Победил войну

   Небольшого роста, худой, плохо выбритый человек, от которого живого слова не услышишь, вызывает чувство жалости. Это Сеня Хаустов. Тридцать второго года рождения. Из тех, кто обычно в последнем ряду или крайний в очереди. Иногда кто-нибудь по забывчивости обращается к нему, но, припомнив, скисает: «А-а…»

   Сеня заика, и в этом всё дело. Есть у него жена, почтальонка Галя; так вот она сочинила историю, будто Сеню в сорок втором угнали в Германию и там… А что там? Как подопытного кролика использовали? Галька настаивает: именно как подопытного. Но с Сеней всё случилось раньше, по пути в Германию.

   Поселковые мальчишки и девчонки, которыми был набит вагон, очухавшись, разоружили конвоира, его же винтовкой проломили дырку в полу… Именно тут поищем затемнение, которое нашло на Сеню: мелькают шпалы, упасть надо коровьим ошмётком, иначе обрежет колёсами руки-ноги, или вагонная ось подровняет затылок. Совершил-таки невозможное в свои десять лет Сеня Хаустов – прыгнул, но дорого ему этот прыжок обошёлся.

   Сейчас Сене к сорока пяти, и он давно ничего не пугается. Но если возбуждён, то вращает белками и по-прежнему мычит: «М-м-м…» Галька каждый раз подталкивает его, мол, переходи на знаки, но Сеня даёт резкую отмашку: «Нет». Сказать ему хочется многое. Хотя бы и Гальке. Та не может зачать ребёнка, но кивает на Сеню, дескать, что взять с такого мужика? Это когда она на почте раздёргивает газеты с товарками, и Сеня не слышит. Радость отцовства была бы Сене по плечу, но, видно, не судьба…

   Посёлок делится на две половины: одна напоминает городской микрорайон, вторая – село с вытянувшимися по берегу реки деревянными домами.  В одном из таких домов и живёт Сеня Хаустов. Дом старый, довоенный, чудом сохранившийся.

   Забрался как-то Сеня на крышу укрепить шест телевизионной антенны, и вздумалось ему посмотреть на то место, где он две минуты назад кормил кур. Его там не было. Куры всё так же кланялись лоснящимися шеями земле, кошка свешивалась с забора, а где он? Вот же, только что стоял, и уже не посмотришь – как! Ведь стоял же? Так почему нельзя посмотреть на того, себя, стоявшего? Сеня всхлипнул от неожиданного открытия, и блестящие, как два угля, глаза его разгорелись. Он забыл, зачем сидит на тёплом ребре крыши.

   Такие вещи приходили ему в голову и раньше. Всякий раз вспоминалась тихая, сухонькая бабка, когда он видел дымящуюся на столе картошку. Рассыпчатую, ароматную, её нельзя было отправить в сорок первый год. Прошмыгнуть мимо толстозадого немецкого денщика и… Глядишь, осталась бы жива старая. Теперь он точно знал, кто спас его от голодной смерти.

   Или вот такое как обдумать: земля носит человека и без его ведома старит. Он только хлопает глазами, а поделать ничего не может. Давно ли Сеня подобрал котёнка возле кочегарки, шустрого и непоседливого, а сейчас тюфяком – вона – на заборе. Выходит, все живые на Земле пойманы, хотя кажется, что они свободны и могут ехать, куда вздумается. А куда? Это «а куда» смешит Сеню больше всего. Он видит, как люди покупают машины и разъезжают в них, перевязанные ремнями, словно фельдмаршалы. Но от самого себя разве уедешь?

   Даже самый умный в посёлке врач Аникин и тот не знает, откуда взялось безостановочное движение шарика? А тут ещё полёты космонавтов… Они растревожили Сенину фантазию, и однажды ему приснилась планета с обратным, что ли, движением: там люди, наоборот, молодели. Прилетали стариками, а улетали мальчиками, чтобы на Земле вновь состариться. Сеня даже опоздал тогда на смену, что с ним редко случалось.

   В кочегарке при поселковой больнице Сеня работает много лет. Народ на этой работе не держится из-за её сезонности, но Сеня прикипел, не уходит. В сменщиках у него вышедший на пенсию слесарь Ваганов и один из запивших футболистов (Веня), от которого ушла жена.

   Ваганов даёт пар больше умом, чем руками, а Венька – ломовик, на лопату налегает. Смены вообще-то проходят спокойно, за исключением открытия футбольного сезона, когда Вениамин напрочь исчезает. Старика Ваганова не трогают, остаётся Хаустов… В такие дни к Сениному дому подкатывает машина с красным крестом, из неё выходит главврач Аникин  и просит Сеню заступить на смену. Пока Сеня напяливает сапоги, Галька кричит Аникину про сверхурочные и профсоюз – она порядки знает. У главного на этот счёт заготовлено: «Галина Викторовна» и «товарища Хаустова мы поощрим», от которых Галька стихает. Никто с ней не обращается так вежливо, как Аникин, и кричит она больше для того, чтобы услышать, как её имя-отчество произносят. На почте –  Галька да Галька, а тут, пожалуйста, Викторовна. Сеня не любит ночные смены, но, увидев бьющийся в топке огонь, успокаивается. Огонь ему по душе, с огнём у него связаны видения, которые всякий раз посещают его.

