, багряный, малахитовый. Растительность еще не превратилась в степной клочкообразный кустарник, в низкие, вцепившиеся корнями в почву деревца. Встречалась хвоя и лиственно-ягодная поросль, уже ежившаяся, пригибающаяся к земле, собирающая силы перед наступлением холодов.
Фенг ловко перескочил через развесистый куст шиповника и оказался на узкой тропинке, рядом с миниатюрной запрудой. Ее образовывал ручеек, для которого заботливый местный крестьянин устроил деревянной желоб. Фенг подхватил горсть извести со дна бассейна и принялся начищать котелок изнутри. Делал он это привычно, автоматически, поглядывая на всякий случай по сторонам. Хорошенько начистив и сполоснув котелок, Фенг подставил горловину под струйку и дождался, пока посуда наполнится до краев. После этого с ловкостью горного козла полез наверх.
Выбравшись из оврага, Фенг осмотрелся. Перед ним насколько хватало глаз растянулись палатки, шатры и навесы военного лагеря. Горели охранные огни, вдоль стены тентов шагали бойцы ночного патруля, шелестя доспехами и поблескивая гребнями шлемов. Вдалеке слышалось ржание лошадей.
Походный лагерь императорской армии раскинулся в широкой лощине, у подножия пологого холма. Он представлял собой выверенный прямоугольник, опоясанный двойным рядом палаток. С каждой стороны, у ворот, размещались стационарные дозоры в дополнение к перемещающимся патрулям по периметру и поперечным «улицам». Обозы, палатки командования, снабжения и питания сосредоточились в центре, окруженные однотипными четырехугольными солдатскими шатрами.
Овраг, из которого выбрался Фенг, глубоко распахивал землю шагах в ста от края шатров. О роднике Фенг узнал от жителей деревни, разместившейся неподалеку.
К лагерю Фенг шел осмотрительно, не спеша, энергично махая патрулю свободной от котелка рукой. Только когда солдаты узнали его и подняли руку в ответ, он закивал, ускорился и наконец нырнул в проход между островерхими шатрами. На пути до места назначения Фенгу попался еще один дозор, и он почтительно поздоровался со знакомыми бойцами, конфузясь за нижнюю одежду. Торопливо семеня, но стараясь при этом не расплескать воду, Фенг вышел в центральную часть лагеря, к обозам и палаткам командования; и вот уже, приподняв тяжелую боковую полу, нырнул под высокий шатер с широкими крыльями. Вскоре он вышел оттуда в темно-сером, запахнутом на правую сторону халате, стандартной военной форме императорского войска под доспех. Он утратил былую пугливость, приосанился.
Раздув неостывшую жаровню, он вскипятил воды. Сходил за посудой.
Заварив чаю, он прошел мимо обозов и тюков, и остановился перед занавешенной дверью в островерхий длинный шатер. Ся Фенг, личный повар императорского главнокомандующего, кашлянул и неуверенно позвал. Ответа не последовало. Он позвал еще раз.
Тяжелое полотно отодвинулось и на пороге возникла большая фигура Чжу Тао, личного телохранителя главнокомандующего. Он был в полной боевой готовности, в длинном до колен халате, нагруднике толстой кожи с поясом и мечом.
Чжу Тао молча кивнул, подтверждая, что Фенг выполнил поручение, и отодвинулся, пропуская его внутрь. Фенг прошел мимо него, через широкий предбанник, мимо тюков, ящиков и бамбуковой циновки Чжу Тао. Потом отодвинул вторую полу и шагнул во внутреннее помещение.
Генерал спал, развалившись на дугообразной спинке стула, вытянув ноги. Голова молодого военного с туго сплетенным клубком волос на темени, перехваченным косичками, лежала безвольно на плече. Руки скрещенные лежали на груди.
Ся Фенг постоял нерешительно, переминаясь с ноги на ногу. Приказ генерала был заварить немедленно чаю, а Фенг испытывал к генералу почтение граничащее с благоговением. Еще бы, тот самолично спас его от смерти. Фенг на цыпочках подошел к столу, рядом со скамьей. На нем вокруг горящей свечи лежали листы бумаги, развернутые карты, неизменная доска для игры в вэйци. Фенг поставил на стол две пиалы: большую, с заваренным кипятком, и малую, для наливания. Он снял крышку с заварочной пиалы и по шатру разлился тонкий аромат свежезаваренного чая.
Нос генерала вздрогнул, тонкие длинные усы дернулись. Он открыл глаза и тяжело посмотрел на Ся Фенга.
Повар замер. Дисциплина в войске генерала Кианг Лея была железной. За самовольное вхождение в покои главнокомандующего его запросто могли казнить. Ся Фенг однако знал, что генерал был человеком рассудительным и справедливым, не импульсивным.
- Принес вам чай, мой генерал. Набрал самой свежей воды из родника.
- Спасибо, Фенг. Можешь идти, - моложавый мужчина поднес к глазам руку и протер глаза.
Когда Фенг выходил из комнаты, он с удовлетворением отметил, что генерал потянулся к чаше.
Генерал Вэнь Кианг Лей, молодой военачальник армии императора Тоба Дао, тяжело поднялся с плетеного стула. Голова его болела неимоверно. Весь день он провел в алхимической мастерской, среди наполненных ступ, кипящих котлов, пышущего жара печи, которую с таким трудом перетаскивали от стоянки к стоянке его верные солдаты. Казалось, даже плотные полотняные стены его палатки источают тяжелый запах селитры и серы, равно как и доспехи, и одежда, и волосы. Виски пульсировали в такт судорожному бою сердца. Он утомленно облокотился о стол.
Кианг Лей пригубил пиалу и духота словно зажала его в кольцо запахом химикатов, пота, влажной одежды, а теперь еще сильным ароматом чая. У него перехватило дыхание.
Генерал решительно откинул полу шатра, и вышел через широкий предбанник на улицу. В прорехи между тучами проглядывали лоскуты черного неба с яркими точками звезд. Над рядами островерхих шатров угадывались очертания холмов.
Между палатками неторопливо шагал караул. Двое солдат в нагрудниках и шлемах с длинными алебардоподобными «цзи» и мечами на поясах увидели генерала, замерли и отдали приветствие. Кианг Лей ответил им кивком головы.
Не так давно, в степях Жужани, в похожем лагере, солдатский строй, задравши к бесконечному небу «Тан» острия алебард-клевцов, приветствовал его, прошедшего длинный путь от командира пятерки, потом сотни и двухтысячного «люя» до генерала «цзянцзуня» десятитысячной армии. Навсегда отпечаталось в памяти Кианг Лея как шел он с трепещущим сердцем мимо рядов вчерашних сослуживцев, и солнце, пробивающееся сквозь облака, отражалось от начищенных лезвий, пластин, шлемов.
В присутствии высокопоставленного императорского вельможи Цзуг Дэя, полководец Ван Дугуй, в инкрустированном чешуйчатом нагруднике и чиновничьей придворной шляпке, мощный и широкий, в сравнении с узкоплечим Кианг Леем, вверил ему грамоту, меч и пожаловал звание «цзянцзуня». Ван Дугуй зачитал перед войском достижения Кианг Лея, поступившего на службу зеленым юношей благородного семейства. Как в достаточно короткий срок сумел он показать себя достойным именитых предков, сноровкой и знанием принести неизмеримую пользу императору. И лично Ван Дугую.
В первую очередь упоминалась живительная помощь Кианг Лея раненым бойцам, многие из которых выжили исключительно благодаря его искусству. Перед медицинскими знаниями, доставшимися Кианг Лею от предков по линии Вэнь, даже опытные военные врачеватели склоняли головы. Раны, гноившиеся, зловонные, неизлечимые, затягивались, ссыхались, возвращая воинов к жизни.
Потом говорил чиновник Цзуг Дэй. О том, что гремит слава о Кианг Лее не только в армии Ван Дугуя, но и при дворе императора. О том, как смекалкой своей спас он от гибели самого командующего, когда во время осады крепости в Ся, ворвался Ван Дугуй во главе молниеносной кавалерии в крепость и ворота захлопнулись за ним, и если бы не быстрые решения Кианга Лея, могла бы потерять империя прославленного полководца.
Кианг Лей запомнил ту битву. Донесения разведчиков были противоречивы и он возражал против быстрого прорыва Ван Дугуя. Однако воспротивиться слову командующего не мог, и на всякий случай подтянул вслед за войском таран «чжуан че» и осадную башню. Тогда впервые Кианг Лей применил силу огня, при взятии крепостных ворот. Это позволило прорваться в крепость до того, как были истреблены кавалерийские сотни «цзу» Ван Дугуя, спутавшиеся, мечущиеся в тесном окружении, среди узких улиц городища. После того сражения, ему добавили в имя приставку Кианг, что означало «самоотверженный, сильный». При поступлении на службу он был просто Лей.
Кианг Лей еще раз глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и шагнул под навес.
Спал генерал плохо. Его мучали вязкие кошмары с запахом серы и селитры. Утром он их к счастью не вспомнил, за что вознес предкам слова благодарности. Правду сказать, Кианг Лей благодарил предков каждое утро. Так научил его отец.
Завтракал генерал обыкновенно в компании, на открытом воздухе. При нем присутствовал верный телохранитель Чжу Тао и официально положенные генералу цзянцзуню чиновник Цзуг Дэй и даосский монах Чжай Яозу, несущие императорское слово в завоеванные земли. Также с генералом трапезничал писарь, словоохотливый юноша Го Чангпу, принятый в ополчение в уезде Иньчен, в низовьях реки Лохэ.
Вокруг кипели сборы. Сновали солдаты в перетянутых поясом халатах, таскали тюки, складывали палатки. Ся Фенг размахивая любимой своей тросточкой-указкой, отдавал приказания по сборам провизии и пожиток командующего.
Чангпу похвалялся отрывком поэмы, которую он сочинил ночью. Во время вчерашнего дозора его так поразила красота рваных горных пиков, обрамляющих северные берега озера Цинхай, что он пол ночи не мог уснуть. Чангпу наговорил множество слов о своем потрясении, прежде чем прочел всего лишь три написанные строчки будущей поэмы о величайшем походе императора Дао. Кианг Лей едва сдержался, чтобы не расхохотаться во все горло. Это не приличествовало ему по чину, поэтому генерал только откашлялся, хотя и не укрылся от быстрого взгляда Чангпу одобрительный взгляд военачальника. Писарь довольный спрятал за пояс клочок бумаги с иероглифами. Не отягощенный высоким положением Чжу Тао принялся подтрунивать над незадачливым поэтом.
Кианг Лей взял Чангпу под особое покровительство. Чем-то напоминал он генералу самого себя несколько лет назад, призванного в ополчение, молодого, неопытного, впечатлительного.
Потом был длинный переход. Дважды в день приходили новости от головного войска Ван Дугуя о пути следования и донесениях разведки. Десятитысячные «цзюни» северной армии шли параллельно друг другу, охватывая значительную часть территории Тогона, преследуя отступающее войско хуннского князя Ухоя, вторгшееся в Тогон из Шаншаня. С последней стычки с хуннским отрядом минула неделя. Да это и стычкой-то назвать было нельзя: куда там тягаться сотне хуннов, пусть и конных, с десятитысячным императорским «цзюнем». Однако своими длинными луками они достали четверых солдат.
Куанг Лей поддерживал в вверенном войске железную дисциплину, как учили его трактаты древних великих стратегов — Сунь Цзы, Цзян Цзыя, У Ци. Порядок в его цзюне был строже, чем в других, где сяньцзинские командующие, приближенные императора Тоба Дао позволяли себе панибратские отношения с командирами, допускали унаследованную от кочевников большую свободу действий. На каждой стоянке Куанг Лей исполнял обязательный свой ритуал — поощрения отличившихся, наказания проштрафившихся и проверка состояния раненых. Однажды дело дошло до казни командира пятерки «у», разорившего ферму. Куанг Лей присутствовал при умерщвлении сам.
Развернуть мастерскую при такой скорости перемещения войска было невозможно. Травы и порошки, покоились в специальных тюках из твердых выдубленных ячьих шкур. В глиняных горшках везли растворы и мази, приготовленные из растертых в ступах горных трав, химикатов, которые приобретал Кианг Лей у местных. Составы, что быстро теряли свои свойства, хранили в виде порошков, но большая часть смесей действовала: удаляла мозоли, лечила ушибы, снимала боли.
Очередной привал начался как обычно. После разбора донесений от полководца «дацзянцзунь» Вана Дугуя, генерал выпил крепкого чаю, и, наконец, разделся. Снял с себя сначала тонкой работы пластинчатый доспех с наплечниками, потом наручи, зеленый командирский халат, стеганое платье «мяньпао» защищающие тело от твердых доспехов, размотал на голове косичку, перехватывающую пучок волос, и опустился на лежанку. Мастерскую Кианг Лей не разворачивал, но несмотря на это вездесущий запах селитры преследовал его. Даже нижняя одежда, шаровары и рубашка, которые менял он совсем недавно, казалось источали кислоту. Кианг Лей успел еще подумать, усмехнувшись, что должно быть его затвердевшие сальные усы вобрали в себя кисло-горький рудяной аромат, после чего уронил голову на подушку и провалился в забытье.
На этот раз Кианг Лей увидел сон, который помнил утром до мельчайших подробностей.
Босой, в одной нижней рубашке и штанах ку, он шел меж каменных стен. В пещере стояла полутьма, мерцающий слабый свет исходил откуда-то спереди. Тени подчеркивали провалы и складки шершавых стен, там где узкая тропа терялась за массивным боковым выступом.
Кианг Лей вышел из-за уступа и обнаружил, что пещера заканчивается просторным помещением круглой формы. Потолок терялся в кромешной тьме. На полу, посреди помещения, стояла низкая расчерченная тумба-гобан, в углах которого горели подрагивая четыре свечи. На противоположных сторонах тумбы, друг напротив друга, сидели двое. Пламя свечей освещало их лица.
Слева сидел высокий худой мужчина, безбородый, с длинными скрученными намасленными усами. На голове его возвышалась двуярусная шапочка, с перекладинами и перегородками, на манер императорской торжественной шляпки «мань». Облачен он был в роскошный шелковый халат, покрытый вышитыми золотом иероглифами. Под распахнутым халатом, Кианг Лей разглядел темно красный фартук перевязанный ярким поясом с нефритовыми подвесками.
Напротив худолицего, сидела напудренная женщина с высокой пышной прической, украшенной цветами, заколками и подвесками. Ее грудь была перехвачена белой нижней рубашкой с красным округлым узором. С изящной открытой шеи на грудь ниспадало драгоценное ожерелье с кулоном. Накидка, покрывающая плечи женщины была богато расшита узорами с красно-золотыми драконами, черепахами, солнцем, луной и ветвистыми деревьями; широкие крыльеподобные рукава свободно лежали на полу, покрывая алую юбку. С укутанной складками шелка талии стекал розовый пояс на манер шарфа с блестящими серебристыми прядями.
Кианг Лею немного потребовалось времени чтобы определить, что играли они в вэйци. Умение играть в эту игру было обязательным для знати и, в соответствии с происхождением, Кианг Лей играл в вэйци с самого детства, и недурственно. Он разглядел фарфоровые пиалы для камней и заставленное драгоценными камнями расчерченное поле.
Парочка переговаривалась. Кианга Лея, вышедшего из-за угла, они как будто не замечали. До него донеслись слова:
- Как по-вашему, выйдет у Тоба Дао стать настоящим императором Чжуньго? - спросил бархатисто худой игрок.
- Он многое для этого делает, - отвечала женщина мелодично, - Избавляется от кочевничьих родственных традиций, поддержал систему уездов и налогообложения. Приблизил мудрых советников. Даже армию перестроил в традициях старой империи Цзинь. Однако по прежнему осталось в нем звериное недоверие к местным военным, страшится он возвышать их.
Мужчина со стуком поставил на доску камень.
- Тайи Тяньцзунь, ты задумал провести меня! - вскричала его соперница.
- Я бы не посмел, госпожа. Обманывать вас, все равно что плевать в колодец.
- Это пожалуйста повторяй себе как можно чаще! - насмешливо сказала молодая женщина и громко поставила на поле камень.
Высокий мужчина недовольно поморщился, пошевелил необъятными рукавами и принялся задумчиво смотреть на поле.
- Вздумал тягяться с Си Ван Му в хитроумности, - проворчал он.
Си Ван Му, как назвал ее собеседник, залилась звонким, неприличествующим ей смехом.
Кианг Лею смех этот показался знакомым. Он вгляделся в лицо, спрятанное за ширмой белой пудры, густо накрашенных глаз, алых губ и складок традиционной даосской одежды.
- Проходи, Вэнь Лей, не стесняйся, - вдруг повернулась к нему Си Ван Му. - Мы ведь тебя поджидаем.
Пламя свечи осветило выбеленные щеки и высокий лоб, уходящий под зачесанные волосы с пробором. И еще глаза, совсем не такие как у женщин Чжуньго.
Кианг Лей уже встречал такие глаза. В Датонге, столице империи, у послов с далекого запада и севера. О тех диковинных землях Кианг Лей знал лишь по-наслышке, лежали они где-то за государствами Гуптов и бескрайних степей Жужани. Нет, не то. Кианг Лей задумался и вспомнил. Это лицо, с яркими глазами и изящными чертами, видел он совсем недавно. Несколько недель назад, когда проходили они город Цзинин, на границе княжеств Хэси и Тагона. Местное население настороженно относилось к пересекающему город десятитысячному цзюню, хотя Хэси подписали вассалитет императора Тоба больше пяти лет назад. Большая часть жителей предпочитала прятаться дома, на улицах группками топтались военные Хэси, глядящие исподлобья, и редкие зеваки. Генерал, в окружении отряда телохранителей, съехал на прилегающую улицу к дому местной знахарки. Обыкновенно в городах Кианг Лей пополнял запасы трав и порошков, истощавшиеся за длительное время похода.
Вместе с Чжу Тао он вошел в бедную хижину, заставленную ведрами, мешками и висящими вдоль стен пучками травы. Здесь стоял терпкий аромат цветов и трав, который Кианг Лей предпочитал тяжелому духу кузен и алхимических мастерских с их бьющими в нос солено-горькими, горелыми запахами. Внутри, помимо обещанной горбатой старухи, обнаружилась знатная дама, в расшитой красно-синей кофте, узорчатых юбках и макияже, прячущая лицо за высоким воротом. Старуха-знахарка обращалась к ней почтительно «госпожа». Увидев Кианг Лея, женщина поспешно посторонилась, пропуская могучего Чжу Тао к прилавку.
Пока Тао, порядочно поднаторевший в названиях нужных трав, говорил со старухой, дама вопреки порядку, шагнула к Кианг Лею. Юбка и халат ее волочились по полу, скрывая стопы, он услышал только стук деревянных каблуков. Он бросила на него острый взгляд больших серых глаз и обратилась первой.
- Добрый день, генерал Кианг Лей, правая рука Ван Дугуя, - полушепотом сказала она. - Приятно видеть вас в скромном Цзинин. Император не прогадал, отправив вас в Шаньшань. Вы принесете ему победу.
Слухи о походе Ван Дугуя разлетались быстро, но все же Кианг Лей подивился ее осведомленности.
- Я видите ли, очень уважаю вашего славного предка Бояна Вэя и знакома с вашим отцом, - тут дама сделала многозначительную паузу, ловя напряжение Кианг Лея. - Я бы хотела поговорить с вами по одному делу, но только не сегодня, ведь командующий Ван Дугуй ждет вас, - она перешла на шопот, - Я отыщу вас в ближайшее время. Мне не дает покоя секрет замечательных летающих драконов «хуо лонг», семейства Вэнь.
Летающими драконами «хуо лонг», называли особенных воздушных змеев, которых запускал Кианг Лей с отцом в детстве, в уезде Чжосянь. Расправив шелковые крылья, они неслись подбрасываемые порывами ветра, оставляя густой дымный след, а потом рассыпались ворохом ярких искр. Дети были в восторге от фейерверков знаменитого алхимика Вэнь. Но помимо детской забавы, Кианг Лей называл тем же именем «хуо лонг» глиняные и чугунные горшки, наполненные горючей смесью и металлической стружкой, обмотанные просмоленной тканью, которые поджигались и швырялись в армию неприятеля, либо через осажденные стены, взрываясь при ударе о землю, охватывая пламенем врага и расшвыривая смертоносные осколки на десятки локтей вокруг. Новые хуо лонг были собственным изобретением Кианг Лея, и использовались лишь пару раз в бою.
Те большие очерченные тушью чужеродные глаза из-за высокого воротника заглянули в самую его душу. До того, как успел Кианг Лей ответить, дама торопливо поклонилась и вышла из лавки.
Теперь Кианг Лей встретил ее во сне. Такую же большеглазую и беспардонную.
- Здравствуй, Кианг Лей. Я ведь обещала встретиться с тобою. Как видишь, я привела Тайи Тяньцзуня, главного выгодоприобретателя от славных твоих изобретений.
Высокий остролицый Тайи Тяньцзунь по-прежнему задумчиво смотрел на доску.
Насколько не изменяла Кианг Лею память, в даосском пантеоне небожителей, столь чтимых в империи Тобавэй, имя Тайи Тяньцзунь носил правитель мира мертвых. А Си Ван Му значилась покровительницей алхимиков, хозяйкой болезней и эликсира бессмертия.
- Вы с отцом ведь по-разному смотрите на драконов хуо лонг? - хихикнула Си Ван Му. Потом повернулась к задумчивому противнику. - Посмотри-ка, Тайи Тяньцзунь, какого героя вырастил почтенный Вэнь Рендзи. Во всех поднебесных княжествах не сыщешь такого.
Кианг Лей мог теперь в подробностях разглядеть ее выбеленное пудрой ровное лицо с очерченными алыми губами, лодочками глаз. Наряд ее, каждый узор, цветок и драгоценность были словно нарисованы искуснейшим художником. Она словно сошла с полотен императорских гобеленов в Датонге в покоях особо приближенных ко двору даосов — министра Цуй Хао и просвещенного Коу Цяньчжи.
- Детвора была счастлива в долине Юндин Хэ, правда? - сказала Си Ван Му, - Разве не прекрасны эти невесомые крылья шелка, порхающие на ветру, и как величественно они рассыпаются всполохом искр! Я помню этот звонкий детский смех. Будто бы и не существует кровожадных княжеств Вэй, Лю-сун, Ся, Хэси, - она снова обернулась к Кианг Лею. - Знаешь где теперь твои подружки, Кианг Лей?
Не дождавшись ответа, Си Ван Му принялась жонглировать именами людей, выросших рядом с Кианг Леем в имении, в долине. Она подробнейше знала и отзывалась о каждом. О совместном их отрочестве, недавнем прошлом и мрачном настоящем. Одна девушка осталась вдовой, другую угнали в рабство, третья отравилась.
- Цяо Мулань убила себя? - не сдержался Кианг Лей. - Когда, почему?
- Ах, длинная и грустная история, - с напускной веселостью отозвалась Си Ванму. - Сяньбийские вельможи обязались перед императором брать в жены женщин Чжуньго, но совсем не ценят их.
Опять эти политические намеки. Кианг Лей несколько лет назад принял для себя решение служить императору Тоба Дао, как освободителю, объединителю поднебесной империи. Решил не слушать истории о том, как несправедливы пришлые сяньбийцы к коренным жителям Чжуньго. Он напрягся, приготовившись игнорировать наветы.
- Если тебе интересно, то у сяньбийского мужа Мулань было три жены. Родители его были строги, били девушку Чжуньго плетьми, и она решила, что лучше так.
Лей так сосредоточен был на праздно сообщающей страшные новости Си Ван Му, что когда услышал голос Тяньцзуня, вздрогнул от неожиданности.
- Особенно понравился мне полет трех драконов хуо лонг в Жужани, - говорил Тайи Тяньцзунь, - Ах, этот тонкий дымный след, когда взмыли они над землей, словно искуснейший художник выписывает нежнейшей кистью на небесном полотне иероглиф «мастер». А потом громогласные лопающиеся пузыри за стеной, красно-черные и огненно-дымные. Город пал в один момент.
Кианг Лей помнил ту атаку. Когда войско его вошло в поселение, все внутри было выжженно, с прелым запахом горелой плоти.
- Драконы хуо лонг подросли и стали кусаться, - засмеялась добродушно Си Ван Му и сама же осеклась. - Но очень жалко Мулань.
Никто не обвинял Кианг Лея, однако же слышал он в словах их укор и за хуо лонг, и за девушку.
- Они были варвары, они жгли наши города, - ответил Кианг Лей неуверенно.
- Да да да, - вкрадчиво сказал Тайи Тяньцзунь, возвращаясь к игре. - Поэтому вы ведете войну в тысяче ли за великой стеной, в сердце степей Жужани. В мир мертвых в тот день стояла очередь.
Он положил камень и немедленно Си Ван Му положила камень в ответ, и снова звонко неподобающе расхохоталась.
- Похоже сегодня, Тайи Тяньцзунь, удача не благоволит тебе.
- В игре с тобой, Си Ван Му, удача не благоволит никому. Но благодаря нашему другу Кианг Лею, удача благоволит мне в другом - у меня нет отбоя от гостей. И еще императору Тоба Дао, ведь Кианг Лей - настоящее сокровище поднебесной в руках сяньбийцев.
Си Ван Му вдруг взмахнула рукавами словно птица перьями и встала, повернувшись к Кианг Лею. Фарфоровая пиала тонкой работы, с остатками драгоценных камней, которыми играла Си Ван Му, качнулась и упала на каменный пол, разбившись и разлетевшись россыпью осколков и переливчатых граненых камней. На покрытом пудрой лице Си Ван Му горели глаза. Они смотрели прямо на Кианг Лея и не было в напомаженном лице ни тени недавней праздности и беспечности.
- Девочка моя, Вэнь Нинг. Запомни, знание твое — жизнь твоя. Только победы ценит сяньбийский император Тоба Дао, и ровно на срок побед сяньбийские придворные терпят генерала Чжуньго. Но твои победы — это твое знание, перешедшее к тебе от отца, потомка мудрого Боян Вэя. Как только император завладеет твоим знанием, нужда в тебе отпадет незамедлительно.
Кианг Лей вздрогнул, услышав имя, которого не слышал много лет. Лицо его, закаленного бойца империи Вэй, напряглось, чтобы избежать румянца. Си Ван Му обратилась к нему как к женщине. Смысл остальных ее слов, поначалу потерялся, выпал, под гнетом этого осознания.
Потом Вэнь Кианг Лей, по рождению Вэнь Нинг, дочь именитого алхимика Вэнь Рендзи, замотал головой:
- Я не знаю кто вы. Не знаю, откуда вы меня знаете. Но император высоко ценит меня. Мне пожаловано при дворе место в малом совете меньсяшен. Я буду развивать науку отца. Я буду лечить, буду преподавать тактику, - он перевел дух, - Если в к воротам подходит враг, глупо не воспользоваться силой знания Чжуньго, не показать, насколько нелепы любые попытки покорить поднебесную империю.
Повисла пауза и тишина. Сверлящий взгляд Си Ван Му пронизывал насквозь ставшую вдруг неуверенной, как будто раздетой, Вэнь Нинг.
- Возвращайся, дочь семейства Вэнь, - наконец сказала Си Ван Му. - Помни про осторожность. Всегда наступает момент, когда нужно выбрать, каких хочешь ты вырастить драконов - тех, над которыми хохочут дети, или тех, от которых некому даже плакать.
В глазах Вэнь Нинг потемнело и она вздрогнув проснулась в своей палатке. За плотными стенами слышалась суматоха утра.
Десятитысячный цзюнь Кианг Лея встретился с двумя другими цзюнями армии Ван Дугуя у границы княжества Шаньшань, там, где горная система Куэнь-Лунь скачкообразно вздымается скалистыми отрогами, словно бы устав от пустынь и холмистых перепадов востока. Здесь, в оазисе Дуньхуан, одноименного города, армия Ван Дугуя разбила большой лагерь, поджидая отставшие обозы с провизией, поклажей и фуражом. В иное время Дуньхуан мог быть грозным противником императорской армии, заброшенной далеко на запад, но в настоящее город был пуст, местные защитники не оказали Ван Дугую сопротивления.
В ставке выяснилось, что хуннский князь Ухой оставил княжество Шаньшань несколько недель назад и ушел с войском на север, в земли Карашар. Когда подошел цзюнь Кианг Лея, Ван Дугуй с излюбленной своей сяньбийской кавалерией уже захватил Шаньшань и взял в плен не сопротивляющегося наместника, оставленного Ухоем.
Вечером военачальники собрались на совет. Несколько дней назад император Тоба Дао прислал Ван Дугую поручение отправить ему значительное войско, так как он завяз в северной войне с кочевниками Жужани, а кроме того планировал большой военный поход на юг, в Лю-Сюн, желая расширить границы империи. Тоба Дао справедливо полагал что в плодородных землях юга армия больше пригодится ему, чем на безжизненном западе. При этом император подчеркивал необходимость настичь Ухоя и покорить мятежные хуннские племена.
Военачальники совещались до глубокой ночи. Решено было, что Ван Дугуй с цзюнями отправится назад в столицу, где примкнет к императору, а начатое завершит Кианг Лей. Ему надлежало отыскать предателя Ухоя, хуннского князя и бывшего императорского наместника, в приграничных крепостях Карашара. Долго обсуждали, какое войско может потребоваться Кианг Лею на проход сквозь удобные для засад оазисы Гюймо и Карашар, не говоря уже о собственно битве с Ухоем.
Кианг Лей требовал оставить ему целиком цзюнь, так как, хотя Ухой и поиздержался порядком, наверняка соберет он большую армию в хуннском Карашаре. Ван Дугуй рассматривал бегство Ухоя признаком слабости и страха, и не ожидал значительного сопротивления.
Договорились на трех двухтысячных «люях», с условием, что их выберет сам Кианг Лей.
Ван Дугуй задержался в Дуньхуан еще на пару дней, прежде чем сняться и отправиться назад, в столицу. Он интересовался алхимической мастерской Кианг Лея, смотрел на порошки, травы, обозы с тюками, горшками и бочками, которыми запасся Кианг Лей в Тогоне. Кианг Лей и теперь отправлял подмастерьев в горы, на поиски материала. Слухи об особенных горючих смесях Вэнь уже ходили среди высокопоставленных военных, хотя Кианг Лей как мог, старался сдержать их. Ван Дугуй важно расхаживал по мастерской, трогал ступенчатую печку с оконцами, по-дилетантски посмеиваясь над неведомой наукой. Кианг Лей рассказывал о своих опытах с огнем и дымом, весьма ограниченно отзываясь об их боевых свойствах, сетуя на недостаток времени для опытов и напирая на лечебные порошки и мази. Помимо того Ван Дугуй был страстным игроком в вэйци. Они сыграли несколько партий.
Кианг Лей плохо спал эти дни. Он не видел больше Си Ван Му, не слышал ее пророчеств, но регулярно теперь снились ему сотворенные им смерти от огня и взрывов. Он будто заново переживал эти битвы, стычки, под новым углом.
Отчетливым был последний сон о засаде, которую Кианг Лей устроил в низине, между двумя холмами.
Ночью, перед битвой, Лей и его верные помощники, закопали десятки горшков с горючим порошком вдоль линии атаки. В утренние часы два войска сошлись - организованный императорский цзюнь и клокочущее, подвижное хуннское войско. Прозвучал рев, ударили барабаны и рванула конная и пешая рать. Стройные ряды императорского цзюня не двигались, только готовили взведенные арбалеты и луки. Когда вражеское войско пересекло условленную часть поля, солдаты Кианг Лея подожгли промасленные горючим составом шнуры. Густым вязким дымом зашипел раствор селитры с горючим маслом и нырнул под землю, чтобы через несколько секунд разорваться клочьями земли, огня и дыма посреди бегущей толпы. В то же время арбалетчики и лучники спустили тетивы, осыпая ревущую рать. Растрепанное разорванное, горящее войско хуннов встретило и накрыло облако тонких смертоносных стержней.
Расступившиеся стрелки выпустили конницу с длинными клевцами наперевес, чтобы завершить начатое. Неприятельское войско пало. Оно корчилось, кровоточило, издыхало в дыму. Эту часть битвы Кианг Лей особенное не любил. Здесь не требовалось смекалки, стратегии, здесь низменные инстинкты гнали вперед лошадей, всадников и пеших, которые кололи, рубили, топтали ползущих, визжащих, сдавшихся. Именно эту часть сражения генерал раз за разом, отчетливо и осязаемо переживал во сне.
Он просыпался в холодном поту.
Ростки сомнения, брошенные Си Ван Му, давали всходы. Кианг Лей сам по себе был скрытен и недоверчив, но теперь стал подозрительным. С опаской воспринимал он любые просьбы связанные с алхимической мастерской, особенно о воспламеняющихся смесях. А их становилось все больше. Он замечал напряженность в отношениях с приставленными к нему чиновником и даосским монахом. Замечал, что получает Цзуг Дэй независимые секретные послания, видел, что Ван Дугуй и Цзуг Дэй надолго уединялись в палатке главнокомандующего. Кианг Лей отдавал себе отчет, что все это могли быть лишь его фантазии, однако же факт оставался фактом: в императорской армии преобладали военачальники сяньбийцы. Командиры Чжуньго были редкостью, даже единицами.
В мастерской тем временем кипела работа. Остатки свезенной селитры и серы, выведенной из горной руды требовалось смешать с древесным углем и травами. Кианг Лей тщательно скрывал процедуру, пропорции и даже компоненты. Приближенная его пятерка подмастерьев «у», с которой начинал он свою военную карьеру, принимали участие в подготовке материалов, но смешивание производил он лично. Подмастерья порой наблюдали за его опытами, однако несмотря на годы совместного путешествия, не могли в точности объяснить, как из схожих компонентов, калением, кипячением и смешиванием, получает Кианг Лей и лекарство, и горючую дымную смесь, и особенное селитровое масло, вымочи которым пеньковую веревку и она, подожженная, будет тлеть даже намокнув.
Вечерами в лагере молодой генерал допоздна задерживался в мастерской. Иногда он думал о том, как много смертоносного орудия мог бы предложить императору. Он размышлял о направленной струе горящего масла, огненном копье, выбрасывающем камни и металлическую стружку из бамбуковой трубки на десять локтей, с силой, пробивающей несколько слоев ткани. Кианг Лей исследовал несколько модификаций — плюющий огонь, швыряние камней, прожигание ворот вражеских крепостей. Отец показывал представления детям с похожим принципом, однако никогда он не мог добиться такой мощности горения. Только в лагере, будучи уже военным, Кианг Лей нашел необходимые ингредиенты, чтобы уменьшить дым, увеличить мощность, отыскать точную пропорцию, когда энергии воспламенения хватало на разрыв толстого глиняного и даже чугунного горшка.
К предстоящему походу Кианг Лей готовился тщательно. После того, как Ван Дугуй, прихватив большую часть войска и пленного хуннского ставленника, удалился на восток, в императорскую столицу, Кианг Лей несколько дней стоял под Дуньхуаном и методично снаряжался, пополнял запасы. Часть из них он мог собрать только в отсутствие Ван Дугуя. Его меньше беспокоил мятежный князь Ухой, которому подарил он дополнительную неделю времени, чем неготовность войска к длительному переходу на чужой территории. Кианг Лей провел еще несколько взрывоопасных опытов, отлучившись с подмастерьями в глухое ущелье.
Неделю спустя Кианг Лей выдвинулся через оазис Гюймо на север, в Карашар. Помимо обязательных в таком случае провианта, фуража и боеприпаса, возы его были наполнены ящиками с глиняными горшками и бочками, цепями и металлическим ломом, собранными в кузнях Дуньхуана, кувшинами с горючим маслом, мазями и промасленными мотками веревки.
Потянулись однообразные дни похода.
Отношения Кианг Лея с императорским чиновником Цзуг Дэем не ладились. Сянбиец, был приставлен к нему в день, когда Кианг Лея сделали генералом и вел себя предельно вежливо, однако никогда не пропадало у Кианг Лея чувство, что пристально следит за ним его спутник, призванный нести императорское слово на завоеванные территории. К слову сказать, Кианг Лей только раз видел Цзуг Дэя в действии, обращающимся к покоренным племенам, в степях Жужани. Цзуг Дэй знал несколько хуннских и сяньбийских диалектов, которые Кианг Лей не понимал. Однако видел он, что не трогают слова его сломленных, покалеченных Жужаньцев.
Чангпу как и прежде поднимал настроение Кианг Лея. Юноша привязался к генералу. Он продолжал писать пятисложные рифмованные кусочки будущих поэм, которые немедленно продадали, терялись в складках его одежды, что нисколько его не расстраивало, так как главный их слушатель — Кианг Лей уже оценил высокопарный его слог.
Они ехали рядом верхом и Чангпу рассказывал о своей семье: тихой матери, бабушке, и вспыльчивом отце. Семья Чангпу была из землепашцев, родом с юга, осевшая в провинции Цзыньчжао. Во времена неразберихи с принадлежностью территории между империями Вэй и Лю-Сун, отец Чангпу решил поискать счастья на севере, в Вэй. Мать его была образованной из знатной семьи и многому научила Чангпу. Отец традиционно был строг и недоступен. Кианг Лей думал о том, как отличался от других отцов его собственный, Вэнь Рендзи.
Иногда в разговор встревал даосский священник Яозу. Даос был учеником знаменитого Коу Цяньчжи, просвещенного, приближенного к императорскому двору, ревностного аскета и казнителя других религиозных воззрений, однако не разделял его жесткости. Кианг Лею интересно было порассуждать об отличиях традиционного даосизма и буддизма, которые не были четко определены. Последний при этом жестко преследовался императором. Яозу однако не очень хотел распространяться о своих разногласиях с учителем, а больше интересовался алхимическими знаниями Кианг Лея. Такие дознания, напротив, не интересовали Кианг Лея, подпитывали изнуряющие его подозрения.
Всегда при таких разговорах, отстав на два корпуса лошади, ехал Цзуг Дэй.
Перевалы оазиса Гюймо прошли без происшествий. Хуннские поселения, расположенные здесь, в оазисе шелкового пути, были по большей части выпотрошены Ухоем и агрессии не проявляли. Разведка докладывала о хуннских всадниках, наблюдающим за войском Кианг Лея издали. Они не подпускали тобавэйцев близко, немедленно пропадая с глаз, скрываясь в направлении севера.
Во время короткого привала на озере Лобнор, разведчики донесли, что приграничные крепости Карашара готовятся к войне. Правитель Карашара, лун Гюхубин, собирал основное войско в столице Юанькюй, однако южные крепости Цзохо и Халгаамань, до которых оставалось несколько дней пути, также стягивали с окрестностей бойцов и провиант. Не особенно почитая перебежчика Ухоя, княжество Карашар было враждебно настроено к императору Тоба Дао за его непримиримую войну с буддизмом. Отец и дед императора относились к буддизму равнодушно, а Тоба Дао под влиянием приближенных фанатичных даосов сделался непреклонен и крайне жесток. Это значительно усложняло интерпретацию военного поход усмирительной войной против разбойничьих хуннских кланов.
Первым делом Кианг Лей отправил донесение Ван Дугую, которое теперь могло догнать его не раньше, чем через несколько недель. Потом он собрал ставку с командирами своих люев. Промедление грозило появлению на высокогорных и неудобных границах Карашара многотысячного войска, прекрасно знающего ландшафт, тягаться с которым усталым отрядам Кианг Лея было не с руки. После короткого обмена мнениями, Кианг Лей решился на быстрый удар по приграничным крепостям.
Войско выдвинулось на заутрене, растянувшись в длинную цепь, оставляя позади медленные охраняемые обозы обеспечения. Обученная сяньбийская кавалерия могла покрыть расстояние за день, но Кианг Лей хорошо знал хитрую и эффективную тактику засад и нападений кочевников среди холмов и ущелий. Кроме того, ему требовалась часть осадных орудий. Через два с половиной дня Кианг Лей осадил Цзохо, образованную в оазисе крепость, обнесенную неаккуратным частоколом из скрепленных глиной деревец и камней.
При помощи Цзуг Дэя, Кианг Лей сделал попытку убедить защитников сдаться императорской армии. Чиновник продекларировав намерение настичь предателя Ухоя, которому в прошлом императором был пожалован целый уезд в Хэси. Однако Ухой нарушил доверие императора и снова вступил на преступный путь хуннов-кочевников. Кианг Лей через Цзуг Дея старался подчеркнуть, что буддийские верования карашарцев ни в коем случае не являются причиной появления императорской армии на далеком северо-западе. Предложение было проигнорировано.
Кианг Лей предпринял еще одну попытку, отправив предостережение от имени непобедимого полководца Тобавэйской армии Ван Дугуя. Защитники ответили насмешливыми ругательствами и беспорядочной стрельбой.
Местность в оазисе была холмистая с переходом в степь. Подобраться к крепости незамеченным не представлялось возможным, а времени у Кианг Лея не было. Действовать требовалось быстро. Он приказал выкатить камнемет «хуэй», разновидность крупного станкового арбалета «лянь ну».
Рычаг ухнул и тяжело ударился о толстую перекладину перемотанную тросом вместо подушки. Кусок скалы взвился в небо и, легко преодолев расстояние до крепости, ниспадающей дугой врезался в стену, не причинив Цзохо никакого вреда. Ответом снова был рой стрел.
Убедившись, что бойцы скорректировали угол и положение камнемета, Кианг Лей отдал приказ заложить хуо лонг. Чжу Тао с помощью нескольких солдат, закатил тяжелую глиняную бочку, завернутую в масляную ткань, на ложе, после чего поджог. Материя зашипела и задымилась. Рычаг с глухим стуком ударился о подушку, и пылающий дракон полетел в сторону крепости, оставляя в небе полосу дыма. Расплывающаяся дымчатая дуга скрылась за костлявыми грязными стенами.
Было мгновение тишины, во время которого Кианг Лей вспомнил все свои последние сны, после чего раздался мощный взрыв, выбросив из-за стены черно бурую массу земли и мусора. Фронтальная крепостная стена дернулась и пылающий изнутри створ ворот вылетел наружу, открывая проход, из которого валил черный клубы.
- Лучники, выдвижение на расстояние выстрела! - командовал Кианг Лей. - Кавалерия, пехота, вперед после двух залпов!
Вторую крепость, Халгаамань, взяли без сопротивления. Отправленный туда гонец из числа пленных карашарцев рассказал живописную историю, от которой защищаться решительно расхотелось.
Армия Кианг Лея вошла в городище Халгаамань, расположенное в оазисе у подножия горных отрогов. Пустынная степь здесь отступала давая место зелени и жизни, отмечая важную точку шелкового пути.
Плененное карашарское войско хмуро смотрело на страшного тобавэйского генерала, взявшего без потерь две крепости. Князь Ухой конечно, давно ушел на северо-запад, в столицу Карашара Юанькюй, у озера Баграшкюль. Как раз туда, где собирал под своими знаменами войско лун Гюхубин.
Кианг Лей понаблюдал за шаблонным декларированием Цзун Дэем могущества империи Тобавэй, и отсталости карашарцев в сравнении с мощью, культурой и духовностью поднебесной. Даос Яодзу, не знавший хуннского диалекта, стоял рядом, ожидая, когда переводчик предоставит ему слово.
Вечером в лагере, когда закончился сопутствующий завоеванию узаконенный грабеж, Кианг Лей смог, наконец, уединиться. Порядок в люях был восстановлен, определены пятерки «у», которые должны были остаться в Халгаамани, стеречь пленных карашарцев, охрана расставлена по местам. Отставшие обозы постепенно добирались до становища. Слишком возбужденный для ужина, генерал поковырял для острастки палочками в рисе, после чего отправил ворчащего Фенга и остался один. Он собирался лечь спать, когда к нему, под присмотром Чжу Тао, заглянул Чангпу.
Юноша был взбудоражен, чумаз, что конечно не могло служить основанием, чтобы беспокоить усталого командира, только что выигравшего две битвы. Нахмуренный Кианг Лей знаком разрешил поэту войти и откинулся в плетеном стуле, ожидая, что же скажет Чангпу.
Чангпу сел за стол, напротив Каинг Лея, нервически скрестив пальцы. Глаза его горели. Он попросил выслушать его, глупого писаря, мысли. Не давали они ему покоя, не вмещались на клочки бумаги, где выкладывал он глупые свои, бессвязные рифмы. Прерываясь и нервничая, Чангпу заговорил об империи Вэй, о том, как непобедима она и сильна, в сравнении с окружающими ее варварами. Сколь величествен Дао и мудры наставники его, столь же убоги, темны и непонятливы кочевники, прячущиеся в норах, строящие города и хижины из грязи и степного кустарника: Жужань, Шаньшань, Хэси, Карашар. Но сердце его истекает кровью, видя как империя Тобавэй, словно жерновами перемалывает этих диких людей. Топчет их специально выращенными и тренированными сяньбийскими конями, заливает стрелами арбалетов и машин, способных пронзить лошадь, рубит стальными мечами, сжигает и разрывает на части. Они, кочевые и отсталые не понимают за что. И он, Чангпу, тоже не понимает, что нужно империи в этих далеких безжизненных степях. Он говорил уже и с Цзуг Деем, и с Яодзу, но предстает перед ним будто перевернутая картина мира, когда сильный, умный и культурный император, преследует, унижает слабого, что никак не сочетается в мятежной его голове с миропорядком конфуцианства и светом Дао. Будто стая диких зверей, вымундшрованная императорская армия настигает, добивает, опустошает, насилует, превращаясь ту самую бесчинствующую орду дикарей, от которой защищалась.
Слушая пламенную речь Чангпу, с лица Кианг Лея сошел налет жесткости. Маска сурового воина, принимающего решения в одно касание, растворилась, и место ей уступила жалость, которую на войне принято было прятать, запихивать в самые глубокие сердечные складки. Он мог бы рассказать Чангпу о том, что империи не рождаются по-другому, что издревле только огонь и меч доносит до варваров слово мудрости и дисциплины, что отсталые хуннские княжества, не установи над ними жесткого контроля, начинают, словно рис на сильном огне, выплескиваться из отведенных им границ, перетекать, роиться и в итоге огромной необученной тучей сметать самые возвышенные, культурные империи. Что такое уже случилось сто лет назад, когда орда сяньбийцов под управлением рода Тоба, спустились из земель Жужани на юг и поглотили империю Чжуньго, слившись с ней. Отпрыски старой императорской династии бежали на юг. Северная империя носила с тех пор имя Тобавэй.
Вместо этого Кианг Лей поднялся, подошел к молодому Чангпу и положил руку ему на плечо.
- Ты еще молод и неопытен Чангпу. Ты устал сегодня и видел слишком много крови. Это пройдет через несколько битв. Тебе надо отдохнуть и выспаться.
Кианг Лей ободряюще смотрел в лицо Чангпу, в его блестящие темные глаза с расширенными зрачками, подернутые пеленой слез, высокий лоб и чумазые скулы. Смотрел прямо, дружелюбно, как смотрит опытный закаленный воин на новичка, когда тому требуется поддержка, совет. Так, как никогда не разрешалось смотреть на мужчин женщинам в Чжуньго.
Внезапно, словно Вэнь Нинг, которую Кианг Лей прятал, скрывал от всех, ум которой давно уже стал отточенным орудием расчетливого стратега, сердце схлопнулось устрицей и стало непроницаемой к страданиям и невзгодам, вдруг проснулась и выглянула. Ей захотелось погладить лицо Чжуньго, убрать с его виска и острой скулы потную прядь, выбившуюся из-под ослабшего жгута, прижаться к нему, обнять так, как не обнимают мудрые наставники и высокопоставленные военные. Она утонула в его взгляде на одну секунду.
Кианг Лей отвернулся и отступил от стола. Он подавил в себе дрожь.
- Иди Го Чангпу. Тебе надо выспаться. Завтра будет легче.
Могучая фигура Чжу Тао послушно придвинулась к молодому человеку, показывая, что аудиенция закончилась.
Кианг Лей долго в тот вечер смотрел на догорающую свечу из промасленной скрученной бумаги. Думал он однако вовсе не о Чангпу. Мысли его были в долине реки Юндин Хэ, уезде Чжосянь, в имении Вэнь. Он вспоминал отцовскую лабораторию, заставленную металлическими и глиняными емкостями. Это было мистическое место, куда маленькой Нинг не позволялось заходить до определенного возраста, пока, наконец, ее официально не пригласили в святую святых. Она до сих пор помнила пряный запах лаборатории, какую-то невероятную смесь, состав которой и определить было нельзя, но который стал неотъемлемой частью ее воспоминаний о доме. В библиотеке отца хранились книги и большой выщербленный гобан для игры в вэйци. Книг было не много, в основном медицинские и трактаты мудрецов - удовольствие это было дорогое. Были среди них тяжелые, старые, еще на бамбуковых дощечках. Нинг любила перелистывать, перекладывать их, читанные-перечитанные. Алхимические трактаты далекого предка Боян Вэя она вспоминала особенно. Он был для нее вехой, особенной отметкой, которая отмечала ее, Нинг взросление и образование. В детстве, отец ругал ее за то, что трогает она хрупкий тяжелый фолиант, не умеючи понять глубин его смыслов и процедур. Она и вправду не понимала тогда тонких аллегорий Боян Вэя, который описывал химические процессы в виде природной гармонии между растениями, животными и явлениями природы, вуалировал, маскировал сложные реакции компонентов, свойства смесей и изменение свойств под воздействием тепла и химического взаимодействия. Нинг узнала об этом позже, подростком, когда помогала отцу в опытах и он пояснял ей аллегории черепахи, обезьяны и огнедышащего дракона. Отец и бабушка также научили ее играть в вэйци, да так, что она обыгрывала деревенских мастеров.
Родители воспитывали ее в двух традициях. Мать и бабушка в конфуцианской традиции верной дочери и будущей жены, тихой, покорной, а отец словно сына, которого у него не было. Он учил ее держаться в седле, а еще фехтованию и борьбе, чтобы она могла постоять за себя. Смеясь глядел Рэндзи, как она гоняла по улицам мальчишек размахивая бамбуковым мечом. Рэндзи брал дочь с собою в далекие поездки по сбору трав и материалов — на горные склоны и в ущелья, в городские кузни и рынки, на встречи с бродячими отшельникам. Нередко Нинг становилась свидетельницей ученых бесед отца с религиозными деятелями, лекарями и алхимиками. Немало удивлялись они, когда бойкая девчонка отвечала вперед отца, нисколько не смущаясь неподобающему поведению. Воспитание отца в купе с особенным упрямым характером Нинг одерживало верх над традицией семейственности и покорности.
К тому времени сяньбийцы достаточно ассимилировались с коренными жителями Чжуньго, отец пришелся ко двору местного уездного управляющего «хоу», который высоко ценил его лечебные мази. Только однажды испытала Нинг неприятную неловкость, когда хоу приехал в гости с подростком сыном и сказал, расплывшись в улыбке, указывая на нее:
- Может быть твоя будущая жена.
К югу от столицы Датонга, в долине реки Юндин Хэ, где горные хребты протягивали длинные языки леса к плодородным долинам, прошло детство Нинг. В хорошую погоду, когда они ходили с отцом в город, Нинг видела вершины гор. Ей казалось, что даосские святые сидят там и наблюдают за людьми, ничтожными пылинками в сравнении с их тысячелетними мудростью и знанием.
Война шла сколько Нинг себя помнила. Воинская повинность была обязательной, унаследованной от династии Цинь, и император Тоба Дао вел тщательный учет населения. Ежегодно городские старшины «фаньчжу» объезжали провинции, собирая боеспособных мужчин в соответствии с унаследованной рекрутской системой «фубин». Отец отслужил свое в молодости, в отряде медицинского сопровождения, и будучи немолодым уже человеком, да к тому же хорошим знакомым хоу, к призыву не привлекался. К семейству Вэнь пришли, когда потеряв контроль над великим шелковым путем, император развернул большую военную компанию на западе и севере, в Тогоне и Жужани. Уездного хоу, под протекторатом которого находилось семейство Вэнь, вызвали в Датонг и вскоре повестка, в лице хмурого, с каменным лицом старшины «фаньчжу» пришла и к немолодому Вэнь Рендзи.
Для Нинг, дом, долина, деревня и река — все это было Вэнь Рендзи. К нему приходили за советом, прибегали с ушибом и царапиной, дети бегали за ним гурьбой. Имение было пустым, когда отсутствовал отец. Мать и бабушка немедленно увядали, хотя и пытались не подавать виду, храбриться. Пожилому нездоровому отцу не место было в ополчении.
Нинг подготовилась и собрала вещи сама. Род Вэнь был знатным, вел родословную от далеких потомков династий Цао Вэй, хотя и не из придворных. Для призывника это означало как минимум кавалерию, а не пехоту, в которую набирали простолюдинов. Нинг сносно держалась в седле. Но гораздо больше занимали ее труды отца, которые не могли не пригодиться в спартанских армейских условиях. Она рассчитывала, что Вэнь значится в переписи как алхимик и врач, что также определит ее специализацию. Нинг взяла с собой несколько мешочков и горшков с нужными травами и смесями.
Той последней своей ночью дома, она долго сидела с отцом и матерью. Рендзи плакал, сжимая в руках ладони дочери, которая под девичьей внешностью прятала металлический каркас, не умеючи быть податливой и покорной, как требовал того обычай.
- Я позабочусь о том, чтобы Вэнь не тревожили больше воинской повинностью. В столичных казначействах сделают отметку, что последний дееспособный мужчина Вэнь призван на службу, - говорила она уверенно.
На рассвете она выехала верхом из ворот поместья Вэнь, оставляя на пороге родителей и улыбаясь им на прощание сквозь слезы. Солнце еще не встало над горными пиками и ей чудилось, будто даосы, что неизменно приветствовали ее с высот своих бессмертия и мудрости, сегодня нарочно закрыли глаза, чтобы не видеть ее, нарушающей одномоментно с десяток законов предков.
Прошло несколько долгих лет с той поры. Кианг Лей исполнил данное отцу обещание. Он также знал, что расположенная в глубоком тылу долина Юндин Хэ не подвергалась нападениям, границы империи раздвинулись на недосягаемую ширину. Разве не отдал свой долг империи род Вэнь? Он вспомнил разговор в пещере, во сне. Ради чего воевал теперь Кианг Лей?
Он задул свечу и палатка погрузилась во тьму.
Утром войско Кианг Лея выдвинулось к Юанькюй, столице Карашара. Там, по донесениям и допросам, его поджидало большое войско карашарского князя-луна Гюхубина, которое тот собрал со всех близлежащих оазисов и городищ. Кианг Лей отдавал должное преувеличению, с которым пленники рассказывали ему о непобедимой и неисчислимой армии Гюхубина. Здесь, где горы Тянь-Шань уже превратились в холмы, а те в свою очередь спускались в бесконечную степь Жужани, не могло быть больших воинств. Им попросту нечего было тут делать. Огромные армии не требуются для племен, перебивающихся скотоводством и разбоем на шелковом пути. Однако это была земля кочевников. Они могли стянуть силы с далекого севера и запада. Поэтому следовало быть осторожными.
Кианг Лей шел вперед словно автоматически. Отдавал команды, стучали походные барабаны, его сотники и двухтысячники носились с поручениями. Мозг его работал как часы и только где-то на границе восприятия назойливым комаром напоминали о себе эпизод с Чангпу, воспоминания о доме и разговор во сне.
Началась череда коротких атак и засад. В ущельях, оврагах, со склонов. Группы, по двадцать-тридцать всадников, нападали, забрасывали регулярное войско стрелами и отступали. Преследовать их было бессмысленно. Усталые от долгих переходов кони хрипели, люди ворчали. Таяли истощенные силы. Двигались медленно, не давая отстать груженным обозам с провизией и кладью. Кианг Лей отдавал должное вышитым на шелку картам местности, не подводившим его.
Когда до озера Баграшкюль оставалось совсем немного, Кианг Лей сделал затяжной привал, выставив многочисленные дозоры. Он собрал подчиненных командиров и Цзуг Дея в своей палатке и изложил свою стратегию. Как поступил бы он на месте карашарского правителя? Принимая во внимания провальную оборону Цзохо и относительно скромное и истощенное императорское воинство, наиболее логичной была бы лобовая рукопашная атака. На снабжение Кианг Лею рассчитывать не приходилось, а собственных запасов, даже с учетом разоренных городов, осталось не более чем на несколько недель. Вассальные Хэси, Тогон были слишком далеко. Сила тобовэйцев была в стратегии, тактике. В ближнем бою, когда об этом не могло быть речи, нахрапистая отчаянная атака превосходящих в численности карашарцев и хуннов должна была окончиться полным разгромом тобавэйцев. Исходя из этого Кианг Лей предлагал двойную тактику расстановки войск. Одна должна была сработать если на равнинных берегах озера Баграшкюль их будет ждать армия. Для другой они перегруппировавшись могли бы выйти на осаду.
Цзуг Дэй молча слушал и смотрел, как раскладывал Кианг Лей камни на доске для вэйци, поясняя, какой реакции ожидает он, в случае выбора карашарским войском стратегии один, два, три. Он ни разу не высказался, только угрюмо кивал, соглашаясь с логикой и выводами генерала.
Когда совещание закончилось и все разошлись, Кианг Лей прошел в угол своей палатки, где лежали сложенные друг на друга продолговатые деревянные ящики. Он открыл верхний, в нем лежала толстая бамбуковая трубка, прямая, начищенная, толщиной с человеческую ногу. Запах серы и селитры ударил ему в нос и отозвался неприятным воспоминанием о боли в висках.
Кианг Лей приподнял законопаченный задний торец трубки с торчащим из узкой дыры масляным шнуром. Огненное копье «хо цян». Первые пробы Кианг Лей проводил со своими подмастерьями в восточном Тагоне. Они стоили жизни одному из них и тяжелых ожогов другому. В бою Кианг Лей копье не применял. Он до сих пор не решил, как применять его тактически. В предстоящей битве, конечно, ему также не было места.
Кианг Лей едва не подпрыгнул, когда обернувшись обнаружил, что находится в палатке не один. За столом, с любопытством разглядывая гобан с расставленными прозрачными камнями, в кресле, в котором обыкновенно сидел сам Кианг Лей, возвышалась незнакомая фигура.
Мужчина, дородного телосложения, был одет нелепо и бестолково как кочан капусты. Кианг Лей разглядел стеганное платье «маньпяо» ниже колен, юбку «шан», длинную расшитую рубаху, поверх нее распашной халат с длинными свисающими рукавами с нашитыми яркими иероглифами. Волосы на голове незнакомца не были уложены, растрепанные локоны торчали во все стороны и над ними возвышалась чиновничья шапочка с крылышками.
Кианг Лей не узнавал гостя. Это не был ни его подчиненный, ни один из виденных им карашарцев. Как сумел он проникнуть в охраняемую генеральскую палатку, под неустанным надзором Чжу Тао, оставалось тайной.
Незнакомец тем временем повернул к Кианг Лею пухлое лицо, на котором блуждала мечтательная улыбка. Тонкие длинные усы и раздвоенная бородка смотрелись гротескно и неуместно на небритых щеках.
- Здравствуй, дорогой Кианг Лей. Позволь представиться — Шень Нунь, - треснувшим насмешливым голосом сказал мужчина.
Имя было знакомо Кианг Лею. Шень Нунем звали легендарного древнего святого Чжуньго, покровителя медицины. Это все больше напоминало глупую шутку.
Шень Нунь поморщился, зашевелил носом и вдруг сорвал с верхней губы торчащий нелепый ус. Тот оказался приклееным.
- Ах, эти дурацкие древние традиции. Мудрость равна длине усов и бороды! - он противно захихикал. - Но с тобой-то, Кианг Лей, я надеюсь мне нет никакого смысла в этих представлениях. Терпеть не могу дурацкие усы, лезут повсюду, не выпить ни поесть, ни, понимаешь, к барышне прижаться.
Кианг Лей невольно сморщил лицо, почувствовал словно бы боль от сорванного приклеенного уса. Он все еще не решил, окликнуть ли ему Чжу Тао и охрану.
- Отличное огненное копье! - Шень Нунь кивнул на ящики. - Когда Си Ван Му сказала мне о твоих успехах, я не поверил даже. Дай, думаю, сам взгляну.
Упоминание о Си Ван Му, с которой встречался Кианг Лей во сне, одернуло его. Он готов был отнести Шень Нуня к насмешке, нелепице, но нелепица не умела читать сны, которыми Кианг Лей не делился ни с кем.
- Я принес тебе новости из имения Вэнь, - продолжал гость. - Уверен, тебе интересно.
Шень Нунь заговорил об отце Кианг Лея. О том, что тяжело болеет старик уже год, кашляет, хрипит и зрение подводит его. Плохо спит по ночам, бредит и все повторяет в бреду имя дочери. Что забросил свою мастерскую, мать варит лекарства из старых запасов, но не помогают они. Вся работа по дому теперь на ее плечах. Вместе с отцом они посадили в саду куст орхидей, и тот расцвел пышным цветом, точно как Вэнь Нинг. Отец ходит к нему и разговаривает с дочерью.
- Давным-давно окрестные детишки не видели в небе пышнокрылых шелковых драконов хуо лонг, - закончил Шень Нунь.
Повисла пауза.
- Что вам от меня нужно? - тихо сказал Кианг Лей, унимая дрожь в руках.
Шень Нунь размашисто откинулся в кресле и оно крякнуло под ним.
- Не пора ли вам домой, госпожа Вэнь Нинг?
Он наклонил голову, но тут же замахал отнекиваясь пухлой пятерней и широченный рукав халата затрепетал, запрыгал под ней.
- Подожди, подожди, не перебивай! - вскричал он, хотя Кианг Лей и не собирался. - Вопрос твой справедлив, однако же ответы все известны тебе.
Дело не в почтенном Рендзи, конечно. Как предписывают каноны, благоговейное уважение питаем мы к нашим предкам, однако жизнь это твоя и только твоя, и вправе ты Кианг Лей или Нинг, как больше нравится, распорядиться ею как заблагорассудиться. Хоть бы и не дать отцу увидеть боготворимую дочь свою перед смертью.
Дело и не в войне, которую начинала ты с твердой верою в императора Тоба Дао. В то, что только сильная империя сможет защитить высочайшие достижения Чжуньго от грубой варварской силы. Вера как известно имеет свойство скудеть, тончать, если не подпитывать ее свидетельствами и доказательствами. В твоем случае, события предательски играют против твоей веры. Так ли угрожает Жужань империи Тоба Дао, если последние годы война ведется на их территории, разоряя отсталые, грязные города, питающиеся крохами шелкового пути, угоняя в плен сотни и тысячи рабов?
Уж конечно дело не в политике, в которой все ключевые посты заняты сяньбинцами, и к каждому выдающемуся лицу Чжуньго приставляют для порядку шпиона. Подавая его то в виде даосского монаха, то столичного чиновника, а то и обоих сразу.
Ну и конечно, дело не в драконах хуо лонг, превзошедших самые смелые фантазии своего прародителя.
Тут Шень Ну наморщил лоб и задумался. Он наклонился вперед, всколыхнув многочисленные свои одежды и положил небритый подбородок на ладонь, оперев локоть о колено.
- Подожди-ка! - сказал он. - В драконах как раз все и дело! В вожделенных, легендарных, убийственных в своей мощи драконах, сделанных столь искусно, что не только трепет пробудили они в сердцах врагов империи, не только личный к тебе интерес императора, но даже и нас с Си Ван Му заинтересовали. Куда там знаменитому твоему предку Боян Вэю, который и желал-то всего-навсего ярких фейерверков.
Насколько, ты думаешь, близок твой хороший друг Яозу к тому, чтобы повторить хуо лонг? Знаешь ли ты, как часто Цзуг Дэй отправляет послания в Датонг, с описанием твоих смесей? Сяньбиньские порошки пока еще только дымят, Вэнь Нинг. А когда они загорятся в мастерских империи, когда не нужен будет подозрительный полководец Кианг Лей, то загорится все: южная империя Ля-Сюн, западные земли Гуптов, море Хуангхай. Какие там мелкопоместные интересы в Жужани, Кидани и Хаси!
Шень Нунь встал с кресла под жалобный его треск и сделавши заинтересованное задумчивое лицо прошел мимо Нинг к ящикам с огненными копьями. Он откинул крышку, нагнулся, легко приподнял и взвесил в руках тяжелую бамбуковую трубу. Усмехнулся с видом знатока.
- А как оценит император копье хо цян!
Кианг Лей не обращая на него внимания сделал несколько нетвердых шагов к столу, на котором догорали свечи и дрожащие тени под расставленными на доске камнями словно оживляли их. Он оперся о стол и отхлебнул теплой воды прямо из котелка, заботливо оставленного Фенгом.
Мысли его судорожные, неровные, бежали, ускорялись, будто бы слова Шень Нуня подтолкнули их, задали направление. Нет, нельзя было просто остановиться. Не мог он просто уйти. Здесь, на этом ожившем гобане стратегической настольной игры, на кону стояла не только его, Кианг Лея жизнь. Здесь была честь семьи Вэнь, честь империи Тобавэй, а еще жизни тысяч преданных ему людей. Просто встать и уйти, бросив их умирать от жал карашарских стрелков. Они не погибнут, конечно, они смогут с боем выйти в Хэси, куда устремятся за ними отряды распалившихся хуннов, в своей жажде мести за разоренные, опустошенные города, снова сжимая границы цивилизованного Чжуньго.
- Да-а, задача! - раздался сзади голос Шень Нуня. - Но ты придумаешь что-нибудь, Вэнь Нинг, ты ведь умная. Ах, какой фейерверк мог бы получиться из огненного копья! Дети были бы в восторге!
Хлопнула крышка ящика. Кианг Лей не обернулся, просто почувствовал что за спиной его больше никого нет.
Утром войско в организованном Кианг Леем порядке спустилось в долину озера Баграшкюль, на берегу которого возвышались стены карашарской столицы Юанькюй. Разведка карашарцев не дремала и была прекрасно осведомлена о приближении имперцев.
Кианг Лей разглядел многочисленную армию всадников и пеших, выстроившихся снаружи крепостных стен. Он разглядел взбрыкивающих коней степной кавалерии, собранные из лоскутов доспехи, наручи и кожаные шлемы. За спиной каждый конный имел длинный лук. Всадники были с мечами и копьями разной длины, он увидел даже клевцы императорской армии. Отдельно стоящее пешее войско, также одетое в разнобой, кто в меховые шапки, кто в шлемы и тяжелые панцири, с мечами, булавами и щитами разной формы, колыхалось, шевелилось. Дисциплина традиционно хромала в хуннских войсках. За воинством, ближе к городу, разместилась группа вождей во главе с луном Гюхубином.
Тактика мобильной кочевой армии была хорошо знакома Кианг Лею. По численности на беглый взгляд, превосходство было раза в два, а то и в три. Что ж, срабатывала первая стратегия.
Потом была битва. Были рои стрел, выпущенные с обеих сторон. Были вскинутые щиты и воины, пронзенные стрелами. Были случайные смерти, от стрелы пролезшей в разошедшийся сдвиг щитов или между пластинами доспехов. Такие смерти раздражали Кианг Лея больше всего. Были хрипящие тренированные сяньбийские лошади, пораженные, окровавленные, падающие и погребающие в предсмертной возне своих всадников. Были расходящиеся фаланги и многострельные тяжелые арбалеты «лянь ну», выбивающие всадников из седла и сбивающие с ног лошадей. Были три волны драконов хуо лонг: первая, дальняя, которую карашарцы ждали и бросились врассыпную, только нерасторопных, спутавшихся бойцов накрыла она; вторая, средней дальности, когда брызги металлических ошметков разлетаясь могли зацепить своих; и была третья, состоящая из малых драконов-глиняных горшков, которые бросали зажженными в рукавицах, специально выделенная и обученная сотня пехоты «цзу». Не все малые драконы выпустили огонь, некоторые ударялись о щиты, шлемы и падали на землю шипя и чадя черным духом, пугая бегущую ревущую орду. Но те, что взрывались, пожинали жатву в несколько человек, калек, каждый. И была наконец рукопашная схватка, отчаянная, звериная, со смешавшимися драконами, людьми и лошадьми.
Кианг Лей сорвал голос выкрикивая команды, командуя боевым барабанным боем, наблюдая за чередующимися по кругу сотнями «цзу» арбалетчиков и лучников, которым подмастерья оперативно сменяли отстрелянные арбалеты на взведенные. Лучники накрывали поле брани навесом, в отличие от мощно и прямо стреляющих арбалетчиков. Зайцем среди подмастерьев носился Чангпу. С удовлетворением Кианг Лей отмечал работу командующих флангов, вовремя теснящих верховых стрелков врага, накрывая стиснутую между облаками дыма копошащуюся людскую массу волнами кавалерийских цзу со смертоносными клевцами и однолезвийными мечами «дао».
Когда исход битвы стал ясен, Кианг Лей оставил добивание на командиров люев и с отрядом телохранителей въехал на холм, чтобы разглядеть, что происходит на обратной стороне моря кровавых тел и дыма. Группа всадников, возглавляемая Гюхубином, утекали не в город, с его стенами, а на запад, к оставшимся городам Карашара и княжеству Куча. Ухой скорее всего был среди них.
Крепость сдалась не сразу. С нее должно быть открывался чересчур живописный вид на долину и берег Баграшкюль, стонущий, дымящий, усыпанный человеческими телами. Долго никто не отзывался из-за закрытых ворот и не высовывался из-за стен, когда на хуннском диалекте кричали глашатаи императорской армии о великом полководце Ван Дугуе, который требует капитуляции в обмен на сохранение жизни защитникам и жителям.
Кианг Лею не хотелось сжигать Юанькюй. Это была столица края и народу там собралось немало. Множество купцов караванов шелкового пути находились за стенами, вовсе не готовые гибнуть ни за кочевничью гордость, ни за императорские амбиции.
Он дал городу пару часов. Тем временем с его воинов спал звериный настрой, оказали первую помощь раненым. Потом к запертым воротам, под бдительным присмотром стрелков покатили на телеге перемотанную влажной тканью глиняную бочку хуо лонг. Вид приближающегося хуо лонг, похожего издали на согбенного, укоризненного, закутанного в одежды мудреца, подействовал на город. Действие дракона из крепости уже видели. Защитники Юанькюй открыли ворота.
Кианг Лей позволил ограбить крепость лишь умеренно, зная ценность Юанькюя для купцов шелкового пути. Он также приказал оказать помощь раненым защитникам Карашара. От армии у него остался один дееспособный двухтысячный люй да пара сотен цзу. Учитывая поредевшее войско и запасы Юанькюй, провианта теперь хватало надолго, но явно не для ведения активной войны. Остатки его бойцов не в состоянии были удержать Карашар, к которому, это было уже известно, на подмогу спешило войско Куча и Хотана. В то же время, просто отступить также было нельзя. Дело было не в преследовании Ухоя, о нем генерал и не вспоминал. Теперь уже требовалось поставить точку в войне с Карашаром.
Два дня Кианг Лей ждал у города, восстанавливая силы и готовясь к долгому обратному переходу с обозами полными раненых. На третий день с запада показалось войско княжества Куча, возглавляемое князем Угемучи, родственником Гюхубина. Кианг Лей запросил переговоры.
Сбитые закаленные вожди, Угемучи и Гюхубин, с удивлением смотрели на среднего роста, худощавого Кианг Лея, лично выехавшего на переговоры с телохранителем и переводчиком. Главная весть, которую доносил генерал, состояла в том, император Тоба Дао не мог оставить без ответа предательство вассала Ухоя, которому в свое время пожаловано было княжество на западе империи, в Хэси. Гнев императора был столь велик, что пожелал он гнать предателя за новые границы империи, Тогон и Хэси, чтобы ни малейших сомнений не осталось у приютивших беглеца, в карающей мощи поднебесной. Буддийская вера Карашара была здесь не причем, и не нужны Тоба Дао его города и стада. Потому и не была разграблена крепость Юанькюй. Теперь, когда Ухой изгнан далеко на запад и столица Карашара взята, армия Ван Дугуя желает оставить город и безопасно отправится назад, в Хэси. Если такой исход не устраивает Угемучи, то генерал Кианг Лей готов к бою и огненные драконы императора, которые видел уже Карашар, снова взовьются в небо.
Долго совещались Гюхубин и Угемучи, наклонив друг к другу головы в отороченных мехом шапках. Силы тобавэйцев уступали по численности свежим силам Угемучи, однако императорская армия уже показала, что не одной численностью решается исход сражений. На такое умозаключение и рассчитывал Кианг Лей. Он видел, что спорят вожди, не могут прийти к согласию, но Угемучи взял слово и согласился на перемирие. Войско Куча встанет в трех ли от города, в ожидании, когда Кианг Лей снимется из Юанькюй и уйдет.
С каменным лицом принял Кианг Лей решение Угемучи, от которого зависела судьба его армии.
Бойцы с воодушевлением восприняли весть о возвращении. Даже подозрительный Цзуг Дэй соглашался, что далекие западные земли не приносили империи выгоды, ведь контролировать их, управлять ими, развивать так, как развивался восток и юг страны, с военными поселениями и сельскохозяйственными угодьями, не было возможности. Каждая далекая победа была лишь номинальной, возможностью для Тоба Дао подвинуть отметку границ на великолепных шелковых картах, которые вышивали ему старинные мастера Чжуньго, но не пополняла казну.
Войско Кианг Лея растянулось вереницей, с обозами наполненными ранеными, волоча станковые арбалеты и камнеметы, не теряя при этом бдительности, если вдруг враг решит ударить в спину. Идти напрямую на восток, к Хэси, они не могли, там была выжженая пустыня. Пришлось брать на юг, через перевалы и потом вдоль русла реки Кончедарья. Все дни, что пересекали они Карашар, по которому весть об уходящей императорской армии разнеслась мгновенно, Киан Лей ожидал, что Гюхубин нападет, будет мстить, хотя бы осиными укусами, как делал это до взятия столицы. Но лун сдержал слово. Видимо убедившись, что Кианг Лей не разорил крепость Юанькюй и спас от смерти множество его людей.
Кианг Лей решил осуществить задуманное в один из вечеров, когда границы Карашара остались за спиной, и впереди лежали только долгие дни пути. Усталая поредевшая армия Кианг Лея пересекала тогда восточную оконечность Тянь-Шань, и спускалась к реке Тарим, чтобы далее по руслу выйти к озеру Лобнор. Пришло время отправить о себе весть в столицу.
Кианг Лей разбил большой лагерь в ущелье. Он рассчитывал устроить утомленному войску затяжной привал, после чего идти до самого Дуньхуана, останавливаясь только на ночлег.
Генерал подробнейше проинструктировал приближенного командира люя по маршруту следования войска: сначала вдоль озера Лобнор до границы Хаси, потом на юг, в Тогон, до Дуньхуана и затем на восток, до великой стены; с обязательной отправкой гонцов в столицу. В это время верный Ся Фенг готовил лошадей и укладывал необходимую кладь — одежду, одеяла, снедь, порошки и мази.
По приказу Кианг Лея, повозки с записями и ингредиентами алхимических формул, готовые снаряды и емкости с горючим маслом свезли одной большой грудой на краю лагеря. Генерал окинул взглядом по-походному сложенные инструменты алхимической лаборатории: переносную чугунную печку, ступы разных размеров, секционные ящики, связанные трубками горшки и разные устройства для фиксации, дробления, смешивания и выжимания. Он собирал приспособления где придется, что-то покупал у случайных встречных, что-то конструировал самостоятельно. Наверное, отец похвалил бы его. Составленное вместе, хозяйство Кианг Лея представляло собой четыре обоза. Не так много за несколько лет службы.
Когда солнце начало клониться к западу, отборный конный отряд Кианг Лея с Чжу Тао во главе, в полном боевом облачении выехал в ущелье. За генералом семенил навьюченный поклажей Фенг. Замыкали процессию четыре груженных воза. Чжу Тао хмурился и часто смотрел по сторонам, не посвященный в планы Кианг Лея.
Лагерь остался далеко позади, когда Кианг Лей остановил отряд и приказал накрыть и подоткнуть всю кладь приготовленной промасленной холщевиной. Он заметил, как переглянулись солдаты, знающие о свойствах пропитанной горючим маслом материи.
Они проехали еще несколько ли. Выбрав подходящую низину, Кианг Лей приказал составить обозы там и отвязать широкогрудых и приземистых тяговых лошадей. Сам он тем временем запалил факел.
Ся Фенг с лошадьми остался в стороне, а Кианг Лей подозвал солдат. Это были отборные закаленные воины, прошедшие с Кианг Леем всю его службу. За каждого здесь мог он поручиться, каждый был предан ему. Они обступили командира полукругом. Немолодой, широкий Тао возвышался молчаливой горой. Его пластинчатый доспех, видавший виды, исцарапаный, но внушительный, поблескивал в свете факела.
- Я позвал вас, мой верные воины... - начал было Кианг Лей.
Тао поднял руку. Кианг Лей замолчал и кивком головы дал слово великану.
Чжу Тао говорил редко. Его утробный голос доносился словно из пещеры. Он сознался, что генералу не удалось скрыть своих планов, что известно воинам о решении Кианг Лея покинуть войско и уничтожить свои страшные орудия. Последнее решение солдаты поддерживали особенно, хотя остались бы верны командиру в любом случае. Чжу Тао сказал, что для каждого из них было великой честью служить под командованием Кианг Лея, и они исполнят последний его приказ, вернувшись в войско и сохранив в секрете все, что видели.
Растроганный Кианг Лей тепло попрощался с каждым из товарищей, едва не обняв Чжу Тао в порыве сентиментальности. Субординация все же взяла свое, хотя показалось Кианг Лею, что Чжу Тао будто бы смахнул слезу, когда грузно пошагал назад к лошадям, вслед за остальными.
Когда отряд скрылся из виду, и поодаль остался только Фенг, Кианг Лей вернулся к обозам. Взгляд его выхватил выступающий с обоза ящик с огненным копьем хо цян. Вот уж вправду подходящий момент, чтобы напоследок испробовать его. Он сконструировал всего три таких копья. Хо цян нельзя было создать в походных условиях. Нужен был хороший мастер по дереву, шлифовальщик, который выскоблил бы трубу изнутри, исключив трение, кузнец, для вытачивания тонких металлические прокладок, чтобы не выгорал бамбук. С такими мастерами встречался он в последний раз на границе княжеств Хэси и Ся.
Кианг Лей отложил горящий факел, вынул трубу из ящика и отошел от составленных обозов шагов на десять. Тяжелое получилось копье. С таким не побегаешь во время боя.
- Вэнь Лей! - услышал он сзади голос.
Он обернулся и совсем рядом увидел Цзуг Дэя. Тот стоял расставив ноги, подпоясанный ножнами в облегченном кожаном боевом обмундировании, в которое обыкновенно облачался перед боем.
Чиновник воинственно сжимал рукояти кинжала и меча на поясе. Кианг Лей не видел, чтобы Цзуг Дей принимал участие в бою, он также не участвовал в мундштре, хотя иногда упражнялся в фехтовании.
- Что ты задумал, Вэнь Лей? Уж не собираешься ли ты уничтожить принадлежащее императору Тоба Дао величайшее оружие империи? Не посчитал ли ты наивно, что я позволю тебе это сделать? - он медленным шагом двинулся на Кианг Лея. - Долго же тебе удавалось водить за нос меня и Яозу.
Кианг Лей растерялся, но только на короткое время. Ему вдруг пришло в голову, что алхимические записки и оружие представляют собой куда большую ценность, чем его, Куанг Лея, ненастоящая жизнь. Только это имело сейчас значение. Он бросил тяжелую бамбуковую трубу, подхватил факел и рванул к обозам.
Но не успел. Цзуг Дэй неожиданно быстрым движением метнулся ему наперерез и точным толчком отбросил на каменистую почву. Кианг Лей перекатился через плечо, не выпуская факела и вскочил на ноги. Он выхватил клинок, стальной, обоюдоострый, с узкой удобной рукоятью и гардой в виде раскрытой пасти змеи.
Цзуг Дэй тоже вынул меч. Его меч был длиннее, с гравировкой вдоль лезвия. Он умело рассек им воздух, выписав в воздухе двойную дугу.
У Кианг Лея билась только одна мысль, донести факел до промасленной холщевины. Он не желал воспринимать Цзуг Дея как противника, тот виделся ему лишь мелким препятствием на пути к главной цели. Невесть откуда мелькнул в мыслях старый совет, вычитанный в книгах по стратегии — нельзя недооценивать противника. Но он отринул его и, размахивая факелом и мечом, снова рванул к обозам.
Но Цзуг Дей имел противоположную цель. Быстрый и неожиданно сильный, он словно вырос на пути Кианг Лея; поставленный блок не смог отразить маха его меча. Факел полетел на землю и Кианг Лей почувствовал удар кулаком под ребра, под завязки доспеха. Потом снова вой меча, от которого Кианг Лей отстранился, и чувствительный удар ногой в пах. Потерявши дыхание Кианг Лей инстинктивно повернулся, лезвие незаметно выхваченного Цзуг Деем кинжала сверкнуло и чиркнуло по доспеху, разорвав плотный рукав мяньпао и глубоко порезав плечо.
Кианг Лей повалился, согнувшись пополам и инстинктивно отползая назад. Горло отказывалось принимать воздух, он чувствовал острую боль в области плавающих ребер, ткань на левом рукаве намокла и прилипла к плечу. И мысль, раскаленная мысль, что он нарушил базовое стратегическое правило, недооценил противника. Под личиной молчаливого подозрительного чиновника скрывался опытный мастер-фехтовальщик.
Цзуг Дей внимательно с прищуром смотрел на распростертого тяжело дышащего Кианг Лея. Потом двинулся на него.
- Прости, что разочаровал тебя в твоих фехтовальных навыках. Искусству поединка я обучался в шпионской школе при императорском дворе Тоба в Датонге. Я давно за тобой слежу...
- Я обучался искусству поединка на войне, под руководством генерала Кианг Лея! - раздался низкий гулкий голос.
Кианг Лей увидел приближающего большого Чжу Тао, вынимающего меч. Во второй руке великан сжимал круглый щит для ближнего боя «го усян», который обыкновенно носил за спиной.
- Это становится интересно, - выкрикнул Цзуг Дэй, отступая в сторону. - Знал бы ты как утомил меня, Чжу Тао, как мешал все эти месяцы, что представлен был я к Лею!
Кианг Лей только сейчас разглядел, что поодаль, у скалы, где ждал его верный Фенг с лошадьми, сейчас стояли только лошади. Фенг лежал неподвижный у их ног.
Они сошлись. Большой, кряжистый Чжу Тао, с которым прошел Кианг Лей всю войну. Один из сильнейших воинов, ударами своими дробящий и деревянные щиты, и руки, что их держали, и Цзуг Дэй, высокий и худой, гибкий и быстрый, как кошка.
Единственного удара было достаточно Чжу Тао, чтобы сломать Цзуг Дэя. Меч его с воем резал воздух, и попадись что ему на пути, стальное лезвие не заметило бы преграды. Цзуг Дэй непрерывно перемещался, приближаясь и удаляясь от врага, ступая так, чтобы не терять Кианг Лея из виду. Он уже царапнул пластинчатый доспех Чжу Тао и оставил отметину на его щеке. Но и Чжу Тао не остался в долгу. Мощный тычок его щита сбил Цзуг Дею дыхание.
После новой серии ударов, бойцы разошлись. Оба тяжело дышали.
- А ты знал, между прочим, что твой генерал Кианг Лей, никакой не мужик, а баба? - крикнул Цзуг Дэй с нажимом.
Воспользовавшись коротким замешательством Чжу Тао, он подскочил к нему, поднырнув под меч и полоснул кинжалом по плечу, глубоко, до самого сухожилия, под наручем. Большой меч Чжу Тао опустился. Великан словно бы оперся на клинок повисшей рукой, по кисти его, сжимающей рукоять, потекла вязкая струйка. Он трубно выдохнул, глядя исподлобья на противника.
Цзуг Дэй расхохотался возбужденно, покручивая мечем, обходя Чжу Тао полукругом.
- Я сам выяснил недавно! Лучший генерал империи — баба! Да и лучший алхимик в придачу!
Сбоку раздалось шипение. Цзуг Дэй резко повернулся, чтобы увидеть направленную на себя бамбуковую трубу, которую сжимал стоящий на колене Кианг Лей. Что это за труба, Цзуг Дэй не знал, до этого он видел ее только уложенной в ящик.
Труба шипела, тряслась, а потом вдруг изрыгнула, выплюнула из себя широченную струю огня, вперемешку со стальной и чугунной крошкой. Пламя продолжалось недолго, но огонь вырвался на несколько метров, да с такой силой, что немедленно запалил, обуглил, прожег Цзуг Дэя. Тот сжимал еще меч с кинжалом, когда его туловище и голова были охвачены пожирающей огненной струей и даже зачинающийся его крик ужаса был проглочен огнем.
Жар опалил и Чжу Тао, опирающего о меч. Великан неуклюже отскочил в сторону, повалившись на бок. Струя достигла мешковины, покрывающего обозы и та немедленно занялась. Кианг Лей намеренно произвел выстрел из позиции, когда Цзуг Дэй и край составленных фур оказались на одной линии.
Пламя угасло так же внезапно как началось Заднюю пробку бамбуковой трубы выбило, огонь вырвался наружу и Кианг Лей выпустил потемневший горячий бамбук из обожженных рук. Он бросился к раненому Чжу Тао, помог ему подняться и они поковыляли, что было сил к лошадям.
Они успели спрятаться за откосом скалы, когда раздался первый из серии взрывов. Грохот разнесся на далекие ли, Кианг Лей зря надеялся, что его не услышат в лагере. Изложину озарили яркие вспышки, один за другим катились громовые раскаты, перемежаясь с шипеньем и скрежетом металлических опилок по камням. Черные клубы дыма поднимались все выше и выше, разнося по округе запах жженой серы, стирая, выкорчевывая воспоминание о знаменитом алхимике, генерале Кианг Лее. Вскоре от груженых возов остались только пылающие угли.
Пока Кианг Лей перевязывал себя и Чжу Тао, раненый воин сознался, что слова Цзуг Дея не стали для него новостью. Он знал о Кианг Лее очень давно, но ни с кем не делился, держал втайне. Словно бы к строгой старшей дочери, которую оставил много лет назад, вступив в ополчение, относился Чжу Тао к женщине-генералу. А уж в компетенции ее как командующего, ему сомневаться не приходилось.
Вместо замешательства, Нинг сделалось легко на душе. Больше не нужно было скрываться и прятаться. Она назвала настоящее свое имя и рассказала об отце, как вместо него, больного, пошла в ополчение и уже без смущения, обняла немолодого могучего воина, верного ей все эти годы. Вышло у нее неуклюже, угловато. За годы самодисциплины Нинг позабыла, как выполняется это простое действие.
Теперь, когда Вэнь Нинг открылась, ей казались лишними ее приклеенные усы, брови и бородка. Смущаясь, Чжу Тао посоветовал ей не трогать маскировки, пока не прибудет она хотя бы в Ся. Одной женщине небезопасно было путешествовать сквозь полудикие княжества Хэси и Тогона. В одночасье искусный воин Кианг Лей, который самостоятельно вырос из рядового кавалериста до генерала армии, командующего десятитысячным цзюнем, превратился в беспомощную барышню. Нинг громко расхохоталась от такой перемены.
Тело Фенга Чжу Тао перекинул через седло, чтобы похоронить, как полагается, в лагере. Там у него оставалось еще одно дело — монах Яуза. Чжу Тао не скрывал, что собирается немедленно казнить его и поставить жирную точку в алхимических опытах Кианг Лея.
Они снова простились.
- Почему ты вернулся, Тао? - спросила Вэнь Нинг, глядя на него, возвышающегося в седле мощного сянбийского скакуна.
- Да вот нашло что-то, - старый солдат неопределенно качнул головой, - Будто обухом по голове ударило, что надо следы проверить, что могут за нами следить. Показалось, что на обратном пути пропустили мы всадника. Старая охотничья сметка.
Он тронулся с места. Нинг проводила его долгим взглядом.
Она еще раз проверила лошадей: основную и сменную; и снаряжение. Удостоверилась, что не осталось на ней отличительных знаков и особенного именного оружия, по которым можно было принять ее за высокопоставленного императорского военного. Потом забралась в седло и потянула за поводья. Лошадь неторопливо понесла ее по каменистым тропам предгорий Тянь-Шань.
«Фейерверки!» - думала Вэнь Нинг, покачиваясь в седле, - «Я покажу детям фейерверки, каких они еще не видели!»
Она представляла, как над зеленой долиной, оставляя дымчатый искристый след, взлетают стремительные огненные птицы, и восторженно кричат и хохочут дети.
Из-за громоздкой скалы, которая будто бы съехала по склону с вершины, и теперь торчала обломком исполинского зуба, Вэнь Нинг провожала пара глаз. Когда Чжу Тао упомянул о всаднике, Чангпу врос в камень. Он не сомневался, что вовсе не искусного императорского шпиона заметил внимательный воин на обратном пути, а его, неопытного Го Чангпу, увязавшегося за таинственным отбытием отряда Кианг Лея с самым страшным, виденным Чангпу оружием.
Юноша привязал лошадь поодаль и пришел пешком, когда убедился, что основной отряд уже отбыл.
Чангпу стал свидетелем сначала прибытия Цзуг Дэя, который не потрудился даже объясниться с Фенгом, а заколол его быстро, тихо, профессионально. Видел как Цзуг Дей окликнул Кианг Лея. Он почти бросился на помощь генералу, в справедливости действий которого не сомневался, когда заметил возвращающегося Чжу Тао. Телохранитель генерала проворно соскочил с лошади у тела Фенга и побежал к возам.
Потом был бой и огненная струя, воспламенившая обозы.
Разговор Кианг Лея и Чжу Тао молодой поэт расслышал до мельчайших подробностей. Он едва не вскрикнул, услышав настоящее имя генерала — Нинг.
Показаться Го Чангпу не решился, зная как суров был нрав Чжу Тао. Схоронившись, он дождался, пока тот уехал на север, а Нинг на юг. Потом снова выглянул на тлевшее пепелище. Совсем стемнело, но обгоревшие остатки страшных генеральских орудий все еще озаряли лощину вспышками пламени и угольными глазками, источая едкий дым
Он вгляделся в поляну. Ему показалось, он заметил в дыму движение. Что-то светлое, будто полотнище палатки двигалось среди огней. Может быть это Кинг Лей вернулся и ходит там, среди своего скарба, ищет потерю? Юноша осторожно выбрался из-за скалы и пригибаясь двинулся вниз по склону. Он разглядел человеческую фигуру.
Она стояла к нему спиной. Женщина? Он различил высокую прическу с инкрустациями, затылок и наброшенную на плечи расшитую накидку с деревьями, черепахами и драконами. Вокруг нее вспыхивали и гасли искры, она словно парила в неестественно чистых одеяниях над чадящим разбитым полем брани.
- Подойди, Го Чангпу, не бойся, - мелодично сказала она.
Чангпу вздрогнул. Потом выпрямился в полный рост и сделал несколько осторожных шагов вперед. Си Ван Му, а это была она, обернулась к писарю, звякнув серьгами и ожерельем, и окунула его в очерченные озера бездонных глаз на выбеленном лице.
Под тяжестью ее взгляда он задохнулся.
- Сегодня ты стал свидетелем великой тайны, Чангпу, - сказала она. - Чужой тайны, которую надлежит тебе бережно хранить.
Он не мог говорить. Его будто распирало невероятное воодушевление, он готов был слушать, подчиняться, соглашаться на что угодно. Нет, никогда он не раскроет услышанной тайны!
- Ты ведь поэт, Чангпу? Сможешь ли ты носить столь дивный сюжет в себе, не навредить Кианг Лею и его семье?
Да, он сможет, он никогда не смог бы навредить возлюбленному генералу. Ни словом, ни действием, ни даже намеком.
- Позволь, я сделаю тебе подарок. Красивое женское имя. Это имя принадлежит цветку, что посадил отец Кианг Лея, в честь дочери. Возьми его, вот оно — Хуа Мулань (цветок орхидеи).
Го Чангпу все еще благоговейно молчал, не в силах произнести ни звука.
- А теперь иди, Го Чангпу, чтобы Чжу Тао не хватился тебя.
Юноша послушно кивнул, обернулся и зашагал прочь. Стало совсем темно и только луна освещала ущелье и торчащую скалу. Когда Чангпу проходил мимо скалы-зуба он вдруг осознал, что нашел сюжет для пожалуй величайшей из своих поэм. Го Чангпу шмыгнул носом и резво побежал вверх по склону, туда, где оставил лошадь.
***
- Борис, Боря! - донеслось до меня словно издалека.
Я открыл глаза с тяжелым ощущением дремы. Веки совсем не хотели разлепляться, словно кто-то насыпал мне под них песка. Где-то глубоко-глубоко растворялся заливистый детский смех.
Постепенно окружающее прояснялось. Я сидел в первом ряду учебных парт в просторном помещении, меня окружали придвинутые к стенам столы с компьютерами. Прямо перед собой я увидел что-то большое, цвета неба, шевелящееся, издающее звуки.
Образ в конце-концов выкристализовался в Анатолия, здоровенного, в голубой рубашке. Он смотрел на меня встревоженно и звал по имени.
Ощущения и воспоминания возвращались ко мне, я заспанно огляделся. Конечно, наша большая кафедральная лаборатория с белыми люминисцентными лампами. Я узнал сдвинутую ширму, разглядел подступающие сумерки за окном, и окончательно вспомнил нашу не совсем удавшуюся репетицию.
Рядом с Анатолием стояла Лилиана. Она занимала гораздо меньшую часть поля моего зрения, однако тоже склонилась передо мной, участливо заглядывая в лицо.
- В-все в порядке, - глухо и клейко сказал я.
Анатолий, схватив меня за плечо, принялся рассказывать, что выпив шампанского, я вдруг стал заваливаться набок. Едва успела меня подхватить Лилиана и подскочивший Анатолий, и усадить за стол. То ли переволновался я из-за своего доклада, то-ли подействовало на меня игристое вино, что было совсем уж фантастической гипотезой, так как все остальные даже не почувствовали детской дозы в четверть пластикового стаканчика.
Тут же Анатолий перескочил на врачей, стал убеждать меня, что немедленно мне требуется провериться, что совершеннейшая это чертовщина, когда молодой тридцатилетний мужчина в обмороки падает.
Глупейшая иными словами возникла ситуация, я ведь знал прекрасно, что ничего в моем состоянии не изменилось, что всего лишь продолжаются ступени таинственных моих гостей, один из которых в данный момент с красивой своей сочувственной миной интересовался о моем самочувствии. При этом никакой я не видел возможности в данный момент, да и желания, разбираться и разъяснять, что же за обморок такой случился со мной. Только вяло отпихивался от встревоженных Анатолия с Лилианой, соглашаясь послушно, что наверняка подготовка эта порядком утомила меня, и спал я плохо последние дни, и последней каплей по-видимому оказался глоток шампанского.
Я попросил Толю принести мне воды, только затем, чтобы от него избавиться, и остаться наедине с Лилианой. Взгляд ее уже сменился с озабоченного, на прежний, заинтересованный.
Почему-то в первую очередь меня взволновал факт, что финал сновидения остался открытым.
- О-она осталась живой? - спросил я сдавленно.
Мне показалось, что Лилиана улыбнулась согласно, одними глазами.
- Вам, Борис Петрович, совершенно правильный совет дал Анатоль Саныч. Не помешает ко врачу сходить, - произнесла она вслух.
Анатолий обернулся мгновенно и я покорно выпил принесенную воду. Толя здорово перепугался и готов был поить меня с рук. Чувствовал я некоторую вину перед ним, не могучи сознаться, объяснить по-человечески, что вовсе не первый это случай такого «обморока» и все со мной в поряде.
Я выбрался из-за стола, желая продемонстрировать, что вполне бодр и готов к самостоятельности. Прошел вдоль учебной доски туда и обратно. Чувствовал я себя довольно ватно, но не мог ударить в грязь лицом перед критически настроенным Анатолием, собравшимся уже вызывать неотложку.
За тестированием моего состояния, мы совсем позабыли про Максим Игорича. Он сидел вялой грустной куклой и смотрел куда-то в верхний угол классной доски.
Анатолий собрался бежать на кафедру, вызывать такси. У нас в секретарской на столе за стеклом была припасена визитка местного таксопарка, мы берегли ее на всякий непредвиденный случай и несколько раз она нас выручала. Лилиана остановила Толю в дверях, напомнив, что имеется при ней министерская машина, которую требуется только вызвать и объяснить маршрут. Она отлучилась на кафедру, оставив Анатолия присмотреть за мной, чересчур рьяно доказывающим, что чувствую я себя хорошо, и индифферентным Максим Игоричем.
Я чувствовал себя виноватым перед Толей, глядя как он, сосредоточенный и ответственный, ходит и посматривает участливо то на меня, то на Максим Игорича.
Максим Игорич вдруг сморщил лоб, поднял ладонь к лицу и пальцами, большим и указательным, потер глаза.
- Неплохая тема у вас, товарищи, - задумчиво сказал он и шмыгнул носом. - Интересно было бы на ваш эксперимент взглянуть. И разобраться интересно было бы.
Мы немедленно забегали вокруг Максим Игорича, стали спрашивать, не нужно ли ему чего, уж больно внезапный случился у него переход между отрешенным состоянием и проснувшимся интересом.
Максим Игорич пребывал в избирательно сфокусированном состоянии. Он словно бы не замечал наши потрясывания, похлопывания, подношение к обвисшему его лицу стакана с водой. Мысли Максим Игорича уцепились за услышанный мой доклад, модель нейронной сети, и ни в какую не желал он с этой темы смещаться. Он задавал неторопливо вопросы по моему докладу, порой невпопад, при этом выяснялось, что услышал он прекрасно все подробности, включая и пафосные, с которых начинал Геннадь Андреич.
Думы мои были наполовину заняты пустынями и взгорьями Тянь-Шаня, однако до того разумные вопросы задавал Максим Игорич, что не сдержался я и принялся объяснять ему принцип действия квантовой нейронной сети. Анатолий слушал нас пару минут, сжимая непочатый пластиковый стакан с водой. Потом одним глотком осушил его.
- Вы сегодня, коллеги, явно решили меня удивить. То, значит, оба в обмороке, не реагируете на раздражители, а теперь у нас начинается научная конференция!
В скором времени вернулась Лилиана с сообщением, что министерская машина ждет внизу и готова отвезти нас куда потребуется. Она отвела в сторонку Анатолия, как наиболее трезвомыслящего из присутствующих, и изложила, судя по всему, план доставки до дому меня и Максим Игорича. Анатолий согласно кивал.
После разговора они подошли к нам, забывшим обо всем на свете за научными подробностями, и поторопили на выход. Мы сходили в преподавательскую, за верхней одеждой.
Я ощущал некоторую слабость, которой не припоминал после первых двух ступеней. Словно бы тело мое стало чугунным и невесомым одновременно, и переступал я с ноги на ногу с замедленностью. Максим Игорич находился на одной со мной волне и скорости. Он задавал хорошие вопросы, на которые я с удовольствием отвечал. О перцептроне, синапсах и границах вероятностей. Об отличии той нейронной сети, с которой защищался я пару лет назад от нынешней, вероятностной. Я доходчиво объяснял ему разницу между статической и динамической моделью, где глубина нейронной сети рассчитывается, где решением правят вероятности и недавно рассчитанная функция времени, отсекающая совсем уж лишнее, хотя этого и не скажешь совсем по объему занимаемой стендом оперативной памяти. Где-то на краешке сознания, я наблюдал за Лилианой, которая молча шла в двух шагах за нами, не участвуя в разговоре.
Мы спустились на первый этаж, в фойе, и остановились, в ожидании Анатолия, который запирал лабораторию и сдавал ключи. Максим Игорич замолчал и нахмурился, упершись взглядом в пол. Перерабатывал по-видимому приличный объем материала, что я впихнул в него за десять минут. В голову мою снова полезли вопросы о последнем видении, о ступенях. Я попытался поймать взгляд Лилианы.
Она была холодна, безучастна и смотрела куда угодно — на потолок, на лестницу, себе под ноги, только не на меня, упорно отказываясь контактировать. Я припомнил, что Никанор Никанорыч немедленно ретировался после первого посвящения, да и Азар присутствовал только номинально после второго. Но я мог лишь фиксировать закономерность, не имея не малейшего понятия о причинах такого их поведения. Уверился я только, что теория моя с фольговыми закладками из Библии Никанор Никанорыча оказалась ошибочной, связи между Вавилонским столпотворением, Исходом и генералом империи Вэй не прослеживалось.
Максим Игорич повернулся ко мне и принялся рассказывать историю своей кандидатской диссертации, защищенную то ли двадцать, то ли тридцать лет назад. Тема была связанная с моделированием первых отечественных процессоров для отечественных же вычислительных машин. Они производились в первую очередь для военных нужд, баллистических и других расчетов. Усталым голосом он приводил отечественные наименования - БЭСМы, Эльбрусы, которые помнил я еще по учебным своим годам, рассказывал, как уникальным образом на бумаге моделировал он работу процессоров, и потом долгие годы разрабатывал к ним оптимизации, покуда не пришли на замену отечественным машинам быстрые, легкие западные компьютеры.
Максим Игорич словно бы совершенно не замечал Лилиану, сконцентрировавшись исключительно на мне. Замедлено, с последствиями хмеля, он докладывал, задумывался, припоминал и снова обращался. Взгляд его совсем не останавливался на Лилиане, что было странным хотя бы потому, что Лилиана была определенно приятна глазу.
Нас догнал Анатолий, мы вышли из фойе на улицу, удивительно кроткую, тихую. У основания лестницы, где убегала от университетского крыльца парковка, нас поджидал микроавтобус американской марки «Форд», то ли темно-синего, то ли черного цвета. Лилиана обменялась с водителем несколькими короткими фразами.
Потом она отворила боковую сдвижную дверь и перед нами открылся мягкий велюровый салон на десять посадочных мест, какой-то необыкновенной девственной чистоты. Первые ряды высокоспинных кресел были обращены друг к другу. Мы гуськом забрались в салон. Я сел рядом с Максим Игоричем.
Помятый наш доцент переключился на совсем уж глубокую свою биографию. Говорил об аспирантуре, которую проходил он после армии в московском вузе, о том, как встретился с супругой своей там же, в солнечной летней Москве, вспомнил прогулки романтические по скверам Китай-города. Не такая людная и загазованная была тогда столица, не бежали еще туда без возможности реализоваться хорошие наши местные специалисты.
Как главный собеседник Максим Игорича, я слушал эту историю о чужой, безвозвратно ушедшей молодости, но вместо того, чтобы сопереживать или может быть даже проводить некоторые параллели, думал о другом. Мысли мои беспокойными мотыльками скакали между Древним Китаем и распоряжающимися мною как заблагорассудится, странными моими знакомцами.
Я уцепился за эту мысль. Все мои видения пересекались хотя бы в том, что в каждом из них, в том или ином обличье, я встречал упомянутую троицу: насмешливого Никанор Никанорыча, язвительного Азара и рассудительную Лилиану. Они вступали, беспардонно врывались в чужую жизнь, делая намеки, увещевания и предупреждения, пугая, обескураживая главное действующее лицо, будто бы направляя или подталкивая его к чему-то.
- Спокойной ночи, коллеги! - голос Лилианы вывел меня из задумчивости.
Сдвижная дверь тронулась с места и с приятным шипением нового автомобиля, когда плавный ход смазанных полозьев и подшипников не разбавлен еще скрежетом и треском пыли, присущим всем без исключения маршрутным такси, пошла на убыль. Я поймал взгляд Лилианы и мне показалось, что она кивнула мне перед тем как проем закрылся и щелкнул замок.
Микроавтобус тронулся, оставляя Лилиану одну у тихого университетского крыльца. Мы плавно выехали с парковки.
Анатолий сидел напротив нас и тоже слушал, как рассказывал Максим Игорич подробнейше свою историю, словно впервые за долгое время выпал ему шанс выговориться. Он перескочил уже на возвращение свое в город N, на то, как молодая его супруга, москвичка, была не очень довольна. Потом была дочь и работа для завода «Вычислительных машин», который так хорошо помнил я из эпохи своего детства, связанный с кризисами и безработицей родителей.
Ночной тихий город провожал нас блеклыми вереницами фонарей за тонированными стеклами. Водитель, которого запомнил я только сутулыми, покатыми плечами и стриженным затылком, смотрел прямо перед собой, на гирлянды красных и белых огней, не поворачивался и не вступал в разговор. Толя периодически задумывался, взгляд его обращался в пол, потом возвращался к нам. А Максим Игорич, вздыхая и посмаркиваясь, заунывно рассказывал.
Он не следовал хронологии, вспоминал секретное НИИ, с высшим уровнем допуска, с которым можно было забыть про зарубежные поездки, потом перескакивал на работу в заводском конструкторском бюро, где смелые решения его команды по процессорным архитектурам тягались с зарубежными аналогами. Тон Максим Игорича менялся, вот он восторгался своими наработками, а вот уже удрученно сетовал на то, как непозволительно игнорировалась в советское время отрасль вычислительных машин и оседали в папках идеи. Он занимался любимым делом даже когда стало совершеннейше ясно, что отстает наша наука и производство от западных на десятилетие, и не настичь их. Почему-то даже та часть биографии Максим Игорича, которой особенно гордился он и восторгался, вызывала у меня внутреннюю дрожь и воспоминания о заводской проходной с щелкающими турникетами, угрюмыми охранниками и оглушительным немилосердным гудком.
В это время микроавтобус въехал во двор и подкатил к старой девятиэтажке, ко второму подъезду.
Анатолий отодвинул дверь и вылез наружу. Я за ним. Максим Игорич кряхтя и пыхтя выбрался следом, постоял одну секунду, а потом вдруг бросился упрашивать нас заглянуть к нему на чай. Мы с Анатолием стояли смущенные, оттого, что не привыкли, чтобы один из наиболее именитых кафедральных ученых, с множеством печатных трудов и зарегистрированных патентов, словно бы клянчит, уговаривает нас не оставлять его одного. А может только одного меня упрашивал Максим Игорич, а Толю уговорил я сам, не хотелось мне оставаться наедине со словно бы хрупким, истончившимся Максим Игоричем.
Водитель ответил Анатолию одним затылком и уехал сразу после того, как захлопнулась новенькая смазанная дверь микроавтобуса.
Не хочется мне особенно вспоминать о ночном нашем бдении в просторной, двухкомнатной и пустой квартире Максим Игорича. На окнах его кухни были красивые пышные шторы с оборками и воланами, перехваченные атласными лентами. Вообще, убранство хранило следы домашнего уюта, который выстраивает обыкновенно год за годом опрятная хозяйка. Я знал к тому времени, что жена оставила Максим Игорича несколько лет назад. После того, как многолетний его проект на основе отечественной электронной машины ЕС обернулся крахом, свертыванием производства и закрытием завода, Максим Игорич сосредоточил деятельность на преподавательской и целиком переместился в ВУЗ. Именно тогда он запил. Супруга его с дочерью терпели и боролись сколько могли, однако же регулярные продолжительные запои подтолкнули их к радикальному решению.
Последние три года жили они в Москве и работали там. Изредка супруга навещала Максим Игорича, но только чтобы убедиться, как мало поменялось в его жизни, что светлая голова его до сих пор востребована в нашем университете, благодаря давней дружбе с Кругловым Олег Палычем. Приводила она в божеский вид совместное их жилье, и снова уезжала, расстроенная. А Максим Игорич погружался в пущую тоску.
Холодильник его был практически пуст. Максим Игорич заварил нам свежего чаю, и заканчивали мы встречу молча, размышляя каждый о своем. Анатолий поглядывал изредка то на меня, то на пустой стол с сахарницей. Сам я, как крайне переживающий человек, старался не принимать историю эту близко к сердцу, хотя и чересчур много аналогий из собственного моего настоящего вызывала во мне одинокая Максим Игорича квартира и неухоженная жизнь. Я даже намеренно пытался сосредоточиться на новых своих догадках о Лилиане, о Вэнь Нинг, чтобы не погружаться в глухую, заразительную чужую тоску.
Понимал я однако, что нельзя было нам сейчас уйти и оставить Максим Игорича, выплеснувшего наболевшее, сокровенное, в удрученном его состоянии.
Я завел разговор о том, с чего начали мы в кафедральной лабораторной: моделирование памяти, квантовые состояния и динамически определяемая глубины вычисления. Напомнил о его кандидатской, о моделировании команд первых отечественных процессоров, когда еще не стали копировать мы образцы IBM.
Мне показалось, что Максим Игорич приосанился и заблестели немного его глаза под свалявшейся сединой. Он принес альбом с фотографиями и некоторое время мы разглядывали его, молодого, только что вернувшегося из армии, воспоминания, которым нечего было противопоставить нам с Анатолием, кроме вузовских месячных военных сборов. Потом заметно стало, что Максим Игорич клюет носом, засыпает. Я, напротив, чувствовал странную бодрость, объяснению которая не поддавалась, ведь спал я неподобающе мало последние дни.
Мы засобирались на выход, натоптав Максим Игоричу в ухоженной прихожей, с зеркалом в резной рамке, тумбочкой, высоким шкафом и растением в горшке. Только сейчас я обратил внимание, что на вешалке висит девичья куртка. Максим Игорич поймал мой взгляд.
- Дочери, - ответил он одним словом.
Я кивнул, совсем не желая дознаваться, зачем Максим Игорич держит в прихожей куртку дочери, которая не живет с ним три года.
Уличный холод дунул нам в лицо на выходе из подъезда, освежив после тяжести вечера.
Мы с Толей переглянулись, но разговаривать, и тем более обсуждать только что изложенную перед нами жизнь талантливого научного сотрудника не хотелось. Исполняя наказ Лилианы, Анатолий посадил меня на ночной автобус, прежде чем садиться в свой. Я заметил, что хотел он будто бы начать какой-то разговор, но всякий раз откладывал.
Добравшись до дому, замерзший, но бодрый, я тоже заварил чаю, и даже подогрел Катиной кулинарии. Мне не хотелось думать об Максиме Игориче, хотя образ его с умными глазами, с длинной жизнью, полной побед и разочарований, стоял передо мной, смотрел на меня. Переплетался он в думах моих с собственной моей судьбой, и с судьбой китайского генерала Кианг Лея, и еще с Лилианой, настойчиво избегавшей меня Лилианой, тем не менее повлиявшей, выстроившей мой вечер так, чтобы каждое его впечатление легло в положенное место пазла.
Я услышал, что компьютер мой, в комнате, работает. Монитор перешел в энергосберегающий режим, но системный блок тихонько жужжал вентилятором. Сна не было ни в одном глазу, поэтому я, прихватив с кухни подстаканник, уселся на любимый свой стул с истертым седалищем, двинул мышку на коврике и разбудил монитор. Когда после щелчка, на выпуклом экране выступило белое поле с подсвеченными строчками программного кода, я поближе пододвинул клавиатуру.
15. Фейерверки
© Copyright: Роман Фомин, 2017
Свидетельство о публикации №217101000201
Свидетельство о публикации №217101000201
Рецензии