   В огне Сеня летает. Забудется и летит. Над домами, речкой, огородами. Это у него навязчивое. Пересилить тот давний страх хочется. Радостно замрёт его сердчишко, ёкнет что-то мучительно-сладкое в груди, и вот он уже парит над землёй, как птица. Но вдруг спохватится, что он не птица, а всего лишь человек, и тогда его неудержимо потянет вниз, в чёрную бездну. Сеня помогает себе руками. Машет-машет ими, пока не очнётся. А очнётся, переживает свой полёт уже наяву. Проступаю очертания странного, похожего на треугольного змея, аппарата, и Сеня – под этим аппаратом, ухватившись за холодные поручни…

   И вот однажды…

   Однажды главврачу Аникину удалось выменять старое зубоврачебное кресло на тонкие дюралевые трубки. Он их не считал, посмотрел – много, в бумажном мешке – и запер кладовку. Трубки нужны были ему для парника на огороде. В кладовке хранилось ещё сто метров импортной водонепроницаемой ткани ярко-жёлтого цвета под названием «стилон», для чего – неизвестно. И вот всё это пропало. Только бутыль со спиртом не взяли.

   - Госимущество! – пилил Аникин короткой ручкой участкового Харитона, вызванного для расследования. Харитон, тридцатилетний сержант-верзила, слушал, наморщив лоб. Он привык иметь дело с шофёрами и сейчас больше доверял отполированному до блеска полосатому милицейскому жезлу, чем Аникину: хлопал им по голенищу, поправлял фуражку, прикрывал зевки.

   «Завхоз не мог, потому что на бюллетене», – выходил из себя главный. Он, разумеется, тоже не мог, дежурная сестра проработала двадцать пять лет. Остаются эти пройдохи кочегары: кладовка рядом с кочегаркой.

   - Не показатель,– скептически отозвался Харитон, осматривая кладовку. – Где вы были, к примеру, вчера в двадцать ноль-ноль?
   - Чево? – опешил Аникин.
   - А всё-таки?
   - Над диссертацией работал.
   - Кто подтвердит?
   - Жена; она читала в соседней комнате.
   - Не показатель. Вы могли спуститься и взять. Ключ только у вас, а окон в кладовке нет.

   Аникин, удивлённый тем, что Харитон научился рассуждать, качнулся коротким туловищем. «Чёрт с тобой, разбирайся сам!» Сержант усмехнулся и направился в кочегарку.

   «Наверно, Венька загнал и пропил», – размышлял Харитон, чавкая по грязи. Участковый представил тонкие, отдающие холодным блеском дюралевые трубки и облизнул сухие губы: отличный стеллаж для книг, а из этого «стилона» – палаточка, лучше не придумаешь. И зачем они больнице?

   На смене был Хаустов. Сержант поморщился, завидев смятую Сенину фигурку, и присел на выкрашенный в красную краску ящик с песком. Закурил. В кочегарке было тепло, пахло углём и нагретым железом. Сержант распахнул шинель. «Что, Хаустов?» – закричал он. Подбородок у Сени дрогнул, а глаза виновато забегали. «М-м-м», – замычал Сеня, показывая рукой в сторону больницы, но Харитон досадливо отмахнулся: «Работай уж». Он посидел с четверть часа, наблюдая за тем, как Сеня возится у топки, хотел сунуть окурок под крышку ящика, но, приученный к порядку (противопожарное имущество!), забрал окурок с собой. В ящике, стоило только поднять крышку, лежал и мешок с дюралевыми трубками, и рулон «стилона», прямо сверху, как нарисованные.

   - М-м-м? – замычал Аникин, изображая Сеню.
   - Сам ищи, – огрызнулся Харитон.
   - «Не показатель», – передразнил Аникин.

   Сержант прошёл мимо с независимым видом, жонглируя регулировочной палкой, взревел жёлтым мотоциклом  и помчался к старику Ваганову, чтобы от него уже к Вене (в таком порядке они живут). «Вряд ли Хаустов мог взять, – запальчиво рассуждал он, обдуваемый весенним ветерком, – Ваганов, кажется, – тоже, но Венька у меня не отвертится, я ему покажу, где раки зимуют». Он представил, как хватает Веньку с поличным и везёт к Аникину: получай и заткнись. Харитон слов на ветер не бросает.

   «А всё же зачем главврачу эти трубки? – тоскливо думал по дороге Харитон. – Если врач, так лечи, а то одно барахло на уме. Вылечил бы лучше Сеньку Хаустова, чем заикой его представлять. На месте Сени я бы всё у него переворовал», – мелькнула у Харитона весёленькая злая мысль.

   Участковый повидал и Веню, и старика Ваганова, но вернулся ни с чем. Ваганов: «Мне пенсии хватает, а работаю я, чтоб старуха дома не пилила»; Веню защитила жена: «Бутыль со спиртом цела – значит, не он». Составили акт, и Харитон не без ехидства заметил главному, что не пропало ничего медицинского, а взяли чёрт знает что, словно конфисковали. Аникин не расслышал или сделал вид… На том и кончилось.

   Подоспел июнь, кочегаров, как обычно, уволили до сентября и о пропаже забыли. Меж тем с Сеней Хаустовым творились странные вещи. Однажды Аникин, возвращаясь с дежурства, был поражён видом огромной, пролетевшей над ним птицы. Санитарный рафик неторопливо плыл по ночному посёлку, Аникин дремал у боковой двери, как вдруг зловещая тень кинжалом скользнула по капоту и скрылась в картофельной ботве. «Ы-ы», – вцепился  Аникин в шофёра, но тот пожал плечами. Аникин не мог ошибиться: гигантская птица, оттолкнувшись от Сениной крыши, пересекла дорогу и улетела в огороды. Аникин, выйдя из машины, поозирался, но больше, чем на три шага, от раскрытой дверцы отойти не рискнул.

   Ещё раньше Галька заметила, как Сеня запускал большого треугольного змея. Змей тянул в высоту, а Сеня подвязывал к бечёвке различной тяжести камни. Галька жаловалась на работе, что Сеня не пускает её в баньку; запрётся, как сыч, и целыми днями визжит напильником. «Напильником ли?  - смеялись почтальоны. – Смотри, проморгаешь мужика». Галька не знала, на что и подумать. Отбился Сеня от рук, хотя и грядки политы, и картофель окучен.

   Одно из июльских воскресений посёлок готовился прожить как обычно: женщины – за морошкой, ребятня – купаться на реку, а мужчины – к стадиону, где разминались перед игрой футболисты. Никто не обратил внимания на прошмыгнувшего во двор строящейся высотки щуплого человечка с длинным предметом в чехле. Каждый был занят своим в этой нескончаемой жизни.

   И вдруг не то вопль, не то возглас повис в воздухе: кто-то первый увидел ослепительно-жёлтый треугольник в голубом небе и сжавшийся чёрный комок под ним. Дельтаплан, теряя высоту, проплыл над бегающими футболистами, над белыми пятнами загорающих у реки и готов был врезаться в перепаханное на противоположном берегу поле, но попал в восходящий воздушный поток и набрал высоту. Его отнесло к старому кирпичному заводу, где он стал снижаться сначала плавно, потом резко, а тут и футбольное поле рядом. Уже можно было различить человека, лежащего животом на перекладине, и игроки вместе с болельщиками побежали к дальним воротам, но дельтаплан накренился, скользнул вдоль берега навстречу спасительному восходящему потоку, и вновь был поднят им.

   Стало ясно, что прилетевший – человек опытный, он умеет управлять аппаратом и быстро не сдастся, в смысле – не сядет. Горохом высыпали жители на шоссе; шофёр пригородного автобуса из-за скопления народа принуждён был остановиться. Серебристо-жёлтый треугольник с чёрной прилепившейся «мухой» на этот раз поднялся высоко.

   По посёлку прошёл ропот. Закрытые домами люди по выкрикам, беготне почувствовали неладное. Аникин, собиравший клубнику на грядке, поспешил в больницу.

   Через несколько минут санитарный рафик, завывая, мчался к скопившемуся на шоссе народу. Туда же подъехал с болтающимся на правой руке полосатым жезлом Харитон.

   Главврач и участковый, переглянувшись, уставились в небо. Вокруг разглагольствовали о том, что пассажир маленький, а змей большой, потому и не падает. Разочарованный Аникин готов был уехать, но внезапная догадка осенила его.

   - Заика! Больше некому! – протиснулся он к Харитону.
   Харитон с улыбкой на лице таращился в небо.
   - Заики не кричат, а он… Послушай.
   Сверху доносились радостные вопли.
   - Составляй акт, сержант.
   - Разве что на войну, – ответил Харитон, поправляя жезлом фуражку. – Спишем подчистую.
   - Не понял: какую войну?
   - Ту, что Сенька победил; на это бумаги не жалко.
   - Кричи, Хауст, кричи, – поддержали наконец узнавшие Сеню мужики, – накопил, поди, за сорок лет голоса